Outcasts

Утро в крепости всегда было шумным. Где-то внизу, во внутреннем дворе, не смолкая, звенело оружие — кто-то из солдат с утра отрабатывал удары, не жалея сил. Из кузницы во внутреннем дворе доносились мерные ритмичные удары молота по раскалённому металлу, и гулкое эхо разлеталось по всей округе. В общей столовой девушки-воины о чём-то громко переговаривались, и их звонкий смех то и дело прокатывался по длинным каменным коридорам, проникая сквозь толстые стены. Онай проснулась позже обычного. Половину этой тяжёлой ночи она провела в лазарете, до последнего помогая Эдже бороться за ускользающую жизнь юной северянки. Всё тело ныло от усталости, мышцы протестовали против каждого движения — и всё же дисциплинированный разум уже настойчиво требовал действий. Капитан с трудом поднялась с постели, подошла к умывальнику и плеснула в лицо ледяной воды. Холод прогнал остатки тяжёлого сна. Она надела свежую полотняную рубашку, туго стянула влажные волосы на затылке кожаным шнурком и на мгновение задержала взгляд на своём отражении в мутноватом зеркале. Высокая крепкая женщина с густыми тёмными вьющимися волосами и пронзительными, почти чёрными глазами. Тёплый оттенок кожи выдавал в ней коренную уроженку Восточного Королевства с первого взгляда — гордая, характерная внешность этих земель. Онай накинула на плечи лёгкую накидку и вышла в освещённый факелами коридор. Дежурная солдат приветствовала её почтительным кивком; капитан ответила тем же и ускорила шаг в сторону лазарета. Девушка-северянка лежала на том же столе, плотно укрытая шерстяным одеялом. Дыхание к этому утру выровнялось — всё ещё неглубокое, и всё же спокойное, лишённое тех страшных разрывающих хрипов, что терзали тишину лазарета ночью. Отёки почти не спали, изменив только цвет — багрово-синюшный, с жёлтыми разводами по краям. При дневном свете особенно хорошо было видно, насколько чудовищно пострадало её лицо: сплошная маска из гематом, слоёв запёкшейся крови и распухших тканей. Эдже неподвижно сидела утомлённая в глубоком кресле у стола. Голова лекаря бессильно свесилась на грудь; она спала тяжёлым чутким сном, из которого её вырвал едва слышный скрип двери. — Пришли, капитан? — Эдже медленно открыла глаза и с видимым трудом выпрямилась, разминая затёкшую шею. — Решили лично проведать вашу северянку? — Как она? — Онай подошла, тревожно вглядываясь в изуродованное лицо девушки. — Дыхание восстановилось, сердечный ритм ровный. Выживет, если только в ранах не разовьётся инфекция. Но вы же сами знаете, — Эдже устало потёрла переносицу, — северянки слабые. То, что на любой из нас затянется за неделю, на них будет заживать две, а то и три. Их тела по какой-то злой шутке природы слишком слабые. — Идите отдыхать. Вы сделали достаточно. Я сама посижу с ней, — произнесла Онай. Эдже благодарно кивнула и с трудом поднялась. Взяла со стола небольшую тёмную склянку и протянула капитану. — Если очнётся — давайте это, но понемногу, по капле. Настойка снимет боль, не даст инфекции развиться и восполнит потерянную жидкость. Если она очнётся, испугается и попытается встать — не давайте. При необходимости привяжите к столу, только осторожно, не навредите ей, иначе вся наша вчерашняя борьба за её жизнь будет зря. — Я не наврежу ей, — тихо ответила Онай, не отрывая взгляда от лежащей девушки. — Если что — зовите немедленно. Я в соседней комнате. Онай молча кивнула, провожая взглядом устало бредущую к двери лекаря, и когда дверь за Эдже закрылась, капитан медленно опустилась в освободившееся кресло и уставилась на северянку. Она никак не могла до конца понять, что именно так сильно привлекло её в этой израненной чужой девчонке. Её принципиальный отказ убивать безоружных мирных жителей во время зачистки? Безумный побег от соплеменниц, которые гнались за ней с такой яростью? Или это её отчаянное желание выжить? Точного ответа у Онай не было. Но одно она понимала с кристальной