Как автор к экзамену готовится

      Я сидела в приёмной Института Человекознания, сжимая в руках новенький блокнот. Моя первая стажировка. Говорили, мне дадут в наставницы двух ведущих специалисток: Психологию и Социологию.       Они вошли в комнату одновременно. Две женщины оказались настолько похожие, но при этом разные, что я растерялась, глядя то на одну, то на другую.              — Ну, здравствуй, стажёр, — улыбнулась одна, поправляя шарф. — Я – Психология. А это моя сестра – Социология. И нет, мы не двойняшки, хотя нас часто путают.              Вторая, в строгом платье с карманами, полными графиков и опросных листов, заговорила:       — У нас всего один день, чтобы ты понял а, кто мы такие и чем заняты в структуре науки. Пойдём.              Они вывели меня в широкий коридор, где на стенах висели карты и схемы, а в конце светились два огромных окна.       Социология подвела меня к левому. Оттуда был виден многолюдный проспект. Тысячи людей сливались в потоки, образовывали пробки, очереди и группы.              — Смотри, — сказала она, протягивая мне бинокль. — Это мой объект. Общество. Социальная реальность. Я смотрю на него, как на систему связей. Видишь, как вон те люди в плащах образовали что-то вроде временного клуба по интересам на остановке? А вот двое спорят – между ними нить напряжения.              Я пригляделась. Бинокль и правда проявлял между людьми разноцветные нити. Над ними были пометки: связи, статусы и роли.              — Но я не умею смотреть сразу на всё, — продолжила Социология. — Поэтому у меня есть предмет – то, что именно я ищу в этом огромном объекте. Мне нужны закономерности. Сегодня я фиксирую, как рождается группа и почему в ней выделяется лидер.              Она достала планшет и показала мне свои записи.              «09:05 – возникла очередь. Появился формальный лидер. Семьдесят процентов людей подчинились его жесту. Феномен конформности».              — Это моя первая, описательная функция. Просто фиксация социальных фактов, но я обязана идти дальше. Включаю объяснительную функцию: почему лидер появился? Потому что в неопределённой ситуации люди ищут того, кто возьмёт на себя ответственность. Вебер назвал бы это харизматическим лидерством, а Дюркгейм сказал бы, что я фиксирую «социальный факт» - нечто, что существует вне индивида и принуждает его.              — Чёт я запуталась. Кто такие Вебер и Дюркгейм? И что значит «феномен конформности»?              — Ох… — Социология покосилась на Психологию. — Давай распутываться. Представь, что наука – это долгий разговор сквозь века. У нас есть великие предшественники. Когда я говорю «Вебер» или «Дюркгейм», я ссылаюсь на них так же, как ты могла бы сослаться на слова своей первой учительницы: «Как говорила Светлана Геннадьевна…»              — Это понятно, кто они такие?              Социология подошла к стене и включила проектор. На экране появились два мужских портрета. Оба были с густой бородой, но у второго на переносице сидели очки.              — Макс Вебер, — она указала на первый портрет, — немецкий социолог, который учил нас понимать смысл человеческих действий. Именно он ввёл понятие «харизматичное лидерство». Харизма – это особый дар, сила личности. Помнишь, я сказала, что лидер в очереди появился, потому что люди ищут того, кто возьмёт ответственность? Вебер объяснил бы так: лидер обладает харизмой, и в неопределённой ситуации люди добровольно признают его право вести. Он не назначен, не выбран, но его личная энергия заставляет других слушаться.              Она показала на второй портрет.              — Эмиль Дюркгейм. Французский социолог. Один из отцов-основателей. Он научил нас видеть «социальные факты». Это такие штуки, которые существуют вне отдельного человека, но управляют его поведением. Вот, к примеру, ты заходишь в чужой храм, снимаешь шапку и говоришь шёпотом, хотя тебе никто не приказывал. Это не твоя личная идея, а социальный факт – норма, которая давит на тебя снаружи. Когда я наблюдаю за очередью и вижу, что люди подчиняются лидеру, я фиксирую тот же тип явления: социальный факт – «подчинение авторитету» существует вне этих конкретных людей, но заставляет их действовать определённым образом. Смекнула?              — От части… так что там по этому, феномену…              — Конформности, — подхватила Психология.              — Да, по феномену конформности, — повторила я.              — Это уже наш общий, пограничный термин. Социология видит его в массе, а я – в голове отдельного человека.              Психология схватила нить мужчины в плаще, стала разглядывать её под микроскопом, а после подозвала меня. Я взглянула в окуляр.              — Ты видишь внутри него сейчас две вещи, — сказала она. — Одна – его личное желание: он хочет промолчать и остаться в стороне. Но видишь второй, красный, пульсирующий импульс? Это страх быть отвергнутым группой. Вот эти две силы борются. В итоге красный импульс побеждает и человек делает то, что делают все, хотя внутренне не согласен. Это и есть конформность. Простыми словами: изменение поведения или мнения человека под давлением группы – реальным или воображаемым.              