Везунчик Чон Чонгук

Наступил вечер после прибытия Чимина и Юнги. Атмосфера на вилле была странной смесью приподнятого настроения от новоприбывших и напряженности, витавшей между изначальными парами. Мистер Ли, окрыленный успехом от "естественных кадров" встречи, объявил об особом вечернем мероприятии.     "Дорогие участники! Сегодняшний вечер будет особенным — "Ночной квест "! — провозгласил он, сияя перед камерами. — Пары отправятся по освещенной факелами тропе вдоль побережья. На маршруте будут станции с заданиями. Но главное — пройти весь путь, держась за руки! Разъединитесь — вернетесь на старт!"     Тэхён вздохнул так глубоко, что, казалось, в его легких поместился весь океанский бриз.      — Держаться за руки. В темноте. С ним, — пробормотал он, кивая в сторону Чонгука.     — Я тоже не в восторге, — тихо ответил Чонгук, но в его голосе слышалось скорее смущение, чем раздражение.      Чимин, напротив, прыгал от нетерпения.     — Звучит весело! Юнги-щи, ты же не боишься темноты? — поддел он, подмигивая.     — Темнота — лишь отсутствие света. Бояться в ней нечего, — философски ответил Юнги, но его взгляд скользнул по руке Чимина, как будто уже представляя, как она будет чувствовать в его.      Когда солнце скрылось за горизонтом и зажглись факелы, пары выстроились на старте. Правила были просты: пройти двухкилометровую тропу, выполнить три задания на станциях, не размыкая рук.     Первыми отправились спортсмены-экстремалы (их замена уже прибыла — пара танцоров). За ними — инфлюенсеры, затем актеры. Чонгук и Тэхён были предпоследними, Чимин и Юнги — последними.      Первые сто метров прошли в гробовом молчании. Рука Чонгука была теплой, крепкой, с легкой шероховатостью от спортивных тренировок. Рука Тэхёна — прохладной, с тонкими, длинными пальцами художника. Они держались так неловко, словно их конечности были сделаны из хрупкого фарфора.       — Ты можешь расслабить руку, — наконец сказал Чонгук. — Я не собираюсь её сломать.     — Я расслаблен, — солгал Тэхён, но ослабил хватку на долю миллиметра. Первая станция оказалась среди валунов у самой кромки прибоя. Задание: вдвоем подняться на плоский камень, используя только одну свободную руку на двоих. Чонгук, оценив ситуацию, первым шагнул на скользкий камень.     — Дай мне другую руку, — сказал он, протягивая свободную левую.     — У нас уже занята одна, — сухо заметил Тэхён.     — Тогда обними меня за талию, а я тебя подниму.      Тэхён замер. Камеры, установленные на соседних камнях, мягко гудели, их красные огоньки мигали в темноте.     — Это в правилах?      — В правилах сказано "не размыкать рук". Ничего не сказано про другие точки контакта.      Внутренняя борьба длилась несколько секунд. Прагматизм снова победил.      Тэхён шагнул ближе, обхватил Чонгука за талию левой рукой. Их тела соприкоснулись — спина Чонгука к груди Тэхёна. Тэхён почувствовал, как напряглись мышцы под тонкой футболкой, как тепло распространилось даже сквозь ткань.     — Готов? — спросил Чонгук, его голос прозвучал странно приглушенно.     — Просто делай уже.      Чонгук легко поднял его, поставив рядом с собой на камень. Они оказались так близко, что Тэхён почувствовал дыхание Чонгука на своей щеке. На мгновение их взгляды встретились в полутьме, освещенные только мерцанием факелов и далеких звезд.      — Можно отпускать, — сказал Тэхён, но не двигался.     — Руки все еще вместе, — напомнил Чонгук, и его большой палец непроизвольно провел по внутренней стороне запястья Тэхёна.      Это было легкое, почти невесомое движение, но Тэхён почувствовал его как электрический разряд. Он отстранился первым, спрыгнув с камня.      — Следующая станция. Быстрее закончим это.      Тем временем Чимин и Юнги подошли к той же станции. Чимин, не задумываясь, вскарабкался на камень и протянул руку Юнги.      — Давай! Я тебя подтяну!     Юнги посмотрел на протянутую руку, потом на оживленное лицо Чимина, освещенное огнем факела.     — Я тяжелее, чем кажусь.   — Не сомневаюсь! Вся твоя загадочность должна иметь вес! — рассмеялся Чимин.     Юнги взял его руку. Их пальцы сцепились легко, естественно, будто делали это много раз. Чимин действительно потянул, но Юнги поднялся на камень почти самостоятельно, лишь слегка опираясь на его поддержку.      Оказавшись рядом, они не отстранились сразу. Факел трещал где-то ниже, бросая танцующие тени на их лица.     — Ты не такой разговорчивый, как днем, — заметил Чимин, его голос звучал тише обычного.      — Ночь располагает к тишине, — ответил Юнги, его глаза, обычно скрытые за стеклами очков, теперь были открыты, темные и глубокие.    — А к чему еще она располагает? — спросил Чимин, и в его тоне появилась непривычная серьезность.     Юнги не ответил сразу. Он смотрел на Чимина, на его губы, тронутые улыбкой даже в этой тишине.      — К откровенности, — наконец сказал он. — И к тому, чтобы слышать то, что днем заглушается шумом.       Они стояли так еще несколько секунд, прежде чем спуститься и продолжить путь. Но теперь их руки были сплетены иначе — не как у партнеров по испытанию, а как у двух людей, открывающих что-то новое в темноте.       Когда все пары вернулись на виллу — кто уставшие, кто смеющиеся, кто задумчивые — прозвучал долгожданный сигнал: камеры отключаются до семи утра. Все разбрелись по номерам.                         Чимин и Юнги оказались на пустом пляже. Все остальные участники разошлись по номерам, но Чимину, заряженному энергией дня, не сиделось в четырех стенах.       — Пойдем к воде! — предложил он, даже не спрашивая, хочет ли Юнги. И странно — Юнги, обычно ценивший покой и порядок, просто кивнул и пошел за ним.      Они сняли обувь, почувствовали прохладный песок под босыми ногами. Волны накатывали тихо, ласково, оставляя кружева пены на темном песке.    — Ты сегодня мало говорил, — заметил Чимин, когда они уселись на сухом песке у самой кромки воды.    — Я всегда мало говорю, — ответил Юнги, глядя на звезды.    — Нет, сегодня — особенно. После того задания на тропе.    Юнги помолчал, собирая мысли.    — Ты задал вопрос. О том, к чему располагает ночь.    — И ты ответил. К откровенности.     Еще одна пауза, наполненная только шумом прибоя.     — Чимин-щи, — начал Юнги необычно осторожно. — Ты часто так... физически открыт с людьми?    — Как это?    — Обнимаешь, хватаешь за руки, вторгаешься в личное пространство.     Чимин нахмурился, впервые за день выглядев серьезным и задумчивым.     — Я... не думал об этом как о вторжении. Для меня это естественно. Если человек мне нравится, я хочу быть ближе. Хочу делиться энергией, теплом... Ты думаешь, это неправильно?     Юнги повернулся к нему. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из мрамора — красивым, но недоступным.     — Нет. Это не неправильно. Просто... непривычно. Для меня.     — Тебе не нравится, когда я к тебе прикасаюсь? — спросил Чимин, и в его голосе прозвучала редкая неуверенность.     Юнги не ответил сразу. Вместо этого он медленно протянул руку и коснулся тыльной стороной пальцев щеки Чимина — легкое, почти невесомое прикосновение.     — Нет, — тихо сказал он. — Мне нравится. И в этом проблема.     —Почему это проблема? — прошептал Чимин, замирая под этим прикосновением.     — Потому что я не привык к тому, что мне что-то нравится так быстро. И так... сильно.      Их взгляды встретились. В темноте глаза Чимина казались огромными, темными, полными вопросов. Глаза Юнги — открытыми, без привычной защиты очков или отстраненности.     — А что плохого в том, чтобы что-то нравилось? — наконец спросил Чимин, его голос звучал так тихо, что почти тонул в шуме волн.      — Ничего. Если не бояться, что это заберут.     Это признание повисло между ними, хрупкое и настоящее. Чимин понял — он говорил не только о себе, но и о чем-то более глубоком, о страхе, который Юнги носил в себе давно.      — Я никуда не денусь, — сказал Чимин так просто, как будто это было самым очевидным в мире. — И ничего не заберу. Я только... добавляю. Он медленно, давая Юнги время отстраниться, положил свою руку поверх его, все еще касающегося своей щеки. Их пальцы переплелись сами собой.      — Ты странный, Мин Юнги, — улыбнулся Чимин, но в его улыбке не было насмешки, только тепло. — Но мне нравится твоя странность.     — А ты слишком яркий, Пак Чимин, — ответил Юнги, и впервые за весь день, за всю, возможно, неделю, он улыбнулся по-настоящему — не тенью улыбки, а настоящей, видимой. — Но, кажется, мне начинает нравиться твой свет.     Лунный свет, пробивавшийся сквозь разрывы в скалах, серебрил их кожу, словно покрывая её тонким слоем инея. Когда камеры отключились, унося с собой искусственный мир шоу, на пустынном пляже остались только они, шум прибоя и звёзды.      Тишина между ними была густой, звенящей невысказанным. Первое прикосновение — пальцы Юнги, коснувшиеся тыльной стороны ладони Чимина, — было робким, почти случайным. Но электричество, пробежавшее между ними, оказалось слишком сильным, чтобы его игнорировать. Чимин повернулся к нему, и в его глазах, всегда таких ярких, теперь горел новый, тёмный огонь.      Прикосновения из робких превратились в уверенные. Юнги провёл ладонью по щеке Чимина, затем его пальцы вцепились в светлые волосы, откидывая их назад. Чимин ответил тем же, его руки скользнули под свободную футболку Юнги, исследуя горячую кожу спины, чувствуя, как под ней играют мышцы. Они прижались друг к другу, и уже было не понять, чье сердце стучит громче — плотная мышечная ткань спины Юнги под ладонями Чимина и тонкая талия Чимина в железной хватке Юнги казались созданными друг для друга.      Чимин вскрикнул от неожиданности и внезапной сладости, когда Юнги, нарушив все ожидания своей обычной сдержанности, с животной силой привлёк его к себе, буквально вдавив в песок. Их тела слились в едином, бескомпромиссном порыве. Границы одежды и приличий таяли. Джинсы стали невыносимо тесными. Юнги, не отрываясь от его губ, провёл рукой между их тел, ладонь тяжёлым, уверенным жестом прижалась к набухшей плоти Чимина, и тот выгнулся со стоном, полностью отдаваясь этому натиску.      Им не хватало воздуха, но они не могли оторваться. Каждый поцелуй был глубже, каждый жест — смелее. Чимин обхватил Юнги за шею, его пальцы впились в темные волосы, а Юнги отвечал тем же, его руки скользили вниз по спине Чимина, забираясь под пояс джинсов, сжимая, притягивая его ещё ближе, стирая последние миллиметры между ними. Звук расстёгивающейся молнии казался в ночной тишине оглушительным. Дрожащие пальцы Чимина потянулись в ответ, освобождая Юнги от стягивающих его тканей, и первый контакт обнажённой, пылающей кожи о кожу заставил обоих задохнуться.      Они доводили друг друга до предела, до дрожи в коленях и помутнения в глазах, где мыслей не оставалось. Были только чувства: жар кожи, солёный вкус пота и поцелуев, шероховатость песка под локтями, прерывистые стоны, рвущиеся из груди. Юнги, сбросивший последние оковы контроля, двигался с первобытной, сосредоточенной интенсивностью, его движения были и нежны, и требовательны одновременно. Чимин, всегда такой говорливый, был теперь красноречив лишь телом — каждый выгиб, каждый сдавленный крик, каждый судорожный захват пальцами на спине Юнги был мольбой и одобрением.      Мир сузился до пятачка песка между скалами, до точек их соприкосновения, до нарастающего, неудержимого давления внизу живота. Когда волна накрыла их, почти одновременно, это было не изящное растворение, а мощное, конвульсивное падение в пустоту — животное, сырое, прекрасное в своей отчаянной простоте. Они замерли, сплетённые, тяжело дыша, прислушиваясь к бешеному стуку сердец, постепенно замедляющемуся в унисон.      И только потом, когда дрожь в мышцах утихла, а лунный свет снова стал просто светом, а не частью магии, Юнги опустил голову на плечо Чимина, а его рука, всё ещё лежавшая на его бедре, совершила едва уловимое поглаживающее движение. Никаких слов не было нужно. Всё, что было сложно и запутанно, на несколько мгновений обрело кристальную, безошибочную ясность.     

