Дневник

Отношения Минхо и Джисона длились пять лет. Последние четыре из них они жили вместе — сначала в крошечной студии с окнами во двор, потом в этой просторной двушке с видом на парк. Когда-то Минхо просыпался от того, что Джисон щекотал его за ухом, сворачивался клубком у него на груди и шептал: «Ещё пять минут». А теперь он даже не помнил, когда в последний раз чувствовал тепло чужого тела рядом. Их дом перестал быть общим. Теперь это просто место, где пересекаются траектории двух почти чужих людей. Всё началось незаметно. Как трещина на стекле: сначала её нет, а потом она уже расползается во все стороны, и ты не можешь вспомнить — где был тот самый первый удар. Может, та ссора из-за немытой кружки? Или когда Минхо впервые задержался на работе на три часа, даже не предупредив? Или когда Джисон ушёл в субботу утром и вернулся только в понедельник, а на вопрос «где ты был?» просто пожал плечами? Сейчас они почти не разговаривали. Иногда Минхо ловил себя на мысли, что с курьером из доставки он общается чаще и теплее, чем с человеком, которого когда-то называл своим домом. Сегодняшняя ночь не отличалась от предыдущих. Минхо вернулся далеко за полночь — коридоры уже спали, только холодильник тянул свою бесконечную песню. Он машинально прошёл на кухню, налил стакан воды из графина. Холодная жидкость обожгла горло. Он не посмотрел, нет ли на столе чьей-то забытой тарелки — Джисон иногда ел в два часа ночи, оставляя после себя россыпь крошек. Минхо уже не проверял. И не злился. И не хотел замечать. Он направился в спальню за чистой одеждой. Включил свет — тусклую верхнюю лампу, потому что ночник на тумбочке Джисона перегорел ещё месяц назад, и никто его не заменил. Джисон заерзал. Свернулся ещё плотнее, с головой зарылся в одеяло, как ёжик, который прячется от всего мира. Ни звука. Ни «доброй ночи», ни «где ты был», ни даже усталого вздоха. Минхо молча вытащил из шкафа чёрную толстовку и свежие боксеры. Вышел. Закрыл за собой дверь спальни — не громко, но с каким-то окончательным щелчком. Душ был привычным ритуалом очищения не только от пота и усталости, но и от пустоты дня. Горячая вода стекала по лицу, и он думал о том, что завтра снова будет то же самое. Отчёты. Пустой офис после полуночи. Дорога. Этот безмолвный дом. Потом он сидел на диване в гостиной, накинув на мокрые ещё волосы полотенце. Ноги затекли. Он протянул руку к журнальному столику — пульт всегда лежал здесь. Между пультом от кондиционера и зажигалкой. Не нашел. Потыкал пальцем в диванные подушки. Заглянул под сиденье. Почесал затылок — раздражение начало подниматься откуда-то из солнечного сплетения. Ему просто хотелось включить телевизор, не слышать голосов (своих или чужих), а просто смотреть на мелькание картинок, пока глаза не начнут слипаться. Но пульт, как назло, исчез. — Чёрт — выдохнул он в пустоту. Минхо встал и начал методично обыскивать полку. Там, внизу, за стопкой старых журналов и парой одиноких батареек, пальцы нащупали что-то непривычное — не пластик, не бумагу. Он вытащил предмет. Это была небольшая чёрная тетрадь. Кожаная обложка, потёртая по краям, без единой надписи. Довольно тяжёлая для своего размера. Минхо никогда не видел её раньше. Или видел, но не придавал значения? Джисон любил такие вещи — красивые, немного мрачные, с секретом. Он сел обратно на диван, перевернул тетрадь в руках. Зачем-то провёл пальцем по корешку. Открыл первую страницу. И замер. Почерк Джисона. Мелкий, нервный, с наклоном влево. Слишком знакомый и одновременно чужой в этой холодной тишине их общей квартиры. Это был личный дневник. Минхо понял это до того, как прочитал хотя бы одно слово. Понял по тому, как ровно были расчерчены поля, по тонкой гелевой ручке, которая пахла чем-то сладким — малиной? — этот запах Джисон обожал несколько лет назад. Понял по дате в правом верхнем углу. Его ладонь дрогнула. Он знал, что не должен этого читать. Но он так давно ничего не знал о человеке, который спит сейчас в соседней комнате под одеялом с головой. — Продолжай. Я готов — прошептал он сам себе и перелистнул страницу. **** — 1 марта 2019 года. Сегодня я увидел его впервые. Мы стояли на перемене, я болтал с Чонином у окна, и вдруг дверь в соседний класс открылась. Оттуда вышел парень. Чёрная толстовка, волосы падают на глаза, идёт не спеша, будто весь мир принадлежит ему. А когда он поднял голову... боже. Его глаза. Они такие красивые. Он похож на котёнка с зелёными глазами — хотя у него карие. Но если посмотреть под солнцем, можно заметить, как они светлеют, и там смешивается янтарный и зелёный, так красиво. Так невероятно красиво, что у меня перехватило дыхание. Чонин что-то говорил, а я не слышал. Я просто смотрел. Этот парень такой красивый. Интересно, его волосы такие мягкие, как кажутся? Хочу их потрогать. Хочу подойти. Хочу узнать его имя. Я всегда верил в любовь с первого взгляда, но не думал, что со мной и вправду такое произойдёт. Интересно, увижу ли я его завтра? Надеюсь, да. Очень надеюсь. --- — 2 марта 2019 года Увидел! Он снова был в коридоре! Я специально вышел пораньше, придумал сто оправданий, просто чтобы пройти мимо его класса. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно на другом конце школы. Он стоял у стены, листал что-то в телефоне. Я прошёл мимо. Он не посмотрел. Я развернулся и прошёл ещё раз. Тоже нет. Чонин сказал, что я псих. Может быть. Но я не могу перестать о нём думать. --- — 5 марта 2019 года Я узнал его имя! Узнал! Его зовут Минхо. Ли Минхо. Он учится на класс старше. Я спросил у учителя физкультуры (пришлось соврать, что он мой двоюродный брат и я ищу его, чтобы передать ключи). Учитель поверил! Минхо. Минхо-хён. Как красиво звучит. Буду называть его так мысленно, пока не решусь подойти. Сегодня я поймал себя на том, что написал его имя на полях тетради по математике. Семь раз. Потом зачеркнул. Потом снова написал. Я влюблён. Безнадёжно. --- — 15 марта 2019 года АААА ОН ПОСМОТРЕЛ НА МЕНЯ. Я не шучу. Я не придумываю. Сегодня случилось то, чего я ждал две недели. Я стоял у автомата с водой, пытался достать бутылку (заклинило, как назло), и вдруг кто-то протянул руку поверх моей и нажал на кнопку. Бутылка упала. Я обернулся. Это был он. Минхо. Он смотрел на меня. Прямо в глаза. Улыбнулся. Такая лёгкая, чуть насмешливая улыбка, как будто я смешной и милый одновременно. Подошёл ближе — боже, он такой красивый, я просто заворожённо смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Рот открылся, а звука нет. Ничего. Полный провал. Наверно, я выглядел очень глупо. Стоял с открытым ртом, смотрел на него как баран на новые ворота. Он усмехнулся. И потрепал меня по голове. ПОТРЕПАЛ. ПО. ГОЛОВЕ. У меня сердце ушло в пятки. Или в горло. Или вообще покинуло моё тело. Я наверняка весь уже красный, от кончиков ушей до шеи. Но он такой красивый, что я не могу отвести взгляд. Даже когда горишь от смущения, даже когда хочется провалиться сквозь землю — я всё равно не могу перестать на него смотреть. Он ничего не сказал. Просто улыбнулся и ушёл. А я стоял у автомата, наверное, ещё минуты три. Потом схватил бутылку и побежал в туалет, потому что мне казалось, что лицо сейчас загорится. Я люблю его. Я точно люблю его. --- — 17 марта 2019 года Минхо-хён знает моё имя. Я не знаю, откуда. Может, спросил у кого-то. Может, просто услышал. Сегодня в столовой он окликнул меня: «Эй, Джисон». Просто «Эй, Джисон». Как будто мы знакомы сто лет. Как будто это нормально — знать, как меня зовут. Я чуть не подавился рисом. --- — 20 марта 2019 года Я не могу поверить, он что, ухаживает за мной?! Аааа, я так счастлив. Он смотрит на меня, он треплет меня по голове, хоть и дразнится, но боже у него такая красивая улыбка, как же он красив. --- — 22 марта 2019 года Сегодня он ждал меня после уроков. Просто стоял у выхода, прислонившись к стене, и ждал. Когда я вышел, он сказал: «Пошли, провожу». Я спросил: «Куда?». Он посмотрел на меня как на ребёнка: «Домой, куда ещё». Мы шли молча. Я боялся открыть рот, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость. А он вдруг взял меня за руку. Просто так. Переплёл наши пальцы и пошёл дальше, будто это самое обычное дело. Я смотрел на наши руки и не верил своим глазам. У моего дома он отпустил мою ладонь, потрепал по голове (снова!) и сказал: «Завтра увидимся, котёнок». КОТЁНОК. Он назвал меня котёнком. Я зашёл в подъезд, прислонился к стене и сполз на пол. Сердце выпрыгивало из груди. Я сидел в подъезде минут десять, улыбался как дурак и гладил свою руку, которую он только что держал. Мама спросила, почему у меня такое счастливое лицо. Я сказал, что получил пятёрку. Я соврал. Я получил не пятёрку. Я получил его. --- — 25 марта 2019 года Мы обменялись номерами. ОН ПЕРВЫЙ ПОПРОСИЛ. Сегодня на большой перемене он подошёл, вытащил мой телефон из кармана моей же куртки (откуда он знает, какой карман?!), набрал свой номер и сказал: «Теперь пиши мне. Каждый день». Каждый день. Я готов писать ему каждую минуту. Каждую секунду. Вечером я отправил ему «Спокойной ночи». Он ответил через три минуты: «Спи, котёнок. Завтра увидимся». Я не спал до двух ночи. Просто смотрел на экран и перечитывал. --- — 2 апреля 2019 года ААААА ОН ОБНЯЛ МЕНЯ!!! Сегодня был дождь. Ливень. Настоящий потоп. Я забыл зонт, бежал к выходу, промок до нитки, и вдруг кто-то накрыл меня своей курткой сверху. Минхо. Он стоял под своим зонтом, скинул куртку мне на плечи и сказал: «Иди уже, маленький». Я хотел сказать «спасибо». Вместо этого я просто вцепился в него. Обнял. Прямо под дождём, посреди школьного двора. Он такой тёплый. От него так вкусно пахнет — чем-то древесным и немного сладким. Я так вцепился в него, что когда он хотел отстраниться, я случайно всхлипнул и сильнее к нему прижался. На что Минхо усмехнулся и назвал меня котёнком — опять! — и сказал: «Ладно, стой, сколько хочешь». Я чуть не разрыдался прямо там, под дождём. Ну почему он такой красивый?! --- — 8 апреля 2019 года Он пригласил меня к себе. Не так, как вы подумали. Просто мы гуляли после школы, начался дождь (опять этот дождь, он становится моим любимым явлением природы), и Минхо сказал: «Погнали ко мне, тут недалеко». --- — 10 апреля 2019 года Он ещё и добрый. Я думал, что красота и доброта редко сочетаются в одном человеке. Я ошибался. Вчера мы шли из школы, и он заметил маленького котёнка. Серый комочек мок под дождём у стены, дрожал и жалобно пищал. Минхо остановился, посмотрел секунду, потом молча снял рюкзак, достал оттуда свою запасную толстовку (я даже не знал, что он носит с собой запасную толстовку!), завернул котёнка и понёс его домой. К СЕБЕ ДОМОЙ. Я был рядом, и потому меня он тоже пригласил. Мы с котёнком сидели у него в квартире, оба мокрые и несчастные, а он сушил нас. Сначала котёнка — феном, представляете? Аккуратно, на тёплом режиме, чтобы не обжечь. Потом меня — полотенцем, ворча, что уши у меня огромные и из них течёт вода. Потом он накормил нас. Котёнку налил молока в блюдце, мне сделал рамен. Напоил чаем. Какой же он хороший. Когда котёнок уснул сытый и довольный — свернулся клубочком на толстовке Минхо и засопел — Минхо сел рядом со мной. Прямо на пол. Придвинулся так близко, что наши плечи соприкоснулись. «Дождь всё ещё идёт — сказал он. — Смотри». Я посмотрел в окно. Дождь лил стеной. «Я не отпущу тебя в такой ливень — добавил он спокойно, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Оставайся. Посмотрим кино». Я растаял. БОЖЕ, ОТОДВИНЬСЯ ОТ МЕНЯ, ДЯДЯ, ТЫ СЛИШКОМ ГОРЯЧИЙ. Я не выдержу. Мы сидим почти вплотную, он ещё и положил мою голову к себе на плечо, а рукой обнимает за талию. ААААА, я не могу, я сейчас усну. Я уже засыпаю. Он пахнет так вкусно, и его рука такая тяжёлая и тёплая, и мне так спокойно, как не было никогда в жизни. Вот именно такие чувства я испытывал, пока этот демон-искуситель держал меня у себя в плену! (Я хочу оставаться в этом плену вечно.) --- — 15 апреля 2019 года Котёнка оставили. Минхо назвал его Дуни. Когда я спросил, почему, он пожал плечами и сказал: «Просто подошло». Теперь у нас троих есть секрет — мы спасли маленькую жизнь. Когда Минхо смотрит, как Дуни ест, его лицо становится таким мягким... совсем не таким, как в школе. В школе он часто выглядит серьёзным, даже холодным. А дома — дома он другой. Я хочу быть одним из тех, кто видит его дома. Всегда. --- — 25 апреля 2019 года Кажется, он собирается меня поцеловать. Я не уверен. Но сегодня мы снова остались у него. Дождей не было, просто он сказал: «Не хочу, чтобы ты уходил». Мы сидели на диване, смотрели фильм, и он несколько раз смотрел на мои губы. Я заметил. Я краснел каждый раз, притворялся, что смотрю в экран, но периферийным зрением видел его взгляд. Он не поцеловал. Но я чувствую — скоро. Это как предгрозовое напряжение в воздухе. Что-то между нами висит. Я боюсь и жду одновременно. --- — 30 апреля 2019 года Почти. Сегодня он погладил меня по щеке. Большим пальцем. Очень медленно. Сказал: «У тебя очень мягкая кожа, Джисон». Его палец задержался на моей нижней губе буквально на секунду. Я перестал дышать. Потом он убрал руку и сказал: «Не смотри на меня так, а то я не смогу остановиться». Что это значит?! ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ?! Я полдороги до дома шёл как в тумане. Чонин сказал, что у меня лицо человека, который увидел пришельца. Наверное, так оно и было. Минхо — инопланетянин, потому что обычные люди не могут быть настолько идеальными. --- — 17 мая 2019 года ОН ПОЦЕЛОВАЛ МЕНЯ!!!! Я сейчас умру. Прямо здесь, посреди своей комнаты, с ручкой в руке, и умру от счастья. Сегодня шёл дождь. (Я начинаю думать, что дождь — это наш знак.) Мы стояли под козырьком у входа в его подъезд. Я уже собирался бежать на остановку, потому что было поздно, а мама просила не задерживаться. Минхо взял меня за руку. Я повернулся, чтобы спросить «что случилось?», и в этот момент он наклонился. Его губы были тёплыми. И мягкими. И от него пахло кофе и чем-то сладким — может быть, тем печеньем, которое мы ели за час до этого. Поцелуй длился всего несколько секунд. Мне показалось — вечность. Он отстранился, посмотрел мне в глаза и сказал: «Джисон, встречайся со мной». Не спросил. Сказал. Я кивнул. Потому что если бы я попытался сказать что-то вслух, то, наверное, разревелся бы или закричал на всю улицу. ОН. ПОЦЕЛОВАЛ. МЕНЯ. ПОД ДОЖДЁМ. ПРЯМО КАК В ФИЛЬМАХ. АААААА. МЫ ТЕПЕРЬ ВСТРЕЧАЕМСЯ!!!! По дороге домой я шёл под дождём и улыбался. Полностью промок. Мне было всё равно. Он сказал, что любит меня. Когда я уже заходил в подъезд, он крикнул мне вслед: «Джисон! Я люблю тебя!». Прямо посреди улицы, под дождём, чтобы слышали все. АААААААААААААААААА!!! --- — 18 мая 2019 года Я не спал всю ночь. Перебирал в голове тот момент снова и снова. Его губы. Его голос. Его слова. Утром он написал первым: «Как спалось, мой парень?». «Парень». Он назвал меня своим парнем. Я ответил: «Не спал совсем». Он: «Я тоже». Мы оба не спали всю ночь после первого поцелуя. Как в каком-то глупом романтическом фильме. Я люблю его. Я так сильно его люблю, что это иногда пугает. --- — 25 мая 2019 года Первая неделя отношений. Неделя, а я уже чувствую, что не представляю жизни без него. Мы каждый день после школы идём к нему или гуляем. Он держит меня за руку. На людях. Ему всё равно, кто смотрит. Однажды старшеклассники свистнули нам вслед, а Минхо просто поднял средний палец, не оборачиваясь, и пошёл дальше. Я чуть не засмеялся вслух. Он научил меня заправлять постель. Сказал, что взрослые люди должны уметь заправлять постель. Я сказал, что я не взрослый. Он потрепал меня по голове и