ясностью: эта девушка должна выжить. И капитан была готова сидеть здесь столько, сколько потребуется, охраняя сон северянки. Онай наблюдала за тем, как ровно поднимается и опускается грудь девушки, и думала о том, что им обеим делать дальше. Когда девушка очнётся — она увидит вокруг себя только врагов. Испугается, начнёт сопротивляться, попытается бежать или драться из последних сил. И что тогда? Как с ней говорить? Размышления прервал тихий скрип двери и знакомый голос. — Капитан? Сая была немного моложе Онай, и всё же они были хорошими добрыми подругами, прошедшими вместе не один десяток кровавых боёв. Сейчас она стояла на пороге, с нескрываемым удивлением глядя на командира, сидящего у стола с раненой северянкой. — Сая? — Онай обернулась, и на её лице на мгновение появилась улыбка. — Удалось отдохнуть? — Да, капитан. — Сая подошла ближе, с любопытством разглядывая неподвижное тело. — Как поживает твоя северянка? — Эдже вытащила её буквально с того света. Говорит, в лёгких скапливалась жидкость, и девчонка почти не могла дышать. — Эдже всё-таки ведьма, — негромко усмехнулась Сая, покачав головой. — Стольких наших с того света вернула за все эти годы, и вот теперь ещё северную крысу откачала. У неё либо руки золотые, либо тёмные силы ей помогают. Она заглянула в изуродованное опухшее лицо девушки. — Зачем она тебе вообще сдалась, капитан? Онай неопределённо пожала плечами. — Если бы я сама это знала, — тихо произнесла капитан, не сводя взгляда с раненой. — Но что-то в ней есть. Что-то заставило меня вовремя осадить лошадь и не рубить её там, на дороге. Что-то не позволило мне оставить её умирать среди тел её же соплеменниц. И что-то заставляет меня сидеть здесь вместо того чтобы нормально отдыхать после перехода. — Неужели любовь с первого взгляда? — усмехнулась Сая, хитро прищурившись. — Синяки ведь сойдут, раны затянутся — и может случиться, что ты в итоге увидишь совсем не то, на что рассчитывала. Вдруг она окажется уродиной под всей этой краснотой и отёками? Онай тихо и искренне рассмеялась. — Ты сама-то много уродливых северянок в жизни видела? Сая расхохоталась, признавая правоту капитана. — Это, пожалуй, всё, что в них есть хорошего — внешность. А сам народ — просто ужасный. Подлые даже к своим, гнилые внутри, как застоявшееся болото. На сотню северных крыс едва ли одна с совестью найдётся. — Одна из них там, на дороге, перед смертью сказала, что эта девчонка отказалась убивать мирных людей в нашей деревне, — задумчиво произнесла Онай. Сая с явным удивлением повернулась к раненой, глядя на неё уже иначе. — Так вот почему они её так изувечили? — она сокрушённо покачала головой. — И что ты с ней потом собираешься делать, капитан? Онай снова пожала плечами. — Не знаю я, Сая, честно — не знаю. Даже сейчас не понимаю до конца, зачем её спасла. Но я верю, что во всём есть свой смысл, даже если мы его пока не видим. Сая постояла ещё немного над столом, рассматривая изуродованные черты спящей девушки. — Кстати, в лагере северян нашлось немало ценного: оружие, одежда, кое-какая утварь. Всё пригодное уже перевезли в крепость и сложили на складах. — Ты моя правая рука, Сая, — улыбнулась Онай. — Когда уйду в запас — ты займёшь моё место. — И когда же это наконец будет, капитан? — с лёгкой усмешкой спросила подруга. — Когда-нибудь обязательно будет. — Твой срок давно пришёл, ты по закону можешь уехать в любое время, а вцепилась в эти старые камни зубами так крепко, что не оторвать. Онай посмотрела на подругу долгим задумчивым взглядом. — Я родилась здесь и выросла на Холмах Скорби. Вся моя жизнь — это одна бесконечная война. Я просто не знаю, как это — жить в мире. — Пора бы начинать учиться, капитан, — мягко сказала Сая. — Ты честно заработала спокойную жизнь. Уедешь отсюда, купишь домик в каком-нибудь городе или даже целое поместье. Будешь жить без этих вечных стычек и крови. Онай тяжело вздохнула. — Обычного боя с