****

   Тэхён первым вошел в номер, сбросил куртку и потянулся, чувствуя каждую мышцу.      — Я пойду в душ, — объявил он, но не двинулся с места.     Чонгук стоял у лоджии, глядя на океан, серебрящийся под луной.     — Тэхён-щи, — сказал он неожиданно тихо.     — Что?   — На той тропе... Когда мы были на камне. Я не хотел, чтобы тебе было неловко.     Тэхён обернулся. В комнате было темно, только лунный свет падал полосами через жалюзи.    — А что было неловкого? — спросил он, но его голос звучал без привычной колкости.    — То, как ты отпрянул. Как будто... как будто мое прикосновение было неприятно.     Тишина повисла густая, тяжелая. Тэхён медленно подошел к лоджии, встал рядом, но не глядя на Чонгука.     — Это не было неприятно, — наконец сказал он так тихо, что слова почти потерялись в шуме прибоя. — Это было... слишком.    — Слишком что?     — Слишком много. За один день. Слишком близко. Слишком... реально.    Чонгук повернулся к нему. В полутьме черты Тэхёна казались мягче, уязвимее.      — Ты говорил, что я ходячий гравитационный коллапс, — напомнил он, и в его голосе прозвучала тень улыбки.     — Ты и есть. Но... — Тэхён сделал паузу, собираясь с мыслями. — Но, кажется, я начинаю понимать физику твоего хаоса. Он не злой. Он просто... неконтролируемый. Как природное явление.     — Как цунами или извержение вулкана? — спросил Чонгук, и теперь он улыбался по-настоящему.     — Что-то вроде того. Только это цунами, которое почему-то постоянно находит именно меня.      Они стояли так несколько минут, молча глядя на океан. Потом Чонгук сказал:     — Знаешь, я никогда не хотел никому навредить. Особенно... особенно тебе.     — Знаю, — ответил Тэхён, и это было правдой. — Это и есть самое нелепое. Я злюсь на ситуацию, на абсурд, на эту иронию судьбы. Но не на тебя. Не по-настоящему.       Он повернулся, и их взгляды встретились в полутьме.       — Просто в следующий раз, когда твое "везение" решит проявиться, можешь направить его на кого-нибудь другого? Хоть ненадолго?      — Постараюсь, — кивнул Чонгук, и его рука непроизвольно потянулась, будто хотела коснуться Тэхёна, но остановилась в воздухе. — Но ты же знаешь, как оно работает. Оно само выбирает цели.     Тэхён вздохнул, но это был уже не раздраженный, а скорее уставший, почти смиренный звук.    — Тогда, наверное, мне стоит просто смириться с тем, что я твоя любимая мишень.      Он повернулся, чтобы идти в душ, но на пороге остановился. — Чонгук? — Да? — На камне. Это было... нормально. Непривычно, но не неприятно.     И он исчез в ванной, оставив Чонгука одного с улыбкой, которая медленно расползалась по его лицу, теплой и настоящей.     Тэхён не закрыл дверь ванной. Стеклянная перегородка была покрыта испариной от горячей воды, превращая фигуру за ней в соблазнительный, размытый силуэт. Чонгук, остановившись в дверном проёме, замер, захваченный зрелищем. Перед ним, под струями воды, был Тэхён – не саркастичный, не защищённый маской, а просто человек. Вода стекала по впадине позвоночника, сбегала с округлостей ягодиц, играла на напряженных мышцах плеч. Это была обнажённая красота, хрупкая и совершенная, как его белая рубашка, но теперь живая, мокрая и дышащая. Чонгук почувствовал, как сжимается горло, а в груди разливается незнакомое, сокрушительное тепло.      Не в силах сопротивляться, он сбросил одежду. Звук открывающейся двери заставил Тэхён вздрогнуть и обернуться. В его широко распахнутых глазах мелькнуло удивление, но не испуг — скорее глубокая, настороженная узнаваемость, будто он ждал этого. Чонгук шагнул внутрь, и струи воды омыли их обоих, смывая последние призраки дистанции.      Первое прикосновение – ладонь Чонгука, легшая на мокрую кожу Тэхёна у талии, – заставило того снова содрогнуться. Но он не оттолкнул. Медленно, будто в трансе, он поднял глаза, встретив взгляд Чонгука. В нём не было привычной солнечной беззаботности. Была сосредоточенная, почти благоговейная серьёзность, смешанная с такой откровенной, обнажающей душу жаждой, что у     Тэхёна перехватило дыхание.      