сказал, что я его вечный котёнок. Я его вечный котёнок. Я хочу быть его вечным котёнком. --- — 8 июня 2019 года Сегодня он впервые остался у меня. Мои родители уехали на выходные к бабушке, и я позвал его. Он пришёл с пиццей и бутылкой газировки. Мы смотрели ужастик, и я испугался в одной сцене так, что вцепился в него мёртвой хваткой. Минхо засмеялся — первый раз слышу, чтобы он смеялся так громко — и сказал: «Ты боишься ужастиков, но смотришь?». «Я смотрю, потому что ты рядом» — сказал я. Он замолчал. Потом поцеловал меня в макушку. И не отпускал до конца фильма, даже когда стало совсем не страшно. Ночью он обнимал меня со спины. Я слышал его дыхание. Ровное, глубокое. Я думал: вот оно. Это счастье. Я нашёл его. --- — 20 июня 2019 года Минхо-хён заболел. Сказал по телефону, что горло болит и температура, и чтобы я не приходил, потому что заразиться боюсь. Я пришёл. Конечно, пришёл. С апельсинами, мёдом и термосом чая с имбирём. Он открыл дверь, красный, растрёпанный, злой, и сказал: «Я же просил не приходить». Я поставил пакет на пол, встал на цыпочки и поцеловал его в лоб. Горячий. «Ты глупый» — сказал он. «Ты тоже глупый» — ответил я. Он не выгнал меня. Мы весь день провалялись на диване, я переключал каналы, а он лежал у меня на коленях и позволял себя гладить по голове. Когда он заснул, я долго смотрел на его лицо. Даже больной, даже с опухшими глазами и растрёпанными волосами — он самый красивый человек на земле. --- — 30 июня 2019 года Мы встречаемся уже полтора месяца. Кажется, что прошло десять лет — в хорошем смысле. Я уже не помню, каково это — не знать его. Он стал моей привычкой. Моим утром и моей ночью. Если он не пишет весь день, я начинаю волноваться. Если он пишет слишком много, я счастлив. Я влюблён по уши. Нет, глубже. Я влюблён в самую глубину, куда только можно провалиться. --- — 15 июля 2019 года Сегодня мы поссорились первый раз. Глупость. Я забыл, что мы договорились встретиться в пять, и опоздал на час. Он ждал. На улице было жарко, он стоял у фонтана и просто ждал. Когда я прибежал, запыхавшийся, с кучей извинений, он сказал только: «Мог бы и предупредить». Голос был спокойный, но я почуял злость. Мне стало так стыдно, что у меня уши загорелись. Я начал лепетать что-то про маму, которая попросила помочь, про телефон, который разрядился... «Джисон — перебил он. — Просто в следующий раз напиши. Хоть с чужого номера. Хоть через десять человек. Но напиши. Я волновался». Он волновался. Минхо — который никогда не показывает чувств, который всегда собран и спокоен — волновался из-за меня. Я кивнул. Он вздохнул. Потом взял меня за руку и сказал: «Пошли, мороженое куплю. Ты бледный». Мы больше не говорили об этом. Но я запомнил. Никогда больше не заставлю его ждать. --- — 3 августа 2019 года Минхо-хён странный. Он не любит, когда я говорю «спасибо». Говорит: «Ты мой парень, тебя не за что благодарить». Но я всё равно говорю. Потому что он сделал мне кофе утром — спасибо. Потому что он застегнул мою куртку, когда на улице похолодало — спасибо. Потому что он смотрит на меня так, будто я сделал нечто невероятное, хотя я просто сижу рядом. Он говорит: «Ты слишком много благодаришь». Я отвечаю: «Ты слишком мало знаешь, сколько я тебя люблю». После таких разговоров он обычно замолкает и отводит взгляд. Я заметил — он не умеет принимать комплименты. Взрослый, серьёзный Минхо-хён, который никого не боится, смущается, когда я говорю ему, что люблю его. Это так мило, что я готов кричать об этом на каждом углу. --- — Сентябрь 2019 года Минхо-хён выпустился. Он больше не ходит в школу. Я стоял в толпе, смотрел, как он получает аттестат. Он был таким красивым в белой рубашке. Совсем взрослый. Совсем далёкий. После церемонии он нашёл меня взглядом в толпе. Подошёл. Взял за руку — прямо при всех, при учителях, при его одноклассниках, при моих друзьях. Сжал мои пальцы. «Я буду скучать» — сказал он тихо. Я так долго плакал. Не при всех. Уже потом, когда мы остались одни — у него дома, на кухне, где пахло свежим кофе. Я плакал, как ребёнок, уткнувшись ему в плечо, и не мог остановиться. Потому что теперь я больше не увижу его в школе. Не столкнусь в коридоре. Не буду ждать после уроков. Не увижу, как он идёт по школьному двору, засунув руки в карманы. Теперь всё будет по-другому. Но он сказал: «Я буду тебя навещать. Ты можешь в любое время прийти ко мне в гости. И даже оставаться с ночёвкой». Я так его люблю. Он поступил в университет. Я знаю, что у него начнётся новая жизнь, новые люди, новые знакомые. Я боюсь, что однажды я стану для него слишком маленьким. Слишком простым. Слишком скучным. Но он сказал «люблю». И я верю. --- — 20 сентября 2019 года Первый раз пришёл к нему в университетскую общагу. Маленькая комната на троих. Тесно, грязновато, пахнет чипсами и стиральным порошком. Но он улыбался, когда показывал мне свою кровать (нижнюю, потому что «на верхней дует из окна»). Познакомил с соседями — нормальные парни, один даже дал мне печенье. Мы лежали на его узкой кровати, прижавшись друг к другу, и я думал: здесь, в этом шумном, тесном месте, он делает мне хорошо. Только присутствием. Я спросил, нравится ли ему университет. Он сказал: «Скучно без тебя». Я чуть не расплакался снова. --- — 15 октября 2019 года Он приехал ко мне в школу. Просто так. Сказал, что занятия отменили, и он подумал: «А почему бы и нет?». Мы стояли у входа, и все смотрели. Все знали, что мы встречаемся — я никогда не скрывал. Но когда рядом со мной стоял высокий парень из универа, положив руку мне на плечо, это выглядело... по-другому. Более серьёзно, что ли. Чонин потом сказал: «Твой парень выглядит так, будто он тебя у родителей украл». Минхо купил мне кофе и посадил на лавочку. Спросил, как учёба, как друзья, не обижают ли меня. Я засмеялся: «Кто меня обидит, когда у меня такой защитник?». Он не засмеялся. Посмотрел серьёзно и сказал: «Если кто обидит — скажи мне». Я знаю, что он не шутил. --- — 3 ноября 2020 года Эх, жизнь в университете слишком сложная. Теперь я вижу Минхо-хёна редко, ведь мы учимся на разных факультетах, так ещё и он на курс старше меня. Сегодня я приехал к нему после своих пар. Он сидел за столом, заваленным книгами, с чёрными кругами под глазами, пил уже, наверное, двадцатую чашку кофе. Увидел меня, улыбнулся устало — и мне стало так жалко его, что я молча забрал у него кружку, налил воды, поставил перед ним и сказал: «Пей. И спать». «Я не могу, дедлайн» — сказал он. «Дедлайн подождёт — ответил я. — Твоё здоровье не подождёт». Он не послушался, конечно. Но через час всё-таки уронил голову на стол, и я оттащил его на кровать. Он уснул мгновенно, уткнувшись носом мне в шею. Я гладил его по голове и думал: если быть взрослым — значит так уставать, то, может, не надо взрослеть? --- — 25 ноября 2020года Мы не виделись две недели. ДВЕ НЕДЕЛИ. Это самое долгое время в моей жизни. Я считал дни. Сначала просто скучал. Потом начал злиться. Потом снова скучать. Потом — привык. Это было самое страшное. Когда я понял, что начинаю привыкать к его отсутствию. Я позвонил ему в слезах. Он испугался, спросил, что случилось. Я сказал: «Ты слишком далеко. Я боюсь, что ты однажды не вернёшься». Он молчал секунд десять. Потом сказал: «Джисон, я всегда возвращаюсь. К тебе. Запомни это». Я запомнил. --- — 10 декабря 2020года Он приехал на выходные. Привёз мне шарф — сказал, что увидел в магазине и подумал, что серый цвет мне идёт. Я надел его и не снимал три дня, даже дома. Мы гуляли по парку. Холодно, снег, я замёрз, как собака, но всё равно не хотел уходить. Он заставил меня зайти в кафе, купил горячий шоколад, взял мои руки в свои и начал греть. «У тебя вечно холодные руки» — сказал он. «У тебя вечно горячие» — ответил я. «Мы созданы друг для друга» — сказал он. Я чуть не подавился шоколадом. ОН СКАЗАЛ ЭТО. СВОИМИ УСТАМИ. Минхо-хён, который никогда не говорит громких слов, сказал, что мы созданы друг для друга. Я хочу, чтобы это было правдой. Пусть это будет правдой. --- — 31 декабря 2020 года Новый год. Мы встречаем его вместе — мои родители уехали к друзьям, и я пригласил Минхо к себе. Мы смотрели телевизор, ели мандарины, смотрели фейерверки в окно. За минуту до полуночи он повернулся ко мне и сказал: «Джисон, давай загадаем желание». Я закрыл глаза и загадал: «Чтобы мы были вместе всегда». Когда открыл глаза, он смотрел на меня. И улыбался. «Что ты загадал?» — спросил я. «Чтобы ты был счастлив» — сказал он. Я поцеловал его. Под бой курантов. Под фейерверки. Это был лучший Новый год в моей жизни. --- — 15 января 2021 года ААААА МИНХО-ХЁН СКАЗАЛ, ЧТО ТОЖЕ ОЧЕНЬ ПО МНЕ СКУЧАЕТ И ПРЕДЛОЖИЛ СЪЕХАТЬСЯ. ДАААА, УРААА, МЫ ТЕПЕРЬ КАЖДЫЙ ДЕНЬ БУДЕМ СПАТЬ В ОБНИМКУ!! Он сказал это вчера вечером. Мы сидели у него в общаге, я жаловался, что устал ездить два часа туда-обратно, и он вдруг сказал: «А давай ты переедешь ко мне? Я сниму квартиру. Найдём что-нибудь рядом с универом». Я подумал, что он шутит. Он не шутил. Он уже нашёл варианты. Уже посмотрел цены. Уже всё продумал — где я буду учиться, как добираться, сколько будет стоить аренда, как мы будем делить бюджет. Минхо-хён всегда всё продумывает. А я просто сидел и слушал, и у меня внутри всё трепетало от счастья. Мы теперь будем жить вместе. КАЖДЫЙ ДЕНЬ. ВМЕСТЕ. Я не могу поверить. --- — 1 февраля 2021 года Мы нашли квартиру! Маленькая двушка на восьмом этаже, с окнами во двор. Староватая, обои кое-где отклеиваются, но Минхо сказал, что мы всё сделаем сами. Мы уже купили краску для стен — он выбрал тёплый бежевый, я хотел голубой, но потом согласился, потому что бежевый действительно уютнее. Сегодня мы завозили первые вещи. Чемоданы, коробки, пакеты. Минхо нёс самое тяжёлое и называл меня «слабачок», когда я кряхтел под своей коробкой. Я показал ему язык. Он рассмеялся. В конце дня мы сидели на полу посреди пустой комнаты, пили колу из одной бутылки, и я сказал: «Здесь будет наша спальня». Он кивнул. «А здесь — гостиная. А здесь — кухня, где я буду готовить тебе завтраки». «Ты не умеешь готовить» — сказал он. «Научусь» — ответил я. Он посмотрел на меня и сказал: «Я верю». Три недели до переезда. Я считаю дни. --- — 20 февраля 2021 года ПЕРЕЕХАЛИ! Сегодня первая ночь в нашей квартире. Всё ещё пахнет краской и новыми вещами. Мы не успели разобрать коробки, но нам было всё равно. Мы лежали на матрасе, который бросили прямо на пол, укрылись одним пледом (второй где-то в коробке, мы не нашли), и я слушал, как бьётся его сердце. «Ты слышишь?» — спросил он. «Что?» «Тишина. Нет соседей. Нет лифта за стеной. Никого. Только мы». Я прижался к нему крепче. «Мне нравится эта тишина». «Мне тоже» — сказал он и поцеловал меня в макушку. Я заснул с мыслью: это только начало. Наша настоящая жизнь только начинается. --- — 25 февраля 2021 года Мы уже пять дней живём вместе. И это похоже на сон. Просыпаться и видеть его лицо на соседней подушке — самое лучшее, что случалось со мной. Он спит смешно: на животе, раскинув руки и ноги, занимая три четверти кровати. Я каждое утро перетаскиваю его на свою половину, а он мычит что-то нечленораздельное и не просыпается. По утрам он злой. Серьёзно. Минхо-хён не умеет просыпаться. Он ворчит, хмурится, щурится на свет, как вампир на солнце. Я делаю ему кофе (научился! методом проб и ошибок, но научился!), он пьёт и постепенно становится человеком. А потом смотрит на меня и говорит: «Доброе утро, котёнок». И я таю. Каждое утро. Каждый чёртов раз. --- — 10 марта 2021 года Сегодня он пришёл с работы пораньше — нашёл подработку в каком-то офисе, не пойму где — и застал меня за странным занятием. Я мыл посуду и пел. Громко. Под какую-то дурацкую песню из дорамы. Он встал в дверях, скрестил руки на груди и смотрел. Я даже не сразу заметил. А когда заметил — закрыл рот, засмущался, чуть тарелку не уронил. «Продолжай» — сказал он. «Нет!» «Джисон. Продолжай». Я не продолжил. Потому что умирать от смущения в двадцать лет как-то рановато. Но потом, когда я уже вытирал руки, он подошёл со спины, обнял за талию и прижался щекой к моей спине. «У тебя красивый голос» — сказал он тихо. И я подумал: ну вот зачем он это делает? Зачем он каждый раз находит способ заставить моё сердце биться быстрее? --- — 27 марта 2021 года Ссора. Настоящая. Я не помню, из-за чего началось. Кажется, я хотел пойти в кино, а он сказал, что устал. Я надулся. Он пропустил мимо ушей. Я надулся сильнее. Он спросил: «Что с тобой?». Я сказал: «Ничего». Он сказал: «Ну хорошо». Это слово «хорошо» вывело меня из себя. Я начал говорить что-то про то, что он меня не слышит, что ему всё равно, что я для него ничего не значу. Я наговорил много. Слишком много. Глупого и обидного. Он молчал. Слушал. И когда я замолчал — выдохнул и сказал: «Ты правда считаешь, что ты для меня ничего не значишь?» В его голосе не было злости. Была боль. Я разревелся. Прямо на кухне, у раковины, с губкой в руке. Он подошёл, обнял, погладил по голове и сказал: «Никогда не говори так. Никогда. Ты для меня всё». Мы помирились. Через час уже смотрели то самое кино — он согласился, потому что «раз ты так хотел». Я люблю его. Даже когда ссоримся. Даже когда говорю глупости. Даже когда мне кажется, что он меня не слышит — он слышит. Просто не всегда показывает. --- — 10 апреля 2021 года Он купил мне подарок. Без повода. Просто увидел в магазине и подумал обо мне. Это был маленький плюшевый кот — смешной, с огромными глазами и кривыми усами. Я назвал его Минсони. Когда я спросил, почему он купил его, Минхо-хён пожал плечами: «Он похож на тебя». «Я не похож на плюшевого кота!» «Похож. Такой же пушистый. И глаза такие же». Я покраснел. Он засмеялся. Теперь Минсони спит на моей подушке, когда Минхо-хён задерживается на работе. Иногда я разговариваю с ним. Это не странно. Это мило. --- — 1 мая 2021 года Месяц без серьёзных ссор. Я считаю это достижением. Мы привыкаем друг к другу. Это трудно — делить одну ванную, один холодильник, одно одеяло. Мы разные: он любит порядок, я — бардак. Он раскладывает носки по цветам, я бросаю их куда попало. Он ненавидит, когда я оставляю свет включённым в комнате, где никого нет. Я ненавижу, когда он моет посуду сразу после еды, не давая еде «отдохнуть» на тарелке (глупо, да?). Но мы учимся. Я стараюсь выключать свет. Он старается не ворчать, если моя куртка висит не там. Мы стараемся. --- — 15 мая 2021 года Сегодня я пришёл домой и увидел его спящим на диване. Он не ложился двое суток — сессия. Телевизор работал на каком-то старом канале, на столе пустые чашки из-под кофе, крышка ноутбука открыта. Я укрыл его пледом, выключил телевизор, убрал чашки. Потом сел на пол рядом с диваном и просто смотрел на него. Он спал и улыбался во сне. Ему снилось что-то хорошее. Я хочу, чтобы ему всегда снилось хорошее. И чтобы он знал: я рядом. --- — 1 июня 2021 года У нас завелся режим. Утром он уходит раньше. Я сплю дольше (потому что не герой). Вечером он возвращается позже, я уже дома. Я готовлю ужин (стал готовить сносно, перестал жечь яичницу!), мы едим, смотрим что-нибудь, потом он делает уроки (называется «готовится к семинарам», но я всё равно называю это уроками), а я сижу рядом и читаю мангу. Иногда он отвлекается, смотрит на меня и говорит: «Ты красивый». Без повода. Просто так. Я тогда смущаюсь и закрываю лицо руками. А он смеётся и целует меня в кончик носа. Кто придумал этого человека? Где его делали? В какой лаборатории создали идеального парня и послали его мне? --- — 15 июня 2021 года Я понял, что люблю его не только за красивые слова и поцелуи. Я люблю его за то, как он разговаривает с Дуни. На полном серьёзе. Как будто кот всё