Мое солнышко

Глава 16. Месячные и друзья

Ночью у Полины начались месячные. Она проснулась с ноющей болью внизу живота и поняла, что день будет дерьмовым. В детдоме из средств гигиены выдавали только дешёвые прокладки толщиной с матрас, которые протекали за час и натирали так, что хотелось выть. Обезболивающего не было — у медсестры вечно «кончилось в прошлом месяце, ждём поставку». Полина скрутилась калачиком на койке, прижимая к животу плюшевого медведя, и тихо ненавидела весь мир. А потом вспомнила про карту. Чёрная кредитка Барса лежала в кармане толстовки. Она ни разу ею не воспользовалась — просто носила с собой, как талисман. Но сейчас низ живота выкручивало так, что гордость отступила. Полина оделась, сунула карту в карман джинсов и, сгорая от стыда, пошла в ближайший супермаркет. В женском отделе она зависла на десять минут. Глаза разбегались — тонкие, ультратонкие, с крылышками, без, ночные, дневные, с алоэ, с ромашкой… Она никогда не покупала ничего дороже пачки самых дешёвых. Рука дрогнула, и она взяла упаковку хороших — тех, что рекламируют по телевизору. Потом ещё обезболивающее. Потом шоколадку, потому что Дима однажды сказал: «Когда у тебя болит — ешь шоколад». На кассе она зажмурилась, приложила карту и почти не дышала, пока терминал пиликал. Оплата прошла. Она купила прокладки с кредитки самого опасного парня в городе. И почему-то от этой мысли стало смешно и тепло одновременно. Телефон пиликнул через минуту. Сообщение от банка Барсу. Она ждала вопроса — «что купила?» или «наконец-то!». Но вместо этого пришло короткое: Барс: Умница. Я горжусь тобой. А через час он приехал. Но не один. Полина выглянула в окно и обомлела: у ворот детдома, рядом с чёрной тачкой Барса, стояла ещё одна машина — ярко-красная, и из неё выгружалась целая компания. Высокий брюнет с татуировками — это Дима, понятно. Рядом с ним — здоровенный парень с бицепсами и добродушным лицом. Чуть поодаль — ещё один, с открытой улыбкой, который тут же начал что-то рассказывать. Две девушки: одна с идеальной укладкой и выражением лица «я королева, вы — пыль», вторая — заводная брюнетка, которая активно жестикулировала. И ещё один парень, чуть позади, которого Полина узнала — Егор Власов, парень Малиновской. Дима поднял голову, нашёл её окно и махнул рукой: выходи. Полина натянула его толстовку, пригладила волосы и на ватных ногах вышла во двор. Сердце колотилось где-то в горле. — Знакомься, — сказал Барс, притягивая её к себе за талию. — Это Вал. Это Лёха. Это Дилара. Лику ты уже заочно знаешь. А это Егор. — Очень приятно, — пролепетала Полина, и тут же была сграбастана в объятия Диларой. — Какая ты маленькая! — восхитилась та. — Барс говорил, но я не представляла! — Дай посмотреть, — Лика отодвинула Дилару и оглядела Полину с ног до головы, как произведение искусства на аукционе. — Брови — хорошо. Волосы — шикарные, но надо увлажнять. Фигура — отличная, но мы её оденем лучше. Глаза — да, я понимаю, почему Барс с ума сошёл. — Малина, не пугай её, — рыкнул Барс. — Я не пугаю, я оцениваю. Для шопинга. Мы же готовим из неё конфетку, забыл? Лёха и Вал подошли по очереди. Лёха просто улыбнулся и сказал: «Привет. Мы рады наконец познакомиться». Вал пожал ей руку своей огромной лапищей и добавил: «Если что — мы теперь твоя охрана. После Барса, конечно». Егор кивнул с дружелюбной ухмылкой: «Я слышал, ты любишь самолёты. У меня дядя пилот. Могу экскурсию устроить». Полина заморгала, не веря своим ушам. Они все знали о ней. Знали про самолёты. Знали про всё. Они расселись на старой лавочке под липами. Дилара и Лика о чём-то спорили, Вал с Лёхой обсуждали мотоциклы, Егор травил анекдоты. Полина сидела рядом с Димой и чувствовала, как её наполняет странное, забытое чувство. Принадлежность. Её приняли. Сразу. Без вопросов. Но через полчаса она поморщилась. Боль снова скрутила низ живота — резко, остро. Она сжала зубы и попыталась сохранить лицо, но Барс заметил. Мгновенно. — Опять? — тихо спросил он. Она кивнула, кусая губу. — Цикл не сбился, да? — он говорил едва слышно, только для неё. — Всё так же, по расписанию. — Да, — выдохнула она. Он притянул её к себе, усаживая боком на своё бедро, и положил широкую ладонь на низ её живота — прямо поверх толстовки. Тепло его руки просочилось сквозь ткань, и боль чуть отступила. — Бедный животик, — прошептал он ей на ухо. — Месячные — это пиздец, да, маленькая? — Ты что, при всех… — она дёрнулась, оглядываясь на компанию, но никто не смотрел. Лика демонстративно показывала что-то в телефоне Диларе, Вал закуривал, Лёха копался в бардачке. — Никто не слышит, — он поцеловал её в висок и чуть надавил ладонью, согревая. — У меня у самого вечно тут стреляли сигареты, пока тебя не было. Теперь вот — у тебя месячные. Меняемся. — Идиот, — фыркнула она, но благодарно прижалась к нему, расслабляясь в его руках. — Помнишь, как раньше? Ты лежала у меня дома, скрутившись, и я грел тебе живот, пока ты материла природу. Ты тогда сказала, что мои руки — лучшее обезболивающее. — Помню. Ты ещё сказал, что если бы мог, сам бы за меня это пережил. — Я и сейчас могу. В смысле — не пережить, но… — он запнулся на пошлой шутке и вдруг просто закончил: — Я рядом. Всегда. Полина уткнулась носом в его плечо. Боль отступала — не только от тепла, но и от осознания: он помнит. Он помнит её цикл, её боли, её привычки. Он помнит всё. И его друзья, только что сидевшие рядом, стали чуть ближе. Не чужие. Свои.