Их губы встретились в следующее же мгновение. Это был нежный, вопрошающий поцелуй, который быстро превратился в нечто большее – признание, отпущение, взаимный голод. Вода лилась на их лица, смешиваясь со вкусом друг друга. Тэхён ответил с неожиданной пылкостью, его руки обвили шею Чонгука, притягивая ближе, а Чонгук прижал его к прохладной кафельной стене, не разрывая поцелуя. Тактильные ощущения обострились до предела: скользкая кожа под пальцами, стук сердец в унисон, жар, рвущийся наружу, несмотря на воду.      Они ласкали друг друга под водой — сначала неуверенно, потом всё более смело и целенаправленно. Чонгук ощущал под своими губами биение пульса на шее Тэхёна, потом скользил ниже, оставляя влажные поцелуи на ключице, груди. Мир за стеклянной стеной перестал существовать. Были только капли на ресницах, прерывистые стоны, хватающие воздух рты и нарастающее, всепоглощающее напряжение внизу живота.      Когда Чонгук, опустившись на колени на мокрый пол душевой, взял плоть Тэхёна в рот, тот издал сдавленный, хриплый крик, откинув голову назад. Его пальцы впились во влажные волосы Чонгука не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, найти опору в водовороте ощущений. Чонгук действовал то нежно, то настойчиво, внимательно следя за каждой реакцией, каждым вздрагиванием тела над ним. Он чувствовал, как мышцы бедер Тэхёна напрягаются, слышал его сбивчивые, бессвязные мольбы. Когда волна экстаза наконец накрыла Тэхёна, сотрясая его с головы до ног беззвучным криком, это был не просто физический пик. Это было падение всех барьеров, полное и абсолютное самоотдача, оставившая его слабым и дрожащим, прислонившимся к стене.      Едва придя в себя, Тэхён потянулся к Чонгуку, желая ответить взаимностью, вернуть этот дар. Но его пальцы лишь скользнули по влажной коже живота, когда он увидел, как меняется выражение лица Чонгука. Чонгук стоял на коленях, глядя на него снизу-вверх — его глаза были темными, полными невыносимой нежности и собственного нарастающего удовольствия. Он не отводил взгляда, держа зрительный контакт, в то время как его тело напряглось в знакомой судороге. Он кончил почти сразу, с тихим стоном, глядя на Тэхёна — на его размытые водой черты, полуоткрытый в беззвучном шепоте рот, глаза, полные отзвуков только что пережитого и удивления от этой взаимности.      Водопад затих, оставив только тихое шипение и звук их тяжёлого дыхания. Они оставались в своих позах ещё несколько мгновений, пока Тэхён медленно съехал по стене, опускаясь рядом с Чонгуком на мокрый пол. Они сидели, прислонившись друг к другу, лоб к лбу, вода стекала по их телам единым, смешанным потоком.     — Ты, — прошептал Чонгук, его голос был хриплым, разбитым, но невероятно мягким. Он прикоснулся ко лбу Тэхёна, отодвигая мокрые пряди, которые снова упали на брови. —Ты... — он искал слова, его палец медленно провёл по щеке Тэхёна, смывая невидимую каплю. — Ты самое лучшее, самое невероятное везение в моей жизни. Единственная удача, которая имеет значение. Которая... которая всё это делает стоящим.      Тэхён не ответил словами. У него не было слов. Он просто закрыл глаза, позволив голове упасть на плечо Чонгука, и глубоко, с дрожью, вдохнул. Его рука нашла руку Чонгука под водой и сцепила пальцы в тугом, молчаливом обещании. В этой тишине, под рокот океана за окном, закончилась не просто глава испытаний. Закончилась война, которую они не объявляли. И в тепле их тел, в переплетении пальцев, в общем дыхании родилось что-то новое — хрупкое, как первый лёд, непредсказуемое, как "везение" Чонгука, и настоящее, как стук двух сердец, наконец нашедших общий ритм в ночной тишине. Продолжение следует...