понимает. Люблю за то, как он хмурится, когда решает сложную задачу, и морщинка появляется между бровей — я хочу её поцеловать каждый раз. Люблю за то, как он по ночам инстинктивно притягивает меня к себе, даже во сне. Даже когда поссорились. Люблю за его молчание. Да, за молчание тоже. Потому что он умеет молчать так, что мне становится спокойно. Не все умеют так. Я люблю его всего. Целиком. Со всеми его странностями и привычками, даже с теми, которые меня раздражают. --- — 25 июня 2021 года Сегодня был странный день. Я вернулся с пар, открыл дверь, а в квартире темно. И пусто. Его не было. Я позвонил — он сказал, что задержится. Я спросил до скольких — «не знаю». Я спросил, что случилось — «ничего, просто много работы». Почему-то мне стало грустно. Как будто я пришёл в дом, а меня там не ждали. Но потом он вернулся. В двенадцатом часу. Уставший, с мокрыми от дождя волосами. Увидел меня на диване (я уже в пижаме, с Минсони на коленях) и сказал: «Ты не спишь?» «Ждал тебя» — ответил я. Он подошёл, наклонился и поцеловал меня в лоб. Губы были холодные. «Не жди больше — сказал он. — Ложись спать. Со мной всё в порядке». Я не поверил. Но кивнул. Потому что иногда нельзя спрашивать. Иногда нужно просто верить. --- — 10 июля 2021 года Полгода вместе. Полгода, как мы живём под одной крышей. Минхо-хён, когда я говорю ему об этом, отмахивается: «Что ты считаешь, как дни рождения?». Но я считаю. Потому что каждый день с тобой — подарок. Даже те дни, когда ты ворчишь на меня за разбросанные носки. Даже те, когда мы молчим весь вечер. Я пишу эти строки, а ты спишь в спальне. Я слышу твоё дыхание через открытую дверь. Ровное, глубокое. Ты спишь, и я знаю, что ты в безопасности. Что ты дома. Что ты — мой дом. Спасибо тебе за эти полгода. Пусть их будет больше. Намного больше. --- — 20 июля 2021 года Мы живём вместе уже полгода. Это лучшие полгода в моей жизни. Спать в его объятиях. Просыпаться в его тёплых руках. Смотреть на его сонные глазки, губы. Как он обхватывает меня за талию и прижимается к моей спине, когда я мою посуду. Или же когда я выхожу из душа в его футболке — Минхо-хён сразу прижимает меня к себе и жарко целует. У меня до сих пор сердце бьётся так сильно. Он такой тактильный, я так не ожидал такого, но это мне тааак нравится. А ещё Минхо-хён ужасно горяч в постели. Да он во всём хорош. И этот мужчина — мой... *** Минхо сидел на диване, сжимая в руках тетрадь. Лампочка над кухонным столом одиноко освещала комнату жёлтым, усталым светом. Джисон, которого он только что прочитал, был другим человеком. Не тем, кто последние два года молча уходил в спальню и закрывал дверь. Не тем, кто перестал улыбаться по утрам. А тем — прежним. Тем, кто писал «АААА» большими буквами и боялся, что его парень однажды не вернётся. «А я ведь всегда возвращался — подумал Минхо. — Но когда я перестал возвращаться по-настоящему? Когда моё тело пришло домой, а душа осталась на работе?» Он провёл рукой по странице, чувствуя под пальцами выпуклости от чернил. Джисон писал с нажимом. С эмоцией. Каждая буква дышала. Минхо закрыл тетрадь, положил на колени и уставился в потолок. В квартире было тихо. Дуни спал на кресле, свернувшись калачиком. Из спальни не доносилось ни звука. «И этот мужчина — мой» — повторил он про себя последнюю строчку, и что-то острое кольнуло под рёбра. Потому что теперь он не был уверен. Чей он? Чей этот мужчина? И есть ли у Минхо ещё право называть его своим? *** — 15 августа 2021 года «Сегодня Минхо-хён вернулся с работы пораньше и принёс мне ужин. Он помнил, что я люблю. Помнил. Я даже не напоминал. Он сам заказал мои любимые кимбапы и ту самую курицу с острым соусом. Мы ели на полу в гостиной, смотрели какой-то глупый фильм, и он всё время гладил меня по голове. Я думал, что умру от счастья. Как он может быть таким идеальным? Иногда мне кажется, что я сплю и всё это мне снится» — 3 сентября 2021 года «У нас была первая ссора. Из-за ерунды. Я хотел сходить в магазин, а он сказал, что устал. Я надулся. Он тоже замолчал. Мы не разговаривали часа три. А потом он просто подошёл, обнял меня со спины и прошептал на ухо: "Прости, котёнок, я был дураком". И всё. Я сразу растаял. Как он это делает?» — 20 октября 2021 года «Сегодня Минхо-хён пришёл пьяный. Совсем чуть-чуть, но я испугался. Он шатался, смеялся громче обычного, а потом уткнулся лицом мне в плечо и сказал: "Ты мой самый любимый человек на свете, ты знаешь это?". И заплакал. Я никогда не видел его плачущим. Я сам чуть не разревелся. Мы стояли в прихожей, наверное, минут десять. А потом он уснул прямо на мне. Я не мог пошевелиться, но мне было так хорошо» — 5 декабря 2021 года «Готовимся к Рождеству вместе! Минхо-хён сказал, что хочет поставить ёлку в этом году. Самую настоящую, живую. Мы поедем на рынок в выходные выбирать. Я так радуюсь как ребёнок. Он смеётся надо мной, но я вижу, что он тоже ждёт. Кажется, он любит праздники больше, чем показывает. Просто стесняется в этом признаваться» — 25 декабря 2021 года «Это было лучшее Рождество в моей жизни. Мы поставили ёлку, я повесил гирлянды, Минхо-хён сделал глинтвейн (безалкогольный, потому что я не пью). А под утро, когда я уже почти спал на диване, он разбудил меня поцелуем и сказал: "С Рождеством, мой котёнок. Спасибо, что ты есть". Я разревелся. Прямо как дурак. А он просто обнял и не отпускал, пока я не успокоился» — 14 февраля 2022 года «День святого Валентина. Минхо-хён сказал, что это коммерческий праздник и глупо его отмечать. А сам купил мне огромного плюшевого кота. И шоколад. И сделал завтрак в постель. Я его обожаю. Он такой противоречивый — говорит одно, а делает совсем другое. Я бы хотел быть таким же внимательным, как он» — 2 марта 2022 года «Первый год нашей совместной жизни. Ровно год, как мы съехались. Минхо-хён не помнил эту дату, но я не расстроился. Зато он пришёл с цветами. Просто так. Сказал, что увидел и вспомнил, что я люблю жёлтые тюльпаны. Откуда он это запомнил? Я говорил ему один раз, очень давно. Он вообще всё обо мне помнит. Это и пугает, и радует одновременно» — 10 июня 2022 года «У Минхо-хёна началась интенсивная сессия. Он почти не спит, пьёт кофе литрами и стал очень раздражительным. Я стараюсь не мешать, готовлю ему есть, кладу запасные зарядки для телефона, чтобы он не искал. Сегодня он накричал на меня за то, что я громко дышал. Потом извинился, но осадок остался. Наверное, это просто стресс. Пройдёт» — 22 июля 2022 года «Сессия закончилась. Минхо-хён снова стал моим Минхо-хёном. Мы весь день провалялись в постели, заказали пиццу и смотрели дорамы. Он разрешил мне даже ту, где много соплей. Смеялся, но смотрел вместе со мной. Я люблю его. Я так сильно его люблю, что иногда становится страшно. А вдруг это когда-нибудь закончится? Нет, не хочу об этом думать» — 5 сентября 2022 года «Минхо-хён нашёл новую работу. График ужасный: поздно возвращается, рано уходит. Мы стали видеться меньше. Я скучаю. Когда он приходит, он часто просто падает на кровать и засыпает. Даже не обнимает. Но я понимаю — устаёт. Я стараюсь быть терпеливым. Готовлю ужин, оставляю на столе, пишу записки. Вчера я написал "Люблю тебя" на зеркале стикером. Он увидел и улыбнулся. Значит, всё ещё работает» — 18 ноября 2022 года «Сегодня я ждал его до двух ночи. Он пришёл, даже не посмотрел на меня. Просто сказал "я в душ" и закрылся в ванной. Я спросил, как прошёл день. Он не ответил. Я повторил. Он сказал "устал" таким голосом, что у меня всё внутри сжалось. Я не стал больше спрашивать. Мы уснули спиной друг к другу. Впервые. Мне было холодно» — 30 декабря 2022 года «Мы не поставили ёлку в этом году. Минхо-хён сказал, что нет времени возиться. Я предложил хотя бы гирлянды повесить. Он отмахнулся: "Давай в следующий раз, ладно?". Я кивнул. Грустно. Но он действительно занят. Не хочу быть навязчивым. Наверное, я слишком много хочу» — 14 февраля 2023 года «Никакого завтрака в постель. Никаких цветов. Никакого плюшевого кота. Минхо-хён вернулся в одиннадцать вечера, бросил на диван коробку конфет из супермаркета и сказал: "Это тебе". Я улыбнулся и поблагодарил. Он лёг спать сразу. Я смотрел на коробку и почему-то хотел плакать. Но это же просто праздник. Коммерческий. Как он и говорил. Наверное, я слишком сентиментальный» — 3 апреля 2023 года «Мы поругались. Сильно. Я спросил, почему он стал таким холодным. Он сказал, что это я стал слишком требовательным. Я спросил, любит ли он меня ещё. Он посмотрел на меня так... я не знаю как. Устало. И сказал: "Джисон, не начинай". А потом ушёл и не возвращался до утра. Я не спал всю ночь. Сидел на кухне и смотрел на дверь. Он пришёл в семь утра, переоделся и ушёл на работу. Мы не поздоровались» — 20 мая 2023 года «Я его почти не вижу. Мы спим в одной постели, но между нами будто выросла стена. Он приходит поздно, уходит рано. Даже выходные теперь проводит в кафе с ноутбуком. Я пытался поговорить. Два раза. Он сказал: "Джисон, давай не сейчас. Я устал". И всё. Я перестал пытаться. Может, так будет лучше. Может, ему нужна тишина. Я могу быть тихим. Я научусь» — 8 июля 2023 года «Сегодня мой день рождения. Я купил маленький тортик сам. Поставил свечку. Загадал желание. Минхо-хён пришёл в двенадцатом часу, увидел меня с тортом и сказал: "О, прости, я забыл". Он забыл. Мои родители позвонили. Друзья написали. Он забыл. Я улыбнулся и сказал: "Ничего страшного". Он кивнул и ушёл спать. Я съел торт один. Он был невкусный» — 15 сентября 2023 года «Я пропал на три дня. Уехал к Чанбину в общагу. Не брал трубку. Не отвечал на сообщения (их было два). Минхо-хён не звонил. Он вообще не искал меня. Когда я вернулся, он сидел на кухне, пил кофе и сказал только: "А, вернулся". Как будто я в магазин сходил, а не пропал на три дня. Я лёг на диван в гостиной. Спальня теперь его территория» — 2 октября 2023 года «Мы не разговариваем уже неделю. Нет, это неправда. Мы говорим: "Доброе утро", "Я ухожу", "Пришёл", "Спокойной ночи". Это не разговоры. Это слова. Пустые. Я скучаю по его голосу. По тому, как он называл меня котёнком. Он не называл меня так... я не помню когда. Может, полгода назад? Или больше. Я забыл, когда в последний раз слышал от него "я люблю тебя"» — 11 ноября 2023 года «Я нашёл в шкафу его старую футболку. Ту самую, в которой я раньше спал. Она всё ещё пахнет им. Немного. Я надел её и лёг на его сторону кровати (он всё равно не ночует). Я плакал. Долго. Потом встал, сложил футболку обратно и пошёл в душ. Хотел бы я знать, в какой момент мы перестали быть "мы" и стали просто двумя людьми, которые живут в одной квартире» — 28 декабря 2023 года «Рождество прошло мимо. Новый год, наверное, тоже. Минхо-хён сказал, что будет работать в праздники. Я кивнул. Я научился кивать. Это удобно — не спорить, не просить, ничего не ждать. Тогда и больно не так сильно. Но внутри всё равно болит. Постоянно. Просто я привык» — 9 января 2024 года «Я не писал так долго. Дневник, прости. Раньше я записывал всё, каждое счастливое мгновение. А теперь... что писать? "Сегодня Минхо-хён не ночевал"? Это уже не новость. "Я снова спал один"? Рутина. Иногда мне кажется, что тот парень, который писал про зелёные глаза и дождь, был не мной. Слишком наивный. Слишком влюблённый. Теперь я просто сосуществую» — 5 февраля 2024 года «Сегодня он пришёл, когда я ещё не спал. Сидел на кухне, в темноте. Я тоже вышел попить воды. Мы встретились в коридоре. Посмотрели друг на друга. Он ничего не сказал. Я тоже. Я прошёл мимо. И вдруг мне показалось или он хотел меня остановить? Я обернулся. Он уже ушёл в спальню. Наверное, показалось» — 14 февраля 2024 года «Сегодня День святого Валентина. Я купил ему шоколад. Положил на стол. Утром он ушёл, не заметив. Вечером я убрал шоколад обратно в сумку. Съел сам. Горький. Даже слишком» *** Минхо дочитал до сюда. Его руки дрожали — уже не от тепла, а от холода, который заползал под кожу с каждой новой строчкой. Он сидел на диване, сжимая тетрадь так, что побелели костяшки. Свеча на столе давно погасла. Где-то за окном уже начинало светать — серый, безрадостный рассвет. Я забыл его день рождения — пронеслось в голове. — Я забыл. Как я мог забыть? Он лихорадочно перелистывал назад. 8 июля. Он вспомнил. Он действительно пришёл поздно, увидел Джисона с тортом и сказал... что сказал? «О, прости, я забыл». И он просто ушёл спать. А Джисон остался один. С невкусным тортом. Минхо закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: Джисон сидит за кухонным столом, на столе маленький тортик, одна свечка догорает. Он смотрит на дверь спальни, ждёт... но Минхо не вышел. — Какой же я идиот — прошептал Минхо в пустоту. Он провёл ладонью по лицу — щетина колола пальцы. Волосы давно высохли и торчали в разные стороны. Он был дома, но чувствовал себя чужим. Словно читал чужую жизнь. Словно кто-то другой был тем Минхо из дневника — тем, кто дарил жёлтые тюльпаны и делал завтрак в постель, искал котёнка под дождём и целовал под козырьком. А теперь этот другой Минхо умер. Или уснул. Или просто перестал стараться. Он открыл глаза и посмотрел в сторону спальни. Дверь была приоткрыта. Оттуда не доносилось ни звука. Джисон спал — или делал вид, что спит. Уже не важно. Минхо перелистнул ещё несколько страниц. Там оставались записи. Он не был уверен, что хочет их читать. Но пальцы уже переворачивали бумагу, потому что остановиться было страшнее, чем продолжать. Вот ещё одна. *** — 1 марта 2024 года «Я больше не пишу "люблю". Я больше не пишу "скучаю". Я больше не пишу "Минхо-хён". Просто "-" в графе "как прошёл день". Иногда я задаю себе вопрос: зачем мы всё ещё вместе? И не нахожу ответа. Наверное, потому что расставаться сложнее, чем терпеть. Или потому что я всё ещё надеюсь. Дурак. Глупый, глупый котёнок, который не умеет отпускать» *** На последней строчке почерк дрогнул — ручка чуть смазала хвостик у буквы «ь», словно в тот момент, когда Джисон писал это, у него дрожали руки. Минхо сглотнул. В горле застрял ком, который невозможно было проглотить. *** — 14 апреля 2024 года За окном дождь. Он идёт с самого утра. Серый, мелкий, противный. Не тот дождь, под которым мы целовались пять лет назад. Тот был тёплым и обещающим. Этот — холодный и равнодушный. Он просто падает с неба, потому что так надо. Без любви. Без смысла. Как и мы. Я сижу на лавочке в парке. Промок насквозь. Волосы прилипли ко лбу, вода течёт за шиворот, пальцы замёрзли так, что я почти не чувствую их. Куртка давно промокла и теперь тяжелая, тянет вниз, к земле. Как и всё во мне. Я ушёл днём. Просто встал, надел первую попавшуюся куртку и вышел. Минхо-хёна не было — он опять ночевал не дома. Или был? Я уже не помню. В последнее время дни сливаются в один бесконечный серый комок. Я сижу под дождём и думаю. Надо расстаться. Эти слова крутятся в голове уже несколько месяцев. Сначала я боялся их даже произносить мысленно. Потом начал шептать по ночам, когда он не ночевал дома. А теперь они звучат громко и отчётливо, как колокол. Надо расстаться. Потому что так больше нельзя. Потому что дом перестал быть домом. Потому что я просыпаюсь и первая мысль — не «какой сегодня день», а «он пришёл или нет?». Потому что я перестал ждать его звонков. Потому что я научился не плакать, когда он проходит мимо, даже не взглянув. Потому что я всё ещё люблю его. Это самая большая ирония. Я люблю его до синяков под рёбрами, до дрожи в коленях, до тупой, ноющей боли, которая не проходит уже чёрт знает сколько времени. Я люблю его так же сильно, как в тот день, когда он поцеловал меня под дождём в первый раз. Но он этого не видит. Или не хочет видеть. Я сижу на мокрой