Социология добавила:              — В моём бинокле это выглядит как нити, которые связывают всех членов группы в единый рисунок. Я фиксирую: из десяти человек семь подчинились лидеру в течение минуты. Это конформное поведение. Соломон Аш ещё в прошлом веке ставил опыты: люди в группе готовы называть чёрное белым, если так говорит большинство, даже когда их собственные глаза видят обратное. Конформность – это клей для любой группы, но иногда он душит свободу.              — О, это запомнить проще, чем биографию Дюркгейна и Вебера.              — Дюркгейма, — поправила Социология.              — Ну да, Дюркгейма… Так зачем тебе это в отчёте?              — Потому что семьдесят процентов присутствующих починились жесту лидера, изменив своё поведение под давлением групповой нормы. Согласно Веберу, это харизматическое лидерство, а, согласно Дюркгейму, я фиксирую социальный факт – внешнюю силу, предписывающую поведение индивиду.              — А я бы добавила, — подхватила Психология, — что внутри эти люди испытывают тревогу, и конформность для них – неосознаваемый защитный механизм. Как сказал бы Фрейд, идентификация с агрессором, но это уже для следующей лекции.              Я записала в блокнот:              Вебер – харизматическое лидерство.       Дюркгейм – социальные факты (правила вне нас).       Конформность – подчинение давлению группы.              — Теперь поняла? — спросила Социология.              — Частично, — честно сказала я. — Но надеюсь в процессе смекну.              — Давай повторим… — вздохнула Социология. — Мои первые две функции?              — Наблюдательная и описательная?              — Описательная и объяснительная, балбеска.              — Я пыталась.              — Ещё раз. Какие у меня первые две функции?              — Описательная и объяснительная.              — Отлично. Третья – прогностическая. Я пишу в отчёт: «Если лидер задержится в этой роли более часа, группа структурируется и начнёт сопротивляться внешнему вмешательству с вероятностью восемьдесят процентов». Я предсказываю.              Психология тронула меня за плечо.              — А теперь моё окно.              Она подвела меня к правому. Там была комната и в ней сидел всего один человек – тот самый, который только что подчинился лидеру в очереди. Я узнал его по плащу.              — Мой объект – психика, — сказала Психология, протягивая мне странный прибор, похожий на тот, что у Социологии, но поменьше. — Субъективный мир этого человека. Но я не могу охватить всю психику разом, она как океан. Я выбираю предмет, и мой предмет – факты, закономерности и механизмы психической жизни.              Я робко заглянула в окуляр и обомлела. Внутри человека плыли образы, воспоминания, пульсировали нити страха и лучики любопытства. Я увидела, как мысль пробежала в лобной доле, как эмоция зажглась миндалевидным телом.              — Что ты видишь? — спросила Психология.              — Синий комок… он то ли дрожит, то ли пульсирует…              — Это тревога. Сейчас я описываю факт: «Субъект испытывает тревогу в ответ на социальный стимул». Это описательная функция.              — А почему она возникла?              — Хороший вопрос. Это уже объяснительная функция. Я обращаюсь к теории: возможно, это условный рефлекс, как учил Павлов. А, возможно, глубинный защитный механизм – вытеснение, как сказал бы Фрейд.              Я глубоко вздохнула и потёрла переносицу. Чувствую себя тупой.              — Опять имена… Кто такие Павлов и Фрейд? И что значит условный рефлекс и глубинный механизм? К тому же, ты назвала две функции, как у Социологии – описательная и объяснительная. Они у вас одинаковые?              Психология улыбнулась и села на подоконник, положив ногу на ногу. Социология отошла в сторону.              — Прости, что снова имена, — сказала Психология. — Но без них никак. Ты же не спрашиваешь, кто такие Леонардо или Ван Гог, когда учишься рисовать. Мы ссылаемся на них, потому что они открыли двери, в которые мы теперь ходим каждый день.              Она вытянула из кармана колокольчик.              — Павлов и условный рефлекс. — она протянула его мне. — Позвони.              Я послушно звякнула. Ничего не произошло.              — А теперь представь, что каждый раз, когда звонит этот колокольчик, я даю тебе кусочек лимона. Кислый-кислый. Через пять повторов, когда ты снова услышишь звон, у тебя потекут слюнки. Лимон не нужен. Твой организм уже ответил. Это и есть условный рефлекс. Это приобретённая реакция, которую открыл русский физиолог Иван Павлов. Он экспериментировал с собаками, но принцип работает и у людей. Когда наш испытуемый в окне слышит возглас лидера, который когда-то в детстве предвещал наказание от строгого отца, его тело запускает тревогу. Звонок – и слюна. Лидерский оклик – и тревога. Условный рефлекс. Поняла?              — То есть это просто выученная реакция?              — Именно. Стимул – реакция.              — А Фрейд тут каким боком?              — Представь старый дом. В подвале заперт сундук с неприятными воспоминаниями, которые хозяин дома не хочет видеть: стыд, боль, страх. Он выбросил ключ и сделал вид, что подвала нет, да вот сундук имеет такую силу, что давит на фундамент, и от него идут трещины. Иногда по ночам из подвала доносятся звуки. Это вытеснение – один из защитных механизмов психики, открытых австрийским врачом Зигмундом Фрейдом. Психика выталкивает в бессознательное то, что слишком страшно или неприятно, но вытесненное не умирает. Оно управляет нами исподтишка. Наш испытуемый в окне может искренне не помнить, чего боится, но помнит его тело, и оно выдаёт тревогу.              Она придвинула ко мне свой планшет. Там было записано:              «Субъект: тревога – возможно, условный рефлекс (Павлов). Возможно, вытесненный материал (Фрейд). Функция объяснительная: связываю факт с теорией».              Я нахмурилась:              — Вот, да, на счёт функций…              Социология недовольно фыркнула.              — Думаешь, мы экономим термины?              — Есть такое.              — Нет, смотри. — она подошла ко мне, взяла мои руки и повернула одну ладонью вверх, а другую – ладонью вниз. — По форме функции одинаковы – описать, объяснить, спрогнозировать. Но применяем мы их к разным объектам и разным предметам. Я описываю факты социальной жизни: лидерство, конформность. Психология описывает факты психической жизни: тревогу, мысль, сновидение. Мы обе объясняем, но я обращаюсь к Веберу или Дюркгейму, а она – к Павлову или Фрейду. Мы обе прогнозируем, но я – поведение группы, а она – поведение индивида.              Психология снова взяла колокольчик:              — Подумай, стажёр. Если ты опоздаешь на стажировку, я предскажу, что у тебя вырастет тревожность и ты начнёшь просыпаться за час до будильника. Это моя прогностическая функция, основанная на законах индивидуальной психики. А Социология скажет: «Если опоздания станут нормой в твоей группе стажёров, то в коллективе разовьётся субкультура необязательности». Это её прогноз, основанный на законах социальной динамики. Одно действие – два прогноза, и оба верны.              Я вздохнула, взяла ручку и блокнот:              Павлов – условный рефлекс (выученная реакция на стимул).       Фрейд – вытеснение (защитный механизм: неприятное в бессознательное).       Функции у психологии и социологии одинаковы по названиям, но применены к разным объектам и с разными теориями.              — Послушайте, — сказала я, закрывая блокнот. — А где Фрейд брал своих пациентов? И почему он вообще решил, что есть бессознательное?              Психология улыбнулась шире.              — О, это длинная история, стажёр. Но если коротко: к нему приходили люди со странными симптомами, которые не имели физической причины. Паралич руки – а нерв цел. Слепота – а глаз здоров. Фрейд решил, что причина в психике, причём в той её части, которую сам человек не осознаёт. Он назвал это бессознательным. И начал искать методы, как туда заглянуть. Например, сновидения, оговорки и свободные ассоциации. Но это тема для отдельного разговора.              — Боюсь, я сейчас опять засыплю вас вопросами…              — На то ты и стажёр, — хором сказали сёстры.              Я встала, заглянула в одно окно, затем – в другое. Слева – безликий элемент толпы, подчинившийся лидеру. Справа – вселенная со своей болью. Что из этого правда?              — Послушайте, — сказала я. — Вы показываете мне одного и того же человека, но объясняете по-разному. У тебя, Социология, он подчинился, потому что такова групповая динамика. У тебя, Психология, потому что внутри у него детский страх. Кто из вас прав?              Сёстры переглянулись.              — Разумеется, я! — сказала Социология. — Поведение человека детерминировано социальной структурой!              — Нет, я! — возразила Психология. — Ты игнорируешь внутренний конфликт, а он первичен!              Они начали спорить.              — Подождите! А что, если посмотреть через оба окна разом?              Сёстры замерли. Обменялись инструментами. Заглянули в оба окна.       Внутренняя тревога – психика, и давление толпы – социум, переплетались. Социальная ситуация разбудила старую личную травму. Лидерство одного человека в толпе поддерживалось его подавленной потребностью во власти. Две реальности слились.              — Вы изучаете разное, — сказала я. — Психику и общества. У вас разные предметы: механизмы психики и социальные закономерности. Но в живом человеке они неразделимы. Вы – две смежные науки, и в структуре современного знания должны стоять рядом, а не спорить.              Они с недоумением покосились на меня.       Я оставила их наедине и поплелась к выходу, перечитывая свой блокнот. Добавила последние записи:              Объект психологии – психика.       Объект социологии – социум.       Предмет психологии – факты, закономерности и механизмы психической жизни.       Предмет социологии – закономерности функционирования социальных общностей и групп.       Функции: описать, объяснить, спрогнозировать.