северянами я никогда не боюсь. А вот жить в мире мне по-настоящему страшно, — честно призналась капитан. Сая положила руку на плечо подруги и слегка сжала его. — Ты обязательно привыкнешь. Просто дай себе этот шанс. Онай благодарно кивнула. — Ладно, пойду проверю склады. А ты сиди здесь со своей девчонкой, если тебе так хочется. Хоть убей — не понимаю, зачем тратишь на неё время, но тебе виднее. Сая вышла из лазарета, и капитан снова осталась в тишине. Онай наклонилась вперёд, упёрлась локтями в колени, подпёрла подбородок ладонями и уставилась на северянку. Время в комнате тянулось мучительно. Онай то вставала и медленно прохаживалась, разминая затёкшие ноги, то снова опускалась в кресло, не сводя взгляда с бледного лица. Долгое время ничего не менялось — дыхание девушки оставалось ровным, ни один мускул не двигался на изуродованном лице. А потом северянка вздохнула глубже обычного и едва заметно пошевелилась. Онай подалась вперёд и затаила дыхание. Девушка с видимым усилием попыталась приоткрыть заплывшие глаза. Сквозь узкие щёлочки век Онай разглядела, как мутный затуманенный взгляд медленно скользнул по потолку и стенам, не в силах ни на чём остановиться. Губы раненой едва заметно разомкнулись, и она очень тихо произнесла на северном диалекте одно-единственное слово: — Mælla. Онай понимала некоторые северные слова. Вся жизнь, прожитая в войне с этим народом, волей-неволей заставила выучить хотя бы основные. А слово «Mælla» она слышала слишком часто. Раненые, умирающие, до смерти испуганные северные девчонки всегда звали свою мать в самую последнюю минуту жизни. Капитан осторожно склонилась над ней, стараясь не напугать. Девушка попыталась сфокусировать плавающий взгляд на склонившемся лице, и даже это мизерное усилие отняло у неё все последние силы. Дыхание тут же сбилось, стало частым и поверхностным — как у той, что только что долго бежала без остановки. Веки дрогнули и снова бессильно опустились. — Mælla, — едва слышно, одним дыханием повторили опухшие потрескавшиеся губы. Онай осторожно прикоснулась к её здоровой руке — холодной и совсем безжизненной — и тихо произнесла на северном диалекте, старательно выговаривая непривычные звуки: — Ottas-ei. Она медленно провела ладонью по руке девушки, передавая ей тепло. Знакомые слова на родном языке подействовали — дыхание раненой начало постепенно выравниваться, становясь глубже и ровнее. Онай взяла со столика тёмную настойку, оставленную Эдже, и попыталась аккуратно влить немного целебной жидкости в приоткрытый рот, но не получилось — девушка не понимала, чего от неё хотят, почти не открывала рот, и часть горького лекарства пролилась мимо. — Проклятье, — негромко пробормотала Онай, поспешно вытирая разлитое ветошью. Она огляделась и увидела на столе деревянную ложку. — Вот это подойдёт, — прошептала она себе. Зачерпнув немного настойки, капитан предельно осторожно влила её в приоткрытые губы. Девушка на этот раз послушно сглотнула, поморщившись от горького терпкого вкуса снадобья. Сильная жажда, мучившая её всё это время, оказалась сильнее отвращения. Она снова слегка приоткрыла рот — безмолвно прося ещё. — Молодец, — тихо и одобрительно произнесла Онай. Придвинувшись ближе, капитан принялась терпеливо вливать настойку ложка за ложкой — очень медленно и осторожно, давая ослабевшей девушке время на каждый глоток. Та пила жадно, и всё же сил хватало лишь на несколько глотков за раз. Когда половина склянки была выпита, северянка слегка повернула голову в сторону, всем своим видом показывая, что больше не может. Онай не стала настаивать. Убрала посуду на стол и просто взяла здоровую руку девушки в свою широкую ладонь. — Спи, девочка, — негромко произнесла капитан уже на общем языке. Девушка, словно послушавшись этого спокойного голоса, расслабилась. Напряжение ушло из истерзанного тела, дыхание стало ровным и глубоким, и она снова провалилась в сон — на этот раз спокойный.