лавочке, дождь льёт как из ведра, а я думаю: надо собрать силы. Надо сказать ему. Надо взять свои вещи и уйти. Надо перестать надеяться. Но я не могу. Каждый раз, когда я открываю дверь нашей квартиры, я замираю на пороге и слушаю. Вдруг он дома? Вдруг сегодня тот самый день, когда он посмотрит на меня и всё поймёт? Вдруг он обнимет меня и скажет: «Котёнок, прости, я был дураком»? Я жду этого каждый день. И каждый день ничего не происходит. Дождь всё идёт. Я смотрю на небо — серое, низкое, без единого просвета. Когда-то в таких облаках я видел романтику. Теперь я вижу только безнадёжность. Наверное, дело во мне. Наверное, я слишком много хочу. Наверное, любовь не должна быть такой — громкой, яркой, каждодневной. Может быть, нормальные люди любят тихо. Может быть, Минхо-хён любит меня. Просто по-своему. Просто так, что я перестал это чувствовать. Или может быть, я просто не хочу признавать очевидное: нас больше нет. Есть два человека, которые живут в одной квартире. Иногда спят в одной постели. Но «мы» — это осталось в дневнике. Где-то между «ААААА ОН ПОЦЕЛОВАЛ МЕНЯ» и «мы не разговариваем уже неделю». Я должен расстаться. Я должен. Я встаю с лавочки. Она противно скрипит подо мной. Ноги затекли, я почти не чувствую их. Дождь всё идёт. Я иду домой. К нему. Наш дом. Наша квартира. Наше кладбище любви. Внутри пусто. Как будто кто-то вынул все мои чувства, перемешал их с дождевой водой и вылил в канализацию. Я знаю, что они там. Я знаю, что я всё ещё могу плакать. Но сейчас — нет. Сейчас только тупая, ровная боль. Я возвращаюсь. В квартире темно. Его нет. Как обычно. Быстро раздеваюсь, мокрая одежда падает на пол в прихожей. Я не собираю её. Мне всё равно. Иду в спальню, падаю на кровать лицом в подушку. Не принимаю душ. Не умываюсь. Не чищу зубы. Я просто ложусь и закрываю глаза. Тело тяжелое. Не от воды. От усталости — такой глубокой, что, кажется, она въелась в кости. Я засыпаю почти мгновенно. И мне снится Минхо-хён. Каким он был раньше. Он улыбается, гладит меня по голове, называет котёнком. Я просыпаюсь и понимаю, что плакал во сне. Щёки мокрые. И затылок мокрый. И шея. И грудь. Я трогаю лоб. Горячий. Лихорадка. Дождь за окном всё идёт. А я лежу в поту, с мокрыми от слёз щеками, и понимаю, что заболел. Сильно. Температура скачет, бросает то в жар, то в холод. Тело ломит так, будто меня переехал грузовик. Голова раскалывается — даже думать больно. Но мысли всё равно лезут. Глупые, липкие, беспомощные. О нём. О нас. О том, что я должен был сказать ему сегодня. Собрать силы и сказать. А вместо этого лёг в мокрой одежде и заболел. Я — жалкий. Я не могу даже расстаться нормально. Я не могу даже уйти красиво, с высоко поднятой головой. Я просто лежу в кровати, разбитый лихорадкой и собственной любовью, и жду. Чего — не знаю. Может быть, чуда. --- — 15 апреля 2024 года Второй день температуры. Она не спадает. Я потный, слабый, голова гудит, как трансформаторная будка. В универ я не пошёл. Ах да, точно — я уже закончил университет. Диплом на полке пылится. Работа начинается на следующей неделе. Ещё есть время поваляться, поплакать в подушку и умереть от любви. Ирония: я болею, а он даже не знает. Или знает, но ему всё равно. Он сегодня ночевал дома? Не помню. В горячке дни и ночи сливаются в одно липкое, горячее марево. Я лежу в кровати уже… сколько? Вечность. Тело ломит — каждый сустав, каждая мышца ноют, как будто я пробежал марафон, а потом меня избили. Даже дышать больно. Дыхание вырывается из груди с хрипом, воздух кажется слишком горячим и слишком редким. Дождь за окном всё идёт. Или уже нет? Я не выглядывал. Шторы задёрнуты. В комнате темно, только тонкая полоска света из-под двери — там, в коридоре, горит ночник. Я оставляю его включённым на случай, если он вернётся поздно. Чтобы он не споткнулся в темноте. Я всё ещё забочусь о нём. Даже когда он меня игнорирует. Даже когда он не приходит. Даже когда я понимаю, что он, возможно, уже не вернётся никогда. Я всё ещё люблю его. Боже, как же я устал любить его. Раньше любовь давала мне крылья. Я мог свернуть горы ради его улыбки. Я писал эти глупые записки, оставлял их на зеркале, готовил завтрак в постель, ждал его с работы с ужином, который научился готовить специально для него. Я был счастлив просто от того, что он рядом. А теперь любовь — это кандалы. Тяжёлые, ржавые, которые тянут меня на дно. Я не могу дышать. Не могу думать. Не могу жить. Но я не могу и уйти. Потому что если я уйду — что останется? Пустота. Абсолютная, бесконечная пустота, которую ничем не заполнить. Даже если я сейчас почти ничего не получаю от него — сам факт его существования в моей жизни даёт мне иллюзию, что я не один. Я знаю, что это ложь. Я знаю, что надо рвать. Но сердце не слушается. Сердце всё ещё надеется. Глупое, больное, разбитое сердце, которое не умеет отпускать. Я думал, любовь — это про счастье. Оказывается, иногда любовь — это просто умение не умирать, когда тебя раз за разом пробивают насквозь. Голова раскалывается. Я снова проваливаюсь в сон. Мне снится тот день. Дождь. Его губы. Его шёпот: «Джисон, я люблю тебя». Я просыпаюсь в мокрой подушке. Не пойму — то ли слёзы, то ли пот. Может быть, и то и другое. --- — 15 апреля 2024 года, вечер Я больше не могу писать. Руки дрожат. За окном темно. Он снова не пришёл. Температура 39 и 4. Я пил воду из-под крана в ванной, потому что не дошел до кухни. Завтра. Завтра я ему скажу. Если выживу. Но я всё равно его люблю. Господи, как же я его люблю. *** Минхо перевернул последнюю страницу. За ней была чистая бумага. Дневник закончился. Он сидел на диване, сжимая чёрную обложку, и не мог пошевелиться. Словно кто-то выключил свет во всём мире, оставив только его — и распахнутую душу Джисона, которая лежала перед ним на этих страницах. Последняя запись. Под дождём. На лавочке. Он сидел под дождём и думал о расставании. «Надо расстаться». Эти слова врезались в сознание Минхо раскалённым железом. Он представлял Джисона — промокшего, замёрзшего, одного — на той лавочке в парке, куда они когда-то ходили вместе по воскресеньям. Он держал его за руку тогда. Джисон улыбался. Кормил голубей. А теперь сидел под дождём и решал — уйти или остаться. И он решил остаться. Даже тогда когда всё внутри кричало «уходи», когда он понимал, что это убивает его. Он остался. Потому что любил. И заболел. Лежит сейчас в спальне — один, горячий, разбитый, никому не нужный — и, наверное, снова плачет в подушку. Минхо не заметил, когда начал плакать. Сначала просто защипало глаза. Потом одна слеза скатилась по щеке, потом вторая, а потом всё лицо стало мокрым, и он не мог остановиться. Его плечи дрожали. Тетрадь выпала из рук, упала на колени, соскользнула на пол. Он не поднял её. Он сидел и плакал. Беззвучно. Так, как плачут, когда мир рухнул, а ты даже не заметил этого. Его котёнок. Его малыш. Он теряет его. Нет — он уже потерял его. Потерял где-то между «я устал» и «давай не сейчас». Потерял между бессонными ночами на работе и холодным «спокойной ночи». Потерял, когда перестал смотреть на него. Когда перестал замечать, как гаснут его глаза. Когда перестал быть тем Минхо, которого Джисон любил. Он вспомнил лица из дневника. Того Джисона, который писал «АААА» и прыгал от счастья от одного прикосновения. Где он? Куда он делся? Когда он умер — или его убили? Минхо закрыл лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы, капали на джинсы, на пол, на тетрадь, которая так и лежала у ног. — Что я наделал… — прошептал он. Тишина не ответила. И вдруг он сорвался с места. Резко, будто его ударило током. Вскочил, чуть не споткнулся о край дивана, распахнул дверь в спальню — резко, громко, но ему было всё равно. В спальне было темно. Шторы задёрнуты, только слабый свет из коридора падал на кровать. На кровати, свернувшись калачиком, под одеялом, лежал Джисон. Он спал. Но сон был беспокойным — он ворочался, хмурился во сне, иногда издавал тихие, болезненные звуки. Его лицо раскраснелось. Волосы слиплись от пота — длинная тёмная чёлка прилипла ко лбу, впалые щёки, тени под глазами. Губы сухие, потрескавшиеся. Маленький. Хрупкий. Потерянный. Сердце Минхо сжалось так сильно, что на секунду ему показалось — он сейчас умрёт. От боли. От осознания. От любви, которую он так долго закапывал глубоко внутрь, а она оказалась живой. Всё это время. Живой. Он подошёл к кровати, опустился на колени рядом. Протянул руку, коснулся щеки Джисона — горячая. Слишком горячая. Лихорадка. Он всё еще болеет. Серьёзно. И никого не было рядом. — Джисон… — прошептал Минхо. — Котёнок… Джисон не проснулся. Только нахмурился сильнее и свернулся в ещё более плотный комок, будто пытался спрятаться от всего мира. Минхо осторожно, боясь сделать больно лёг на кровать поверх одеяла. Джисон лежал на своей стороне — на той, что ближе к стене. Минхо придвинулся. Обхватил его руками. Осторожно, как хрупкую драгоценность. Притянул к себе. Джисон вздрогнул во сне. Потом что-то промычал — тихо, неразборчиво. А потом… Потом он развернулся. Вслепую, всё ещё в лихорадочном сне, но его тело узнало. Оно всегда узнавало Минхо. Джисон прижался к нему всем телом — горячим, тяжёлым, ослабшим — уткнулся носом в ключицу, обхватил руками за талию, вцепился в футболку так, будто боялся, что он снова исчезнет. Шмыгнул носом. И замер. Сердце Минхо пропустило удар. А потом забилось с такой силой, что, казалось, разорвёт грудную клетку. Он чувствовал жар Джисона, слышал его прерывистое дыхание, ощущал, как тонкие пальцы сжимают ткань его футболки. Он прижался губами к макушке Джисона. Вдохнул запах — больной, резкий, не тот, что раньше, запах пота и лекарств, и чего-то ещё, очень знакомого. Того самого. Запаха «дом». — Прости — прошептал Минхо. Голос сорвался, преломился пополам. — Прости меня… пожалуйста… прости… Он плакал. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, капали на волосы Джисона, скатывались по его вискам, смешивались с лихорадочным потом. Минхо не вытирал их. Он просто обнимал — крепко-крепко, как никогда раньше, как будто от этого объятия зависела его жизнь. — Я здесь… — шептал он. — Я здесь, котёнок… я больше не уйду… я не знал… прости… я такой дурак… такой дурак… Джисон всхлипнул во сне. И прижался ещё сильнее. Наверное, ему снилось что-то хорошее. Минхо закрыл глаза. По его щекам всё текли слёзы. Руки дрожали — дрожали так сильно, что он боялся разбудить Джисона. Он гладил его по спине. Медленно, успокаивающе. Так, как гладил когда-то давно. Так, как не делал уже целую вечность. За окном светало. А может, темнело — Минхо потерял счёт времени. Он лежал, обнимал своего котёнка, чувствовал его горячее дыхание на своей шее и думал только об одном. Он не даст ему уйти. Он не даст ему дописать ту последнюю фразу, которая так и осталась неоконченной. Он не даст ему закончить этот дневник на такой ноте. Потому что — чёрт возьми — он всё ещё любит его. И, может быть, ещё не поздно. Может быть. Где-то в коридоре тихо мяукнул Дуни. За окном шёл дождь — тот самый, который уже не приносил радости. Но в спальне, в полумраке, на узкой постели Минхо обнимал своего котёнка и впервые за два года чувствовал, что дом снова становится домом. — Прости — прошептал он в последний раз перед тем, как провалиться в тревожный, но такой нужный сон. — Я всё исправлю. Я обещаю. Только… только не уходи. Останься. Пожалуйста. Останься. Джисон шмыгнул носом во сне — и улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Наверное, ему снился тот самый дождь. Тёплый. Обещающий. *** Свет пробивался сквозь щели в шторах — тонкие, золотистые полоски, которые ложились на потолок и стены, медленно плыли по комнате. Где-то вдалеке чирикали птицы. Дождь закончился. Джисон открыл глаза. Сначала он ничего не понял. В голове была вата — тяжёлая, липкая, из-за которой каждый звук казался приглушённым, будто он слушал мир через толстый слой воды. Горло саднило. Тело всё ещё ломило, но уже не так сильно, как вчера — температура чуть спала, оставив после себя противную слабость и чувство, что его выжали, как мокрую тряпку. Он попытался пошевелиться и замер. Что-то было не так. Что-то было иначе. Тепло. Спина — нет, не спина. Всё тело. Он лежал в чём-то тёплом и мягком, что обнимало его со всех сторон, не давая пошевелиться. Чьи-то руки обхватывали его талию, прижимали к чему-то твёрдому и живому, что мерно вздымалось и опускалось. Чьё-то дыхание щекотало макушку. Джисон медленно, боясь спугнуть это хрупкое, нереальное ощущение, поднял глаза. Минхо. Минхо спал. Он лежал рядом — так близко, как не лежал уже очень, очень давно. Его лицо было в сантиметре от Джисона. Ресницы — длинные, тёмные — лежали на бледных щеках. Губы чуть приоткрыты. Нос уткнулся куда-то в волосы Джисона. Одна рука лежала под его головой, вторая — крепко обнимала за талию, притягивая к себе так, что между ними не оставалось ни миллиметра свободного пространства. Он был здесь. Он был дома. Джисон замер. Сердце — больное, разбитое, уставшее сердце — вдруг пропустило удар, а потом забилось так сильно и быстро, что, наверное, Минхо должен был проснуться от этого стука. Он смотрел на Минхо и не мог поверить. Когда это было в последний раз? Когда он просыпался и видел это лицо? Когда чувствовал эти руки на своей талии? Когда вдыхал этот запах — его запах, запах дома, запах безопасности, который он так долго не чувствовал, что почти забыл, каким он бывает? Джисон не заметил, как по щекам потекли слёзы. Тихие, горячие, солёные. Они скатывались по впалым щекам, попадали в уголки губ, стекали на подушку. Он не вытирал их. Он просто лежал и смотрел на Минхо, боясь моргнуть, боясь, что это сон, что сейчас он закроет глаза — и всё исчезнет. И он снова проснётся один в холодной постели, а на соседней подушке будет только вмятина — и больше ничего. Он шмыгнул носом. Тихо, но не смог сдержаться. И вдруг, будто подчиняясь какому-то давно забытому инстинкту, Джисон уткнулся лицом в грудь Минхо. В то самое место, где раньше всегда слушал его сердце. Туда, где прятался от всего мира, когда было страшно или одиноко. Он прижался сильнее. Вцепился пальцами в его футболку — так же, как тогда, пять лет назад, под дождём. Всхлипнул. И замер. Как же он скучал. Боже, как же он скучал. Он не знал, сколько прошло времени — минута, десять, час. Он просто лежал, чувствуя, как грудь Минхо мерно поднимается и опускается, как его рука тяжело лежит на талии, как его дыхание греет макушку. И в то же время где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке души, ворочалось что-то горькое и колючее. Это не взаправду. Он просто спит. Он просто прижался во сне. Он не знает, что это ты. Ему всё равно. Проснётся — и уйдёт. Как всегда. Как последние два года. А ты останешься. Один. С этим теплом, которое снова почувствовал. И теперь тебе будет ещё больнее. Потому что ты вспомнил, каково это — быть любимым. Даже если это был просто сон. Джисон зажмурился. Слёзы текли с новой силой. — Не уходи… — прошептал он одними губами, не издавая ни звука. — Пожалуйста… не уходи… В этот момент Минхо пошевелился. Джисон мгновенно замер. Всё тело окаменело. Дыхание перехватило. Он зажмурился так сильно, что в глазах заплясали искры, и затаил дыхание. Вот сейчас. Сейчас он отстранится. Откроет глаза. Увидит меня. И уйдёт. Вот сейчас. Сейчас. Но Минхо не ушёл. Вместо этого он издал какой-то тихий, сонный звук — что-то среднее между мычанием и вздохом — и вдруг прижал Джисона к себе ещё сильнее. Рука на талии стала тяжелее. Нога — Джисон только сейчас заметил, что их ноги переплетены — придвинулась ближе. Минхо зарылся носом в его волосы, глубоко вдохнул, будто пытался впитать его запах, запомнить его, сделать частью себя. А потом он пошевелил головой, коснулся губами лба Джисона — всё ещё не открывая глаз, всё ещё наполовину во сне — и прошептал хрипло, тихо, почти неразборчиво: — Температура спала… Не вопрос. Как будто он следил всю ночь. Как будто он волновался. Джисон не двигался. Он не мог. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Он лежал с закрытыми глазами, чувствуя на лбу след от губ Минхо, и не понимал, что происходит. Это сон. Это точно сон. Я всё ещё сплю. У меня бред. Горячка. Мне кажется. Но губы Минхо были реальными. Тёплыми. Суховатыми. И его дыхание — реальным. И его руки, которые не отпускали. Минхо снова зашевелился — на этот раз явнее. Он потянулся, всё ещё не размыкая глаз, и чуть отстранился. Всего на несколько сантиметров. Чтобы посмотреть на Джисона. Джисон почувствовал, как ослабела хватка на талии. Как Минхо начал отодвигаться. И что-то внутри него щёлкнуло. Он не думал. Не принимал решений. Его тело — больное, слабое, обессиленное — действовало быстрее, чем его разум знал, что он делает. Он всхлипнул. Громко. Отчаянно. Так же, как тогда, пять лет назад, в ту самую первую грозу, когда Минхо хотел отпустить его, а он вцепился и не дал. Он вцепился и сейчас. Сильнее. Отчаяннее. Пальцы вцепились в футболку Минхо, сжимая ткань так, что побелели костяшки. Он прижался всем телом — горячим, ослабшим, дрожащим — к груди Минхо и замер, всхлипывая, не в силах произнести ни слова. Не уходи. Только не сейчас. Не после того, как я снова почувствовал, как это — быть твоим. Минхо замер. На секунду — на одну короткую, бесконечную секунду — в комнате повисла тишина. Даже птицы за окном замолчали. А потом Минхо вздохнул — долго, тяжело, так, будто выдыхал всё, что копилось годами. И его рука, которая почти отпустила, снова легла на талию Джисона. Сжалась. Притянула обратно. Он обнял его. Крепко. Так, как не обнимал никогда. Или так, как обнимал очень давно — в другой жизни, когда они были другими людьми. Джисон почувствовал, как губы Минхо коснулись его виска. И услышал — тихо, хрипло, с каким-то сломленным теплом: — Котёнок… Это слово. Одно-единственное слово. Которое он не слышал так долго, что уже думал — забыл, как оно звучит. Оказалось — не забыл. Оно звучало как дом. Джисон разрыдался. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в грудь Минхо, сотрясаясь от беззвучных рыданий, которые вырывали из него всё — боль, отчаяние, надежду, любовь, которую он так долго прятал. Минхо гладил его по голове. Медленно. Успокаивающе. И молчал. Через несколько минут, когда рыдания стихли и остались только редкие, судорожные всхлипы, Минхо отстранился — на этот раз медленно, осторожно, давая Джисону время привыкнуть. Он взял его лицо в ладони — большие, тёплые ладони, которые когда-то казались Джисону самой безопасной гаванью в мире — и поднял его голову, заставляя посмотреть на себя. Джисон поднял глаза. И замер. Глаза Минхо были красными. Не просто уставшими. Не просто не выспавшимися. Они были опухшими — веки припухшие, красные, с тёмными кругами под ними. Такими бывают глаза, когда человек плачет. Долго. Много. И не может остановиться. Он плакал. Минхо плакал. Джисон смотрел в эти красные, опухшие глаза и не узнавал их. Он никогда не видел Минхо плачущим. Ни разу за пять лет. Даже когда тот защищал диплом и ничего не получалось. Даже когда проигрывал важные соревнования. Даже когда умерла его бабушка — он сдерживался, был сильным. Но сегодня его глаза кричали о боли, которую он не мог больше прятать. — Минхо-хён… — прошептал Джисон, и его голос сорвался. — Ты… ты плакал? Минхо не ответил. Вместо этого он провёл большим пальцем по щеке Джисона, стирая влажные дорожки слёз. Медленно. Нежно. Так, будто Джисон был сделан из самого тонкого фарфора, и любое неосторожное движение могло разбить его. Потом он наклонился. Поцеловал в лоб — долго, вжимаясь губами в горячую кожу, будто пытался передать через этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Потом — в левый глаз. В правый. Джисон зажмурился от каждого прикосновения, чувствуя, как по телу разливается что-то тёплое, давно забытое. А потом Минхо наклонился ниже — и поцеловал его в губы. Легко. Почти невесомо. Так, как целуют что-то очень дорогое, что боишься сломать. И прошептал, всё ещё касаясь губами его губ: — Я сейчас приготовлю тебе завтрак. И принесу таблетки. Джисон распахнул глаза. Он смотрел на Минхо, и в его взгляде читалось непонимание. Ступор. Он не верил. Он не мог поверить. Это было слишком. Слишком много за одно утро. Слишком много после двух лет ледяного молчания. Завтрак? Таблетки? Ты? Для меня? Он не сказал этого вслух. Он просто смотрел — огромными, влажными, красными глазами, как маленький ребёнок, который не понимает, почему мир вдруг перестал быть злым. Минхо улыбнулся. Горько. Виновато. Сломленно. — Я никуда не ухожу — сказал он тихо, чётко, глядя прямо в глаза Джисону. — Слышишь? Никуда. Просто пойду на кухню. На пять минут. Он снова погладил Джисона по щеке, убирая упавшую прядь волос. — Я вернусь. Обещаю. Джисон не отвечал. Он просто смотрел. В его глазах плескалось столько всего — счастье, недоверие, надежда, страх, что это закончится в ту же секунду, как Минхо выйдет за дверь. Он снова вцепился в его футболку. Не отпуская. Минхо понимающе кивнул, накрыл его пальцы своей ладонью, сжал — и медленно, осторожно разжал их. Один палец за другим. — Я быстро — прошептал он. — Пять минут. Он поднёс руку Джисона к своим губам. Поцеловал кончики пальцев. Опустил на одеяло. И встал. Джисон смотрел, как он идёт к двери. Как останавливается на пороге. Как оборачивается. Как смотрит на него — долгим, тяжёлым, полным боли и любви взглядом. — Я скоро, котёнок — сказал он, и голос его дрогнул. — Спи. Дверь закрылась. Джисон остался один. Он лежал в постели, сжимая в кулаке то место, где только что были пальцы Минхо. Смотрел на дверь, за которой скрылся тот, кого он так долго ждал. Мысли крутились — хаотично, болезненно, как осколки разбитого зеркала, которые никак не складывались в целую картину. Он сказал «котёнок». Он поцеловал меня. Он сказал, что приготовит завтрак. Он плакал. Почему? Почему сейчас? Что случилось? Почему он вдруг стал таким? Джисон не понимал. Его больной, затуманенный лихорадкой мозг отказывался верить в происходящее. Всё внутри кричало: это ловушка. Это обман. Сейчас он зайдёт с каменным лицом и скажет, что ему нужно уйти. Что он пошутил. Что это был просто сон, просто жалость, просто… Но другая часть — та, самая глубокая, которая всё ещё надеялась, всё ещё ждала, всё ещё хранила в себе того семнадцатилетнего мальчика, который впервые увидел Минхо у школьного окна — эта часть плакала от счастья. Слёзы снова потекли по щекам. Он лежал, свернувшись калачиком на той стороне кровати, где всё ещё сохранялось тепло Минхо. Вдыхал запах, который остался на подушке. И тихо, едва слышно шептал: — Только не уходи. Пожалуйста. Только не уходи. На кухне звякнула кружка. Джисон вздрогнул. И замер. Прислушался. Звуки. Живые. Настоящие. Шаги, вода, звон посуды. Минхо что-то делал на кухне. Для него. Для меня. Машинально Джисон поднёс пальцы к губам — туда, где минуту назад были губы Минхо. Они всё ещё горели. Тёплые. Настоящие. — Что происходит… — прошептал он в пустоту. Ответа не было. Только шаги на кухне становились громче. Кто-то — нет, не кто-то, Минхо — что-то гремел кастрюлями, потом на секунду всё стихло, а потом послышалось тихое, едва различимое: — Сейчас, котёнок, сейчас… Голос был ласковый. Тёплый. Тот самый, каким Минхо говорил с ним в их лучшие времена. Джисон закрыл глаза. Слёзы всё текли. Но на губах — впервые за много месяцев — появилась маленькая, робкая, почти незаметная улыбка. Он не понимал, что происходит. Но почему-то впервые за два года ему показалось, что завтра может быть лучше, чем вчера. *** Дверь в спальню открылась бесшумно — Минхо заранее придерживал поднос локтем, чтобы не скрипнули петли. На подносе стояла тарелка с рисовой кашей — жидкой, почти прозрачной, такой, какую варят для больных. Рядом — кружка с тёплым травяным чаем, маленькое блюдце с мёдом и аптечная упаковка с таблетками, из которой он уже вынул две разноцветные капсулы. В комнате царил полумрак. Шторы по-прежнему были задёрнуты. Джисон лежал на боку, свернувшись калачиком, — его плечи мерно вздымались и опускались, дыхание было ровным, но всё ещё тяжеловатым, с лёгким присвистом. Он дремал. Не спал, нет — та полудрёма, когда тело уже отдыхает, но сознание продолжает цепляться за реальность тонкими ниточками. Он слышал шаги, чувствовал, как в комнату кто-то вошёл, но не мог понять — это сон или явь. Минхо поставил поднос на прикроватную тумбочку — осторожно, чтобы не звякнуть посудой. Накрыл тарелку чистым полотенцем, чтобы каша не остыла. И только потом опустился на край кровати. Джисон лежал на боку — лицом к нему. Волосы растрепались, разметались по подушке тёмными, спутанными прядями. Ресницы — длинные, влажные — дрожали во сне. На бледных щеках ещё оставались следы от ночных слёз: солёные дорожки, которые высохли, но оставили после себя едва заметный блеск. Он был таким маленьким. Таким хрупким. Таким — чужим и родным одновременно. Минхо задержал дыхание, боясь спугнуть эту тишину, это невесомое спокойствие, которое наконец-то опустилось на лицо Джисона. А потом он протянул руку. Осторожно. Медленно. Так, как протягивают руку к дикой птице, которая может взлететь в любую секунду. Кончики пальцев коснулись щеки Джисона — и Минхо почувствовал, что лихорадка почти прошла. Кожа была тёплой, но уже не обжигающей, как ночью. Он провёл пальцами по скуле. Легко, едва касаясь. Джисон вздохнул во сне, но не проснулся. Минхо убрал прядь волос с его лба. Провёл кончиками пальцев по лбу, по виску, по границе роста волос — туда, где кожа самая тонкая и нежная. Джисон пошевелился. Его брови чуть дрогнули. Губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но звука не вырвалось. — Котёнок — прошептал Минхо. Так тихо, что это было почти бесшумно, почти просто движение губ. — Просыпайся. Его рука скользнула выше — в волосы. Он начал перебирать их, распутывая спутанные пряди, массируя кожу головы медленными, успокаивающими движениями. Подушечки пальцев скользили по тёплой коже, находя каждый напряжённый участок, каждую точку, где затаилась боль. С губ Джисона сорвался тихий, почти неслышный выдох. Он начал просыпаться. Сначала — вздох. Глубокий, с лёгким всхлипом в конце. Потом — движение ресниц: они дрогнули, взметнулись вверх и опустились обратно, проверяя, готов ли мир встретить его светом. Потом — снова. И ещё раз. И наконец — он открыл глаза. Сонные, замутнённые, с мутной пеленой температуры, которая, казалось, всё ещё плавала в глубине зрачков. Несколько секунд он просто смотрел в потолок, пытаясь понять, где он и что происходит. А потом его взгляд медленно переместился на Минхо. Он смотрел. Не моргая. Не дыша. В его глазах плескалось столько всего — узнавание, недоверие, счастье, страх. Как будто он проверял — реальность это или сон, который развеется, стоит только моргнуть. — Минхо-хён… — прошептал он хрипло, срывающимся голосом. — Ты… ты здесь… Минхо улыбнулся. Кривовато. Больно. С таким количеством вины и любви, что это, наверное, можно было бы измерять тоннами. — Я здесь, котёнок— ответил он так же тихо. — Я никуда не уходил. И не уйду. Он наклонился и поцеловал Джисона в лоб — медленно, вжимаясь губами в тёплую кожу, чувствуя под ними едва уловимую пульсацию крови. Джисон зажмурился от этого прикосновения, и его ресницы щекотнули лицо Минхо. — Давай кушать — прошептал Минхо, отстраняясь. — Тебе нужно поесть, чтобы силы вернулись. Он протянул руку к подносу, но Джисон вдруг поймал его за запястье — резко, судорожно, будто боялся, что Минхо исчезнет, если он отпустит хотя бы на секунду. — Не уходи… — прошептал он одними губами, и в его глазах снова заблестели слёзы. Минхо накрыл его ладонь своей. — Я никуда не ухожу — повторил он терпеливо, спокойно, хотя у самого в груди всё сжималось от этого отчаяния. — Я просто возьму кашу. Сейчас. Посмотри — поднос здесь, рядом. Я не встаю. Он показал рукой на тумбочку. Джисон перевёл взгляд, убедился, что поднос действительно стоит в двадцати сантиметрах от него, и только тогда ослабил хватку — но не до конца, оставив пальцы лежать поверх руки Минхо. — Помочь тебе сесть? — спросил Минхо, уже беря поднос на колени. Джисон кивнул. Минхо осторожно подсунул руку ему под плечи — там, где лопатки выступали острыми углами. Джисон был слишком лёгким. Слишком. Когда он его поднимал, у Минхо ёкнуло сердце: когда он успел так похудеть? Когда перестал есть? Почему он не замечал? Он приподнял его, одновременно подталкивая под спину свободной рукой, и помог сесть, прислонив спиной к подушкам, которые предусмотрительно сложил горкой ещё до того, как пошёл на кухню. Поправил одеяло на коленях. Убедился, что Джисону удобно. Джисон сидел, слегка покачиваясь — от слабости кружилась голова. Его руки безвольно лежали поверх одеяла, пальцы чуть подрагивали. Он выглядел как маленький мальчик, которого разбудили слишком рано, — растрёпанный, сонный, беззащитный. Минхо взял тарелку с кашей. Проверил температуру кончиком пальца — ещё тёплая, идеально. Пододвинулся ближе, почти вплотную, чтобы Джисону не пришлось тянуться. Поднёс ложку к его губам. — Открой рот, котёнок — сказал он мягко. Джисон послушно открыл рот. Глотать было трудно — горло болело, и каждое движение давалось с усилием. Но каша была мягкой, тёплой, почти нежной, и она скользила вниз, согревая изнутри. Вторую ложку Джисон взял уже охотнее. Третью — сам потянулся, как птенец, который видит, что мать принесла еду. Минхо кормил его медленно, терпеливо, давая время прожевать и проглотить. Каждый раз, когда ложка касалась губ Джисона, его глаза — огромные, влажные, ещё мутные от температуры и невыспанности — смотрели на Минхо. Прямо в душу. С таким доверием, от которого у Минхо перехватывало дыхание. И по щекам Джисона то и дело текли слёзы. Он не плакал — нет. Не рыдал, не всхлипывал. Слёзы просто появлялись сами — скатывались из уголков глаз, текли по щекам, попадали в уголки губ, смешивались с кашей. Он не вытирал их. Может быть, не замечал. Может быть, не хотел замечать. Каждый раз, когда блестящая дорожка пересекала щёку, Минхо чувствовал, как внутри него что-то ломается. Схватывается спазмом. Разрывается на мелкие, острые осколки. Он откладывал ложку. Протягивал руку. И большим пальцем — медленно, нежно — стирал эту слезу. — Всё хорошо — шептал он. — Всё будет хорошо. Потом наклонялся. И целовал мокрый глаз. Сначала левый. Потом правый. Прижимался губами к влажным ресницам, чувствуя их лёгкое дрожание. Джисон зажмуривался от каждого поцелуя. Потом Минхо снова брал ложку. И снова кормил. Каша почти закончилась, когда Джисон вдруг сам поднял руку — слабую, дрожащую — и коснулся пальцами щеки Минхо. Просто коснулся. Кончиками пальцев провёл по скуле, по линии челюсти, по губам. — Ты… — прошептал он. — Ты правда здесь. Ты… не снишься мне. Минхо накрыл его ладонь своей, поцеловал пальцы — каждый, от большого до мизинца — и аккуратно опустил их обратно на одеяло. — Я здесь — сказал он. — Ещё ложку. Джисон послушно открыл рот. Когда тарелка опустела, Минхо отставил её на поднос и вытер губы Джисона салфеткой — осторожно, промокающими движениями. Тот сидел, сонно моргая, и вдруг — как маленький ребёнок, который устал и хочет, чтобы его пожалели — протянул к Минхо руки. Не попросил. Не сказал ни слова. Просто протянул — ладошками вверх, пальцами растопыренными, как тот котёнок, которого они когда-то нашли под дождём. И Минхо сломался. Он поставил поднос обратно на тумбочку — так быстро, что чуть не опрокинул кружку — и в один миг оказался рядом. Его руки обхватили Джисона, прижали к груди, вжались в него так сильно, будто он хотел, чтобы они стали одним целым. Джисон уткнулся носом ему в ключицу. Вцепился пальцами в худи — вцепился так, что костяшки побелели. Его тело дрожало — то ли от слабости, то ли от избытка чувств, то ли от лихорадки, которая всё ещё цеплялась за него цепкими пальцами. — Тише, тише, котёнок — шептал Минхо, гладя его по спине. — Я здесь. Я никуда не уйду. Он обнимал его долго. До тех пор, пока дрожь не утихла, пока дыхание Джисона не выровнялось. Потом осторожно отстранился — ровно настолько, чтобы взять с тумбочки таблетки. — Нужно выпить лекарство — сказал он, протягивая Джисону две капсулы и кружку с чаем. Джисон посмотрел на таблетки, потом на Минхо. Кивнул. Взял их дрожащими пальцами, отправил в рот, запил тёплой водой — медленно, осторожными глотками, потому что горло всё ещё болело. Закончив, он отдал кружку и снова посмотрел на Минхо. В его взгляде читалась мольба. Не словами — всем телом. Он хотел, чтобы Минхо остался. Чтобы не отпускал. Минхо понял без слов. Он пересел на кровати, отодвинув подушки в сторону, и прислонился спиной к изголовью. Подтянул колени, устраиваясь поудобнее, и открыл руки — шире, приглашающе, обещающе. — Иди сюда, — сказал он тихо. Джисон не заставил себя ждать. Он переполз — неуклюже, слабо, но с таким отчаянным упорством, что у Минхо в груди снова всё перевернулось. Устроился у него на груди, головой — на его плече. Минхо обхватил его руками — сначала робко, потом всё крепче и крепче — и прижал к себе. Теперь они сидели так: Минхо, облокотившись о спинку кровати, и Джисон — в его объятиях, как в коконе. Ноги переплелись под одеялом. Руки Джисона вцепились в ткань худи на груди Минхо — кулачки такие маленькие и такие цепкие, будто он боялся, что если отпустит, то упадёт в пропасть. Минхо чувствовал, как бьётся сердце Джисона — часто, немного хаотично. Чувствовал, как его тело постепенно расслабляется, как уходит напряжение из плеч. Он поцеловал Джисона в макушку. Потом ещё раз. Потом начал гладить — медленно перебирать волосы, массировать кожу головы, спускаться к затылку, к шее, где кожа была особенно горячей, снова подниматься к макушке. — У тебя волосы пахнут солнцем — прошептал он, даже не думая, что говорит. Просто мысли вслух. — Знаешь? Джисон не ответил. Только прижался теснее. Так они сидели, наверное, с четверть часа — в тишине, нарушаемой только дыханием и редкими звуками с улицы. Минхо гладил Джисона. Джисон держался за него. И в какой-то момент Минхо понял: его котёнок всё ещё не принимал душ. Лёг мокрый, больной, в мокрой одежде. И сейчас, хоть температура и спала, тепло не возвращало ощущение чистоты. — Котёнок — позвал он тихо. Джисон пошевелился, поднял голову. В его сонных глазах застыл вопрос. — Тебе нужно принять тёплую ванну — сказал Минхо, глядя ему прямо в глаза. — Согреешься. Станет легче. Джисон замер. Внутри него боролись два желания: никуда не отпускать Минхо и чувствовать себя чистым. Минхо, словно прочитав его мысли, улыбнулся и поцеловал его в кончик носа. — Я помогу. И я никуда не денусь. Даже из ванной не уйду. Джисон подумал секунду. Потом кивнул. Минхо встал первым — осторожно, чтобы Джисон не потерял равновесие. А потом наклонился, подсунул одну руку ему под колени, вторую — под спину, и поднял. — Ух ты… — выдохнул Минхо невольно. — Ты слишком лёгкий, Джисон. Ты вообще ел последние дни? Джисон ничего не ответил. Он только обхватил Минхо за шею руками — тонкими, слабыми, цепкими — и уткнулся носом в его шею. Прямо в то место, где бьётся пульс. Минхо почувствовал, как тёплое дыхание касается его кожи. Как влажные ресницы щекочут. Как Джисон делает маленький, почти незаметный вдох — и задерживает дыхание, будто боится выдохнуть. — Всё хорошо — прошептал Минхо, направляясь к ванной. — Я держу. Я не отпущу. Он нёс его по коридору — медленно, бережно, как самую дорогую ношу в своей жизни. Дуни, дремавший в кресле, проводил их взглядом и снова закрыл глаза. В ванной уже было тепло — Минхо предусмотрительно включил обогреватель, когда вставал готовить завтрак. Он опустил Джисона на маленький коврик перед ванной, придерживая за плечи, пока тот не коснулся пола ногами. — Постой пока — сказал он и открыл кран. Вода полилась — сначала холодная, потом постепенно теплеющая, пока не пошёл пар. Минхо подождал, пока она нагреется до нужной температуры — чуть горячее, чем обычно, чтобы согреть продрогшее тело, но не обжечь. Налил в пену, с запахом лаванды. Пена взбилась в высокие, невесомые облака. — Готово — сказал он, выключая воду. Повернулся к Джисону. Тот стоял, слегка покачиваясь, и смотрел на него. Его руки дрожали — не так, как утром, но всё ещё заметно. Минхо подошёл ближе. — Давай помогу раздеться — сказал он мягко. Джисон кивнул. Минхо начал расстёгивать пуговицы на его рубашке — медленно, не торопясь, давая Джисону время привыкнуть к каждому прикосновению. Пуговица за пуговицей. Рубашка упала на пол. Худая грудь. Выступающие рёбра. Бледная кожа, на которой, как следы далёкой войны, всё ещё виднелись маленькие родинки — те самые, которые Минхо когда-то целовал по ночам. У него перехватило дыхание. — Ты так сильно похудел — сказал он, и голос его дрогнул. Джисон не ответил. Опустил глаза. Пальцы сами потянулись к поясу штанов, но Минхо опередил его — мягко убрал его руки, расстегнул пояс сам, помог снять штаны вместе с нижним бельём за одно движение. Джисон стоял перед ним полностью обнажённый. И покраснел. Несмотря на температуру. Несмотря на слабость. Несмотря на всё, что было между ними — румянец залил его щёки, спустился на шею, на грудь. Он втянул голову в плечи, прикрываясь руками, как маленький, стеснительный ребёнок. — Хён… — прошептал он, глядя куда угодно, только не на Минхо. — Я… я… Минхо понял. — Котёнок — сказал он тихо. — Нам нечего стесняться. Я видел тебя миллион раз. И люблю тебя любым. Он взял его за руки — разжал пальцы, которые пытались прикрыть грудь, и переплёл их со своими. Джисон поднял на него глаза — огромные, влажные, испуганные и надеющиеся одновременно. — Искупайся со мной — вдруг выпалил он. — Пожалуйста. Я… я не хочу один. И я… не могу смотреть на тебя… на тебя, когда ты одет, а я… Он не договорил, но Минхо и так понял. Он улыбнулся — тепло, мягко, с той бесконечной нежностью, которую, казалось, потерял где-то по дороге. — Хорошо, котёнок — прошептал он. — Хорошо. Он отпустил руки Джисона — но только для того, чтобы снять с себя худи. Футболку. Штаны. Бельё. Джисон смотрел. Не стесняясь теперь. Просто смотрел — изучающе, жадно, как будто пытался запомнить каждую линию его тела, каждую родинку, каждый шрам. — Всё рассмотрел? — спросил Минхо, чуть усмехнувшись, но в глазах его не было насмешки — только тепло. Джисон кивнул. И вдруг шагнул вперёд — сам — и прижался к его груди. Голый, слабый, горячий, он просто стоял, уткнувшись лицом Минхо в ключицу, и дышал. Минхо обнял его. — Ванна остынет — прошептал он в макушку. — Мне плевать — шепнул Джисон, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на капризность. Ту самую, из прошлого. Минхо засмеялся — тихо, грудью, так, что вибрация передалась Джисону. — Как скажешь, котёнок. Но сначала — ванна. Он помог ему переступить через бортик и опуститься в воду. Джисон замер — тёплая вода обволокла его, проникла в каждую пору, согрела изнутри. Он выдохнул — долго, с облегчением, как будто отпускал то, что держал в себе годы. Минхо залез следом — и тут же оказалось, что вдвоём в ванной тесновато. Их колени сталкивались, локти не помещались, вода угрожала выплеснуться через край. — Надо быдо брать ванну побольше — сказал Минхо, устраиваясь поудобнее. Он облокотился о бортик — спиной к прохладной спинке — и подтянул Джисона к себе. Тот послушно переполз, устроился между его раздвинутых ног, спиной прижался к груди Минхо. И замер. Так они и сидели — в тесной ванне, в облаках лавандовой пены, в тишине, которая больше не была пугающей. Минхо обнял его — руки легли на живот, скрестились в замок чуть выше пупка. Джисон откинул голову назад, на плечо Минхо, закрыл глаза. Пальцы Минхо начали двигаться — медленно поглаживать живот, выписывать на коже круги, подниматься к груди, спускаться обратно. Не сексуально. Успокаивающе. Как будто он гладил котёнка, который дрожал и мёрз. Джисон таял. Каждое прикосновение отзывалось в нём теплом — не тем, лихорадочным, а настоящим, глубоким, которое проникало под кожу и оставалось там. — Твоя кожа… очень мягкая — прошептал Минхо. — Помнишь, я говорил тебе это? Давно. Ещё в школе. Джисон кивнул — едва заметно. Минхо начал гладить его волосы — мокрые, тяжёлые, они падали на лицо, и он убирал их, заправлял за уши, массировал кожу головы. Джисон издал тихий, почти мурлыкающий звук, который Минхо не слышал целую вечность. — Сейчаст— прошептал он, наклоняясь, — сейчас я помогу тебе вымыть голову. Он взял шампунь с полки — тот, который пах яблоком. Выдавил на ладонь. Потёр. И начал мыть. Не спеша. Сосредоточенно. Пальцами массировал корни, нежно проходился по длине, следил, чтобы пена не попала в глаза. Джисон вздохнул — и прижался к нему ещё сильнее, всем телом, доверчиво, беззащитно. *** Вода в ванной уже почти остыла. Пена почти полностью осела, оставив на поверхности лишь редкие белые хлопья, которые медленно кружились в прозрачной воде, как последние снежинки уходящей зимы. Джисон сидел между ног Минхо, откинувшись ему на грудь. Его голова покоилась на плече Минхо — тяжёлая, всё ещё слегка горячая, но уже не такая пылающая, как ночью. Глаза были закрыты. Ресницы — длинные, влажные — лежали на бледных щеках неподвижно, только изредка вздрагивали, когда Минхо проводил пальцами по его животу или плечам. Они молчали. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что все слова казались слишком маленькими для того, что происходило между ними. Тишина была полной. Не той колючей, напряжённой тишиной последних двух лет, когда каждый невысказанный упрёк висел в воздухе, как занесённый над головой меч. Нет. Эта тишина была другой. Тёплой. Всепрощающей. Как одеяло, в которое укутываешься холодной зимней ночью. Минхо гладил Джисона по животу — медленно, едва касаясь. Кончиками пальцев вырисовывал на влажной коже круги, поднимался к рёбрам, спускался обратно, к талии. Иногда задерживался на родинках — маленьких, разбросанных по телу Джисона, как созвездият— и обводил их, запоминая заново. Он дышал в макушку Джисона. Чувствовал запах шампуня — яблочный, свежий, такой непохожий на тот больной лихорадочный запах, который был ночью. Чувствовал, как под его пальцами расслабляется каждое напряжение, как уходит дрожь, как тело Джисона становится мягче, податливее. Они были как два куска пазла, которые наконец-то сложили — после долгих лет, проведённых в разных коробках. — Хён — вдруг прошептал Джисон. Голос его был тихим, хриплым после болезни. Но в нём было что-то ещё — недоумение, робость, почти испуг. Минхо замер. Рука на животе Джисона остановилась. — Мм? — отозвался он, тоже тихо. Джисон пошевелился. Приподнял голову с плеча Минхо — медленно, с усилием, и повернулся так, чтобы видеть его лицо. Вода чуть плеснула через край ванны, но никто не обратил на это внимания. Джисон смотрел на Минхо. Долго. Пристально. В его глазах — тёмных, влажных, с красными прожилками от долгих слёз — плескалась такая смесь чувств, что Минхо на секунду забыл, как дышать. Там была любовь. Глубокая, несмотря ни на что. Там была боль, сомнение, вопрос, который Джисон боялся задать вслух — но всё же задал. — Почему ты так добр ко мне сегодня? Слова упали в тишину ванной комнаты, и отозвались эхом от кафельных стен. Такими маленькими и такими огромными одновременно. Почему ты так добр ко мне сегодня. Сегодня. Минхо почувствовал, как его сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая быть тем, кем он был последние два года. Сегодня. Не всегда. Не всегда был добр. Не всегда говорил слова любви. Не всегда обнимал, не всегда целовал, не всегда возвращался домой вовремя. А иногда — и вовсе не возвращался. Сегодня. Это слово прозвучало как приговор. Как зеркало, в которое Минхо боялся смотреть. Потому что если сегодня он добр — значит, вчера, позавчера, неделю, месяц, год назад — он был каким? Равнодушным? Холодным? Жестоким? Нет. Не жестоким. Жестокость требует осознанности. А он просто… перестал. Перестал замечать. Перестал стараться. Перестал любить. Или нет? Не перестал — он никогда не переставал. Просто забыл, как это показывать. Зарыл глубоко внутрь, под слои усталости, работы, дедлайнов, собственного бессилия. Зарыл и засыпал землёй. А Джисон всё это время ждал — стоял над этой могилой их любви и ждал, когда он, Минхо, наконец откопает её обратно. Добр ко мне сегодня. Эхо этого вопроса всё ещё звучало в голове, когда пустота в груди Минхо начала заполняться чем-то тяжёлым, вязким, невыносимым. Оно поднималось из желудка, сжимало горло, давило на глаза. Он не выдержал. Резко, одним движением — так, что вода в ванной плеснула на пол — Минхо притянул Джисона к себе. Крепко. Отчаянно. Его руки сомкнулись вокруг тонкого, горячего тела, вжали его в собственную грудь, прижали так сильно, будто он хотел, чтобы Джисон стал частью него. Чтобы он впитался в кожу, в кости, в кровь. Джисон охнул от неожиданности — и тут же почувствовал, как плечо стало мокрым. Не от воды. — Прости — вырвалось у Минхо. Голос его был сломанным. Не таким, каким Джисон слышал его когда-либо. Он дрожал, ломался на полуслове, тонул в каком-то сдавленном, хриплом звуке, который был похож на всхлип. — Прости меня, котёнок. Прости дурака. Слова падали быстро, беспорядочно, будто Минхо боялся, что если не скажет их сейчас — не скажет никогда. Будто плотину прорвало, и всё, что копилось годами, хлынуло наружу неудержимым потоком. — Прости, прости, прости — шептал он, зарываясь лицом во влажные волосы Джисона. — Мой любимый. Мой нежный. Мой прекрасный котёночек. Каждое слово было как поцелуй. Как обещание. Как молитва. — Я так сильно тебя люблю, Сони. Сони. Это имя — сокращение от Джисона, которое он придумал когда-то давно, в их лучшие времена, и которое не произносил уже бог знает сколько времени. Оно сорвалось с губ само собой — такое родное, такое тёплое, такое их. Джисон всхлипнул. Он не помнил, когда в последний раз слышал от Минхо слова о любви. Я тебя люблю. Раньше они были везде. В утренних сообщениях — «люблю, не забудь позавтракать». В вечерних — «люблю, спи сладко». В простом прикосновении к щеке, в поцелуе в лоб перед уходом на работу, во взгляде, которым Минхо смотрел на него, когда думал, что Джисон не видит. А потом слова исчезли. Не сразу. Сначала они стали реже. Потом — тише. Потом — превратились в редкие, почти вымученные «и я тебя», которые ничего не значили. А потом и они пропали. И Джисон привык. Привык не слышать. Привык не ждать. Привык к тишине, в которой когда-то жили самые важные слова на свете. А сейчас — сейчас они звучали снова. И уши горели от них. И сердце колотилось. И слёзы текли по щекам, смешиваясь с капельками воды, которые ещё оставались на лице. Джисон прижался к Минхо. Всем телом. Изо всех сил. Его руки обхватили мокрую спину, пальцы вцепились в кожу, оставляя бледные следы. Он уткнулся лицом в шею Минхо, туда, где бился пульс — частый, хаотичный, живой — и замер. — Хён — прошептал он в кожу. — Хён… Больше ничего. Просто обращение. Просто звук. Но в нём было столько, что не поместилось бы в десяти томах. Так они сидели — в остывшей воде, в обнимку, мокрые, продрогшие, но почему-то совершенно счастливые — пока вода не стала совсем ледяной. Минхо пошевелился первым. — Всё — сказал он, выныривая из их общего тепла с видимым усилием. — Замёрзнешь. Вылезаем. Он встал, помогая Джисону подняться, и потянулся за большим махровым полотенцем — мягким, пушистым, которое они купили в первую неделю совместной жизни. Помнишь? Ты сказал, что оно похоже на облако. Джисон стоял на коврике, пошатываясь от слабости, и смотрел, как Минхо разворачивает полотенце. А потом — почувствовал, как это облако накрывает его с головой. Минхо укутал его, как ребёнка, и начал вытирать — бережно, промокающими движениями, не торопясь, стараясь не упустить ни одной капли. Сначала — плечи. Потом — грудь, живот, руки. Он опустился на корточки, чтобы вытереть ноги — колени, икры, щиколотки — и Джисон смотрел сверху вниз на его макушку, на мокрые, прилипшие ко лбу волосы, и сердце его разрывалось от любви. — Хватит — прошептал он. — Я уже сухой. Минхо поднял голову. Улыбнулся — виновато, смущённо. — Просто я… — начал он и не закончил. Потому что не мог объяснить. Потому что хотелось вытереть каждую каплю, каждую слезинку, каждый след боли, который остался на этом теле. Он встал. И подхватил Джисона на руки под колени и под спину, прижимая к груди вместе с полотенцем. Джисон даже не удивился. Обхватил его за шею, уткнулся носом в плечо и закрыл глаза, пока Минхо нёс его по коридору обратно в спальню. В спальне было тепло. Пахло чистым бельём — Минхо сменил простыни (и когда только успел?) пахло домом. Не ссорами, не обидами, не тишиной, а домом. Минхо опустил Джисона на кровать, усадил на край, подоткнул одеяло со спины, чтобы не замёрз. Сам метнулся к шкафу, достал свои домашние штаны и толстовку — всё самое мягкое и тёплое, что нашёл. Оделся в считанные секунды, движениями отточенными, почти автоматическими. А потом вернулся к Джисону. — Руки — сказал он. Джисон послушно поднял руки. Минхо надел на него свои трусы — чистые, сухие — потом домашние штаны, чуть великоватые, потому что Джисон похудел. Футболку — старую, мягкую, которую Джисон когда-то выбрал в магазине и сказал: «Эта для меня, когда буду спать у тебя». А потом — самую тёплую кофту, с длинными рукавами, которые закрывали пальцы. Одевая его, Минхо касался каждого сантиметра кожи. Заправлял край футболки за пояс. Поправлял воротник. Смотрел, как Джисон постепенно исчезает под слоями ткани, как перестаёт дрожать, как его лицо розовеет — не от температуры, а от тепла. Когда Джисон был полностью одет, Минхо взял с тумбочки маленькое полотенце — сухое, чистое — и сел рядом. — Давай волосы — сказал он. Джисон молча повернулся к нему спиной. Минхо начал сушить его волосы — аккуратно промакивая пряди, перебирая их пальцами, массируя кожу головы. Волосы были ещё влажными, тяжёлыми, и Минхо возился с ними долго — не потому, что это было сложно, а потому, что ему нравилось. Прикасаться. Ухаживать. Быть нужным. — Хватит — прошептал Джисон, когда истекло, наверное, десять минут. — Они почти сухие. Минхо убрал полотенце, но пальцы оставил в волосах. Поглаживал, перебирал пряди, пропускал их сквозь пальцы — снова и снова. — Ты пахнешь яблоками — сказал он. — Ты сам меня ими намылил — ответил Джисон, и в его голосе впервые за долгое время скользнуло что-то напоминающее их старые, лёгкие разговоры. Минхо улыбнулся Джисону в затылок. Он легонько подтолкнул Джисона в плечо, заставляя лечь. Сам скользнул рядом, подтянул одеяло повыше, укрыл их обоих. Джисон тут же придвинулся — как магнит, как будто его тянуло к Минхо с неодолимой силой — и положил голову ему на грудь. Прямо туда, где сердце. Минхо обхватил его за талию — рука легла поверх одеяла, сжалась, притягивая ближе. Другая — запустилась в волосы, которые он только что высушил. Он перебирал их, вдыхал запах, чувствовал, как под его пальцами расслабляется Джисон, как его тело становится мягче, тяжелее, как дыхание выравнивается. Тишина. Не та, пустая и холодная. А та, которая накрывает, когда два человека просто есть друг у друга. В какой-то момент Джисон шевельнулся. — Хён — спросил он, и в голосе его прозвучало что-то беспокойное. — А тебе… тебе не нужно на работу? Минхо замер. Потом улыбнулся — одними губами, в темноту комнаты. — Я взял выходной, котёнок. Джисон приподнял голову, посмотрел на него — с недоверием, с надеждой. — Выходной? — Выходной — подтвердил Минхо. — Мой котёнок болеет. А я не могу оставить его одного. Он сказал это так просто, будто это было самым очевидным в мире поступком. Будто он не мог поступить иначе. Будто всегда брал выходные, когда Джисон болел. Но они оба знали, что это неправда. Джисон опустил голову обратно на грудь Минхо. Не ответил. Только крепче вцепился пальцами в его толстовку. Минхо вздохнул. И, чувствуя, что тишина снова начинает давить, чуть сполз вниз по подушкам — так, чтобы оказаться на одном уровне с лицом Джисона. Обхватил его лицо ладонями — тёплыми, чуть шершавыми — и заглянул в глаза. — Послушай меня, котёнок — начал он. Джисон смотрел на него настороженно, с лёгким испугом и огромным ожиданием. — Ты должен обещать мне кое-что — продолжил Минхо. — Всегда говори мне о своём состоянии. Если тебе плохо — скажи. Если температура — скажи. Если грустно — скажи. Даже если я выгляжу занятым или злым — всё равно скажи. Он провёл большим пальцем по щеке Джисона, стирая несуществующую слезу. — Не гуляй больше под дождём — голос Минхо дрогнул, и он сглотнул, прогоняя комок из горла. — Пожалуйста. Не сиди на мокрых лавочках. Не мёрзни. Я не вынесу мысли, что ты сидел там один, болел и думал, что… Он не договорил. Не смог. — Кушай — продолжил он вместо этого. — Регулярно. Даже если нет аппетита. Даже если кажется, что не лезет. Я буду готовить. Я буду кормить тебя с ложки, если нужно. Но ты должен есть. Его голос становился всё тише, всё больше срывался. — И я… — он запнулся. — Я обещаю, что буду возвращаться с работы как можно раньше. Я не буду задерживаться. Не буду пропадать. Я буду дома. С тобой. Я обещаю. Он взял руку Джисона — тонкую, с выступающими костяшками — и поднёс к своим губам. Поцеловал каждый палец. Медленно. Нежно. Большой — заботливо. Указательный — с обещанием. Средний — как самую важную клятву. Безымянный — там, где когда-то, в другой жизни, могло быть кольцо. Мизинец — нежно, почти детским движением. Между поцелуями он шептал. — Люблю тебя, Сони. Люблю. Прости меня. Прости, что был таким идиотом. Прости, что заставил тебя страдать. Прости, что не видел. Прости, что не слышал. Прости… Джисон смотрел на него. Смотрел, как Минхо — сильный, холодный, всегда держащий всё под контролем Минхо — сидит перед ним на коленях на кровати (когда он успел встать на колени?), сжимает его пальцы, целует их, как святыню, и шепчет извинения, которые не могут вместить всего, что было. На его лице — красные, опухшие глаза. Влажные дорожки от слёз, которые он даже не пытается вытирать. Сломанная, виноватая улыбка, которая говорит больше, чем любые слова. Джисон смотрел — и чувствовал, как его собственное сердце, которое ещё пару часов назад лежало в груди мёртвым камнем, начинает оттаивать. С каждым поцелуем. С каждым «прости». С каждым «люблю». Он ждал этого так долго. Мечтал об этом в самые тёмные ночи, когда Минхо не было дома, а он лежал один и смотрел в потолок, перебирая в памяти их старые, счастливые фотографии. Он надеялся — годами, безнадёжно, глупо. И сейчас, когда чудо наконец случилось, он боялся, что если пошевелится — оно исчезнет. Растает, как утренний туман. Но Минхо был здесь. Настоящий. Горячий. Живой. И Джисон медленно, робко подался вперёд. Это движение далось ему с трудом — слабость всё ещё держала тело в плену. Но он переборол её. Потому что хотел. Потому что не мог больше ждать. Он коснулся губами губ Минхо. Легко. Почти невесомо. Как перышко, которое падает с неба и касается земли так деликатно, что она даже не чувствует. Поцелуй был коротким — одна секунда, не больше. Но этой секунды хватило, чтобы Минхо замер, а дыхание Джисона перехватило. Он отстранился. Посмотрел в глаза Минхо — в эти красные, опухшие, плачущие глаза — и поднял руку. Пальцем, который Минхо только что целовал провёл по его щеке, стирая влажную дорожку. — Не плачь, хён — прошептал Джисон. Голос его был слабым, хриплым после болезни. Но в нём было столько нежности, что Минхо почувствовал её каждой клеткой своего тела. Джисон улыбнулся. Не прежней, яркой, «ААААА»-улыбкой. Не той, которая освещала комнату и заставляла Минхо забывать обо всём на свете. Другой — тихой, мягкой, как лунный свет. Улыбкой человека, который прошёл через ад — и всё равно сохранил способность любить. Она была маленькой. Робкой. Почти несмелой. И самой прекрасной из всего, что Минхо когда-либо видел. — Не плачь — повторил Джисон одними губами. — Я здесь. Минхо смотрел на эту улыбку — и слёзы текли по его щекам с новой силой. Но он больше не шептал «прости». Потому что понял: прощение не в словах. Оно в этой улыбке. В том, как Джисон смотрит на него — несмотря на всё. В том, как его пальцы лежат на его щеке. В том, как они оба здесь — в этой кровати, в этом доме, в этот самый момент. Минхо накрыл ладонь Джисона своей. Прижался к ней щекой. Поцеловал ладонь — в самый центр. — Спасибо — прошептал он. — Спасибо, что ты есть. Джисон улыбнулся шире. Совсем чуть-чуть. И закрыл глаза. Минхо опустился рядом, снова притянул его к себе, укутал одеялом. Джисон свернулся калачиком у него на груди, положил голову на сердце, обхватил руками за талию — совсем как тогда, пять лет назад, в их первую грозу. Комната наполнилась теплом. За окном солнце поднялось выше, и золотистые полоски света стали шире, ярче. Где-то вдалеке пели птицы. Дуни, устав ждать, запрыгнул на кровать, устроился в ногах, свернулся клубком. Минхо поглаживал Джисона по спине. Чувствовал, как его дыхание становится ровнее, глубже. Как постепенно уходит напряжение. Как изредка вздрагивают ресницы — и Джисон прижимается ближе, ища защиты даже во сне. — Спи, котёнок — прошептал Минхо. — Спи. Я здесь. Я никуда не уйду. Джисон вздохнул во сне. И улыбнулся. Наверное, ему снилось что-то очень хорошее. Например, что дождь наконец закончился. *** Следующий день начался с поцелуя. Джисон почувствовал его сквозь сон — лёгкое, тёплое прикосновение губ к его лбу. Такое невесомое, что можно было принять за дуновение ветра, если бы не знакомое до дрожи тепло. — Котёнок — прошептал Минхо. Голос его был тихим, хриплым со сна, но таким родным, что у Джисона сжалось сердце. — Мне нужно на работу. Я приготовил тебе завтрак. Продолжай спать, хорошо? Джисон хотел кивнуть. Хотел сказать «хорошо» или «удачи». Но тело не слушалось — оно всё ещё было в плену сна, вязкого и тёплого, как мёд. Он что-то промычал, натягивая одеяло выше, и провалился обратно в дремоту. Секунда. Другая. Что-то щёлкнуло в сознании. Он не уйдёт? Он уходит? Уходит? Глаза распахнулись сами собой. Мутные, сонные, они шарили по комнате, ища Минхо, и нашли его уже у двери. Тот стоял в лёгком пальто — сером, длинном, которое так шло ему — и наклонялся, чтобы застегнуть ботинки. — Хён… — позвал Джисон. Голос сел после болезни — сиплый, детский, какой-то беспомощный. Минхо обернулся. И замер. Джисон уже выползал из-под одеяла — неуклюже, спутываясь в простынях, путаясь в слишком длинных рукавах его толстовки. Ноги отказывались слушаться — слабость ещё не прошла, и каждое движение давалось с трудом. Но он шёл. Босиком по прохладному полу, со спутанными волосами и припухшими со сна глазами. Он шёл к нему. Минхо не успел ничего сказать — Джисон уже был рядом. Пошатнулся, облокотился о стену у двери, потому что голова закружилась. Потёр глаза кулаками — совсем как ребёнок, который никак не может проснуться. — Ты чего встал? — спросил Минхо, и в голосе его звучала такая нежность, что она, казалось, заполнила собой всю прихожую. — Я же сказал спать. Джисон ничего не ответил. Только смотрел на него — сонный, растрёпанный, прекрасный. Минхо не выдержал. Шаг — и он уже рядом. Его руки обхватили Джисона — так естественно, будто они всегда там были. Джисон утонул в этих объятиях, уткнулся носом в шею Минхо, вдохнул запах — его запах, запах дома, который теперь не спутает ни с чем. Руки Минхо легли на талию, прижали, сжали — крепко, но бережно. Одна ладонь скользнула выше, на затылок, пальцы запутались в спутанных волосах. — Сони — прошептал Минхо ему в макушку. — Мой Сони. Потом отстранился — только чтобы заглянуть в лицо. Глаза Джисона были влажными, блестели в утреннем свете. Минхо поцеловал его в макушку — долго, вжимаясь губами в мягкие волосы. Потом скользнул ниже. Лоб. Переносица. И губы. Поцелуй был невесомым. Лёгким, как первый снег. Минхо чувствовал, как дрожат ресницы Джисона под его губами. Как он замирает, боясь дышать. — Удачи — прошептал Джисон, когда Минхо отстранился. Голос его звучал хрипло, но в нём было столько тепла, что хватило бы растопить самый толстый лёд. Минхо улыбнулся. Кивнул. И вышел. Дверь закрылась. Джисон остался стоять в прихожей, прижимая ладонь к губам, которые всё ещё горели. Стоял и улыбался — глупо, во весь рот, как тот семнадцатилетний мальчишка из дневника. Потом пошёл обратно в спальню, намереваясь лечь и досмотреть утренние сны. Но сон не шёл. Он лежал на боку, смотрел на пустую подушку Минхо, на вмятину и улыбался. Внутри всё пело. Все страхи, все сомнения, вся боль последних двух лет вдруг показались такими далёкими, почти нереальными. Будто и не было их. Будто всё это был страшный сон, который наконец-то закончился. Он был счастлив. Так счастлив, что это щипало в груди и заставляло дышать чаще. Джисон встал. Нашёл тапки — пушистые, в виде зайчиков, которые Минхо купил ему на день рождения два года назад и которые он перестал носить, потому что Минхо перестал замечать такие мелочи. Сегодня он надел их с особенным удовольствием. На кухне его ждал сюрприз. На столе — чистый, вытертый, словно Минхо простоял над ним полчаса — аккуратно расставлены тарелки. Овсянка. Мёд в маленькой пиале. Ягоды — свежие, нарезанные дольками. Зелёный чай — уже заваренный, накрытый крышкой, чтобы не остыл. Рядом — две таблетки и стакан воды. Записка. На маленьком клочке бумаги, вырванном из блокнота. Почерк Минхо — аккуратный, чуть угловатый. «Кушай, котёнок. Я буду скучать. Скоро вернусь. Твой хён» Джисон прочитал эту записку раз пять. Потом свернул и спрятал в карман домашних штанов . Потом сел и начал есть. Овсянка была идеальной. Не переваренной, не пересоленной. С мёдом, с ягодами. Тёплой. Такой, какой он любил. Он не помнил, когда в последний раз завтракал с таким аппетитом. Слабость отступила — не полностью, но достаточно, чтобы двигаться без головокружения. Простуда почти прошла, только нос предательски шмыгал, напоминая о лихорадке. Но это было даже мило — он чувствовал себя выздоравливающим ребёнком, за которым ухаживают и которого любят. Джисон убрал со стола. Вымыл посуду — и поймал себя на том, что напевает. Какую-то старую песню, которую они когда-то слушали вместе. Тихий, счастливый, неумелый напев. Потом решил убраться в доме. Эта мысль пришла сама собой. Ему хотелось сделать что-то хорошее для Минхо. Показать, что он тоже старается. Что он тоже помнит — как это, быть командой. Он пропылесосил гостиную. Вытер пыль — тщательно, с любовью, хотя обычно терпеть не мог это занятие. Сложил разбросанные журналы в стопку. Расставил по местам пульты. Потом принял душ — долгий, тёплый, с пеной. Пахло яблоками, и он снова улыбнулся, вспоминая, как Минхо мыл его голову вчера. Вышел — и почти час просидел в полотенце на диване, залипая в ютуб. Смотрел какие-то глупые видео с котами, смеялся в голос, когда кто-то из них падал с дивана. Дуни, услышав смех, подошёл, потёрся о его ногу и запрыгнул на колени. — Дуни — сказал ему Джисон серьёзно. — Кажется, всё налаживается. Правда? Дуни мявкнул. Джисон расцеловал его в пушистую морду. Потом он вспомнил про дневник. Чёрную тетрадь, которая лежала в ящике — там, где он её оставил. Дневник, в котором он изливал душу пять лет. От первой влюблённости до последней отчаянной записи под дождём. Он достал его. Открыл на чистой странице. Подумал секунду — и начал писать. «17 апреля 2024 года Я не знаю, что случилось. Но что-то случилось. Минхо-хён… он вернулся. Не в квартиру — он всегда был в квартире. Он вернулся ко мне. Настоящий. Тот, которого я полюбил пять лет назад. Он кормил меня с ложки. Мыл мне голову. Обещал, что будет возвращаться рано. Сказал, что любит меня. Сказал «прости». Сказал «мой котёночек». Я не знаю, почему. Я не знаю, что изменилось. Вчера утром я был готов расстаться. А сегодня… сегодня я снова верю. Наверное, я глупый. Наверное, я слишком быстро забываю боль. Но когда он обнимает меня — я ничего не могу с собой поделать. Я люблю его. Я так сильно его люблю. (И ещё: он назвал меня «Сони». Впервые за два года. Я расплакался. Но об этом писать стыдно.)» Он закрыл дневник. Спрятал обратно в ящик. Встал. И решил приготовить ужин. Мысль пришла внезапно и захватила его целиком. Он хотел удивить Минхо. Хотел, чтобы тот пришёл с работы и почувствовал запах домашней еды. Хотел увидеть его улыбку. Джисон открыл холодильник. Посмотрел, что есть. Мясо, овощи, рис. Достаточно для простого, но вкусного ужина. Нарезал лук — и заплакал, потому что лук был слишком злым. Пожарил мясо — и чуть не поджёг сковороду, вовремя убавив огонь. Немного пересолил, но добавил воды, размешал, попробовал — кажется, съедобно. Он возился на кухне почти час. Не замечал времени, не замечал, как устали ноги. В голове крутились только приятные мысли: «Вот сейчас откроется дверь. Он войдёт. Увидит меня у плиты. Обнимет со спины. Поцелует в щёку. Скажет, что я молодец». Он почти закончил. Оставалось только дожарить овощи и накрыть на стол. Джисон напевал, помешивая морковь в воке, и не сразу услышал стук в дверь. Стук. Стук в дверь. Он замер. Сердце пропустило удар — а потом забилось быстрее, радостно, предвкушающе. Он выключил плиту. Отложил лопатку. Вытер руки о полотенце. Он вернулся! — закричало внутри. — Он вернулся рано! Он сдержал слово! Джисон почти бегом бросился к двери — босиком, в своей толстовке Минхо, с поварёшкой в руке (которую так и не выпустил). Он улыбался во весь рот, и сердце колотилось где-то в горле. Он распахнул дверь, готовый броситься в объятия. И замер. На пороге стояла девушка. Молодая. Лет двадцати пяти, может, чуть больше. Красивая. Волосы уложены идеальной волной. Пальто из мягкой кашемировой ткани, светлое, почти белое. Сумка — маленькая, из тиснёной кожи, с логотипом, который Джисон видел только в глянцевых журналах. Туфли на низком ходу, но явно не из масс-маркета. Она стояла на пороге их квартиры, чуть склонив голову набок, и смотрела на Джисона с лёгким любопытством. — Здравствуйте — сказала она. Голос у неё был приятным, чуть низковатым, с ноткой деловой уверенности. — Извините за беспокойство. Мне нужно поговорить с Минхо. Джисон не ответил. Он стоял с поварёшкой в руке, в растянутой толстовке и домашних штанах, босиком на холодном полу, и смотрел на эту девушку, которая пришла к ним домой. К их дому. На неё, которая знает имя Минхо. Которая ищет его. Которая говорит о нём с такой лёгкой фамильярностью, будто имеет на это право. Внутри что-то ёкнуло. Нехорошо. Совсем нехорошо. — Он… — голос Джисона предательски дрогнул, и он прокашлялся, прогоняя комок. — Он на работе. Вы… вы кто? Девушка вздохнула — устало, с лёгким раздражением. Красиво вздохнула, будто репетировала это движение перед зеркалом. — Может, присядем? — спросила она. — Разговор не из приятных. Джисон не знал, почему он шагнул в сторону. Почему его рука сама собой открыла дверь шире. Почему он пропустил эту незнакомку в их дом — в их святая святых, где только вчера они лежали в обнимку в ванной, где Минхо кормил его с ложки, где пахло их любовью. Потому что ты в ступоре — подсказал внутренний голос. Потому что тело двигается, а мозг отказывается верить в происходящее. Девушка прошла в гостиную. Осмотрелась — бегло, оценивающе. Сумку не сняла. Села на край дивана, выпрямив спину, положив ногу на ногу. Джисон опустился в кресло напротив — и только сейчас заметил, что всё ещё сжимает поварёшку. Отложил её на журнальный столик. Руки дрожали. — Вы… вы сказали, вам нужен Минхо? — переспросил он. Голос звучал чужо — слишком высоко, слишком напряжённо. — Ли Минхо, дат— кивнула девушка. Она достала из сумки телефон, что-то проверила, убрала обратно. — Этот придурок не отвечает на мои звонки. Придурок. Сердце Джисона кольнуло. Она называла его «придурок». С такой лёгкостью. С такой интимностью, которую не подделать. — Мы познакомились в клубе — продолжила девушка, и каждое её слово падало в тишину гостиной, как камень в колодец. — Около двух месяцев назад. Провели ночь вместе. Потом начали встречаться. А потом просто взял и исчез. Не отвечает, не выходит на связь, будто испарился. Она вздохнула — на этот раз тяжело, по-настоящему. — А у меня, знаете ли, положение. Её рука легла на живот — почти незаметный, ещё плоский, но жест был красноречивее любых слов. — Я беременна — сказала она, глядя прямо на Джисона. — И я не могу нигде его найти. Пришла в их офис — его не было. Сотрудники сказали, что он, возможно, дома. Дали адрес. Решила, что вы — его младший брат или друг. Извините, что врываюсь без предупреждения. Джисон не слышал последних слов. Беременна. Провели ночь вместе. Придурок. Слова плавали в его голове, как осколки разбитого зеркала. Он пытался собрать их в целую картинку, но не мог. Картинка не складывалась. Потому что на этой картинке был Минхо. Его Минхо. Который вчера плакал у него на плече. Который кормил его с ложки. Который мыл ему голову. Который сказал «люблю». Его Минхо — и другая женщина. Ночь в клубе. Ребёнок. Ребёнок. Джисон почувствовал, как пол уходит из-под ног. Буквально. Пол стал мягким, зыбким, как болотная трясина. Он проваливался. Комната поплыла. Нет. Нет, нет, нет. Не может быть. Он не мог. Он не такой. Он обещал. Он сказал «люблю». Но где-то глубоко — там, в самом тёмном углу души, куда он не хотел смотреть, — шевельнулось другое. А почему, собственно, нет? Он же два года был холодным. Два года не ночевал дома. Два года проходил мимо, даже не взглянув. Два года ты спал один в пустой постели и гадал — где он, с кем, почему. А теперь ты знаешь. С кем. С ней. В клубе. Ночь. Ребёнок. Джисон сглотнул. Горло пересохло. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — не знал, что. Просто сказать, чтобы разрушить эту тишину, которая давила на уши, как вода на глубине. Но не успел. В прихожей щёлкнул замок. — Котёнок! — раздался с порога голос Минхо. Тёплый, ласковый, улыбающийся. — Я дома! — ключи звякнули, брошенные в вазу. — Как ты себя чувствуешь? Джисон не повернул головы. Он сидел в кресле, глядя на девушку, которая смотрела на дверь в прихожую с облегчением и злостью одновременно. Шаги Минхо приближались. Он появился в проёме — в своём лёгком пальто, с пакетом в руках (видимо, купил что-то по дороге), с улыбкой, которая предназначалась только Джисону. — Сони, я купил тебе... Он замер. Увидел девушку. Улыбка сползла с его лица — медленно, как снег под весенним солнцем. — Соён? — сказал он. Голос его звучал ровно, без паники, без удивления. Только лёгкая растерянность. — Что ты здесь делаешь? Соён. Он знал её имя. Он называл её по имени. Он не удивился — не так, как удивляются, когда видят незнакомку на пороге собственного дома. Он удивился что, но не кто. Джисон смотрел на это, и внутри него что-то умирало. Девушка — Соён — встала с дивана. — Почему ты здесь? — спросила она, и в голосе её звучало недоумение перемешанное с раздражением. На телефон Минхо пришло сообщение: Чон: Минхо, я очень извиняюсь, сюда приходила Соён, фото которой я тебе показывал и говорил, что переспал с ней после клуба. Так вот. Она искала меня, но на не знала моей фамилии, распрашивала тут меня, а наши коллеги подумали на тебя и дали ей твой адрес. Минхо перевёл взгляд с неё на Джисона. На лице его промелькнула тревога — не та, которую он испытывал бы, если бы его «секрет раскрыли». Другая. Тревога за Джисона. За его состояние. — Сони — сказал он мягко, и поставил пакет на пол. — Всё в порядке. Я сейчас. Он подошёл к Джисону — медленно, как подходят к испуганному животному, которое может в любой момент сорваться и убежать. Опустился перед ним на корточки. Взял его руки в свои — холодные, дрожащие. — Котёнок — прошептал он. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Джисон не смотрел. Он смотрел в пустоту — туда, где секунду назад стояла девушка, а теперь стояла пустота, но очертания её всё ещё висели в воздухе. — Джисон — позвал Минхо настойчивее. Поднял руку, коснулся его щеки. — Ты меня слышишь? Джисон моргнул. Медленно перевёл взгляд на Минхо. В его глазах была такая боль, что у Минхо перехватило дыхание. Такая, которую он видел в дневнике. Такая, которую он поклялся больше никогда не видеть. — Хён — прошептал Джисон, и голос его был мёртвым. — Она сказала… она сказала, что вы… что ты… что у неё… Он не смог договорить. Слова встали поперёк горла колючей костью. Девушка сзади кашлянула. — Послушайте — начала она, но Минхо резко обернулся. — Выйди — сказал он. Голос его был тихим, но стальным. — Выйди в коридор. Пожалуйста. Дай мне минуту. Соён открыла рот, чтобы возразить, но что-то в лице Минхо заставило её замолчать. Она кивнула, взяла сумку и вышла в прихожую, прикрыв за собой дверь в гостиную. Минхо снова повернулся к Джисону. — Сони — сказал он, и его голос дрожал — дрожал так же, как вчера в ванной. — Послушай меня. Ты меня слышишь? Джисон кивнул. Неуверенно. Механически. — В нашей компании работает два Минхо — сказал Минхо, глядя ему прямо в глаза. — Я и ещё один парень. Чон. Чон Минхо. Мы тёзки. Она искала его. Не меня. Ты понял? Джисон смотрел на него. Не моргая. Два Минхо. Два. — Она перепутала фамилии — продолжал Минхо, и его голос набирал уверенность, потому что он видел — Джисон слушает. Видит — ледяная корка в его глазах начинает трескаться. — Ей сказали «Минхо», дали адрес. Но у того парня другая фамилия. У него — Чон. У меня — Ли. Я Ли Минхо. А он… — Минхо прерывисто вздохнул, — он Чон Минхо. Мы работаем в одном здании, вот и перепутали. Тишина. Джисон молчал. Смотрел в глаза Минхо — в эти красные, опухшие, вчерашние глаза, которые выплакали столько слёз за одну ночь. Смотрел — и пытался поверить. Два Минхо. Перепутали. Не он. Не он. Не он! Где-то в коридоре зазвучал голос — взволнованный, извиняющийся. Соён говорила по телефону, и её слова долетали до гостиной обрывками: — Да… да, я поняла… нет, оказывается, другой… я уже у него… да, сейчас уйду… извините за беспокойство… Потом дверь открылась. Соён заглянула в гостиную — виноватая, красная, совсем не похожая на ту холодную красавицу, которая вошла полчаса назад. — Послушайте… — начала она, глядя на Минхо. — Я… мне очень жаль. Я перепутала. Мне нужно было сначала спросить фамилию. Извините. Я сейчас уйду. Извините. Правда. Она смотрела на Джисона — на его белое лицо, на дрожащие руки, на поварёшку, всё ещё лежавшую на столике — и в её глазах читалось настоящее раскаяние. — Мне очень жаль — повторила она и вышла. Хлопнула входная дверь. Тишина. В гостиной стало тихо — так тихо, что Джисон слышал, как стучит его сердце. Слишком громко. Слишком больно. — Сони — позвал Минхо. Он всё ещё стоял на коленях перед креслом, всё ещё сжимал руки Джисона. Его голос был мягким, как пух. — Это был не я. Ты веришь мне? Джисон смотрел в пустоту. Потом — очень медленно — поднял глаза. И увидел Минхо. Настоящего. Своего. Который смотрел на него с таким отчаянием, с такой мольбой, с такой любовью, что у Джисона перехватило дыхание. Он не мог. Не мог поверить, что этот человек — его Минхо мог предать. Не мог. И вдруг — как прорвало. Джисон всхлипнул. Один короткий, рваный звук — и слёзы хлынули из глаз. Не тихие, не робкие — громкие, отчаянные, солёные. Они текли по щекам ручьями, капали на колени, на руки Минхо, смешивались с потом и страхом. — Я испугался — выдохнул Джисон, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я так испугался, хён. Я подумал… я подумал, что ты… что она… что у вас… Он захлебнулся рыданиями. Минхо рванулся вперёд, обхватил Джисона, прижал к себе — так сильно, что тот пискнул. Спрятал лицо в его волосах, чувствуя, как дрожит его котёнок, как бьётся его сердце — слишком быстро, слишком испуганно. — Ш-ш-ш — зашептал Минхо, гладя его по спине, по голове, по плечам. — Тише, тише, котёнок. Это не я. Никогда. Слышишь? Никогда. Я никогда бы не посмотрел в сторону другого человека. Он отстранился — ровно настолько, чтобы взять лицо Джисона в ладони. Вытер слёзы большими пальцами — сначала с одной щеки, потом с другой. Смотрел в эти красные, опухшие, заплаканные глаза и говорил — твёрдо, чётко, чтобы каждое слово упало в самую глубину: — У меня есть ты. Только ты. Никто другой мне не нужен. Никогда не был нужен. Ты мне веришь? Джисон всхлипнул. Кивнул. И снова уткнулся лицом в грудь Минхо, вцепился в его пальто мокрыми от слёз пальцами. — Только ты, Сони — шептал Минхо, целуя его в макушку, в мокрые волосы, в висок. — Только ты. Навсегда. Обещаю. Он обнимал его долго. Держал, пока дрожь не утихла, пока всхлипы не сменились редкими, судорожными вздохами. За окном садилось солнце. На кухне стыл недожаренный ужин. В гостиной пахло слезами и облегчением. — Пойдём — прошептал Минхо, когда Джисон перестал плакать. — Я приготовлю ужин. А ты сядь и отдохни. — Нет — сказал Джисон. Голос его был слабым, но упрямым. — Я с тобой. Я уже приготовил ужин...почти. Я... мне нужно быть рядом. Минхо нежно улыбнулся. — Хорошо, котёнок. Пойдём, доготовим вместе. Он помог Джисону подняться, обнял за талию и повёл на кухню. Запах пережаренного мяса ударил в нос. — Ой — сказал Джисон, виновато. — Кажется, я всё испортил. Минхо посмотрел на почерневшие куски в сковороде. Потом перевёл взгляд на Джисона — на его заплаканное лицо, на спутанные волосы, на слишком большую толстовку, которая болталась на нём, как на вешалке. — Ничего — сказал он. — В следующий раз получится лучше. Он включил вытяжку, открыл окно, выпуская дым. Налил в сковороду воды, добавил приправ, почистил подгоревшие куски. — Смотри — сказал он, оборачиваясь. — Спасаем ужин. Джисон не смотрел на сковороду. Он смотрел на Минхо. И улыбался. *** Позже, когда ужин был съеден, а посуда вымыта, они сидели на диване. Джисон — устроившись на груди у Минхо, прижимаясь щекой к его сердцу. Минхо — обнимая его, гладя по спине, вдыхая запах его волос. — Хён — тихо позвал Джисон. — Мм? — Тебе правда нужно на работу завтра? Минхо усмехнулся. — Правда. — А во сколько? — В девять. — А во сколько вернёшься? — Ближе к семи. — Я буду тебя ждать. Минхо поцеловал его в макушку. — Я знаю, котёнок. Я знаю. Минхо поцеловал его в макушку и прижал к себе ещё ближе, Джисон снова утонул в его объятиях. Теперь всё хорошо.