Чаяния и отчаяние

      Живость эмоций попутчика освежала. Теперь же, привыкший к суровости будней и сухости подчинённых да провожатых, Шуджи стремился напиться до полной потери контроля. И стоило темам, приличным и даже сомнительным, кончиться, как он, вызнав о недостатке образования, принялся пичкать парнишку сюжетами книг, как повар приправами утку к большому праздничному столу. Ох, и как же потрясающе тот реагировал, коря за проступки одних, поучая других и содрогаясь над участью третьих! В восторг приводило Шуджи и то, что в попытках поставить эксперимент над чужой наблюдательностью, он вывел на свет феноменальную память у слушателя. Такемичи же, порешив, будто рассказчик стремится его уличить в глупости, выставив простаком и неумёхой, с жаром кидался в атаку, стоило мужчине намеренно опустить часть рассказа или переиначить детали уже сказанного. «Видно, — думалось Шуджи, — что при отборе людей Манджиро руководствовался не только своими эмоциями. Холодный расчёт. Пусти он Такемичи за стол в покере, и запомнивший карты парнишка бесспорно сорвёт куш! Опасным он вырастет человеком, если правильно его воспитать». И, с подобными мыслями, чем дальше, тем больше мужчине предстояло убеждаться, что Такемичи, сам как будто не ведая о своей же природе, волчонок в шкуре овцы, который, при запуске в стадо, положит хоть всех, коль того пожелает. Загрызёт и не почешется. Возможно, Манджиро потому и выбрал в этот раз ехать лично с товаром, чтобы сопровождающий его паренёк запомнил побольше людей. Когда появляется возможность узнать больше о союзнике, в любой момент готовом обратиться противником, не воспользуется ей только дурак. А Манджиро, при всех его недостатках, дураком не был. И именно потому выбрал кортеж Ханмы Шуджи, а не Кисаки Тетты, который не станет резвиться с оружием, как с игрушечной палкой, а сразу же выстрелит. Тетте палец в рот не клади: он человек ещё более амбициозный, чем Шуджи, и, к сожалению, скорый на расправу. Там, где Шуджи найдёт развлечение и пойдёт играть в долгую, Тетта по-быстрому вскроет нарыв и избавится от него прежде, чем тот навредит сложившемуся положению дел. Открывая подопечному новые грани собственного величия, одновременно с тем младший Сано, а может и оба брата, прятал едва огранённый алмаз от опасности хладнокровного пресса. Они явно надеялись на то, что Шуджи, даже поняв, какое сокровище и бомба замедленного действия окажется перед ним, не станет раскрывать союзникам карты, решив понаблюдать со стороны за разворачивающейся драмой. И, что ж, в какой-то мере он эти надежды оправдывал вот уже как второй день пути, ни разу не черкнув лишнего слова-намёка сверх обыденного доклада, куда они прибыли, в каком состоянии пребывают и куда намерены держать путь для следующей смены локомотива. Однако же Шуджи не был ангелом в прямом смысле слова, и не работал себе же в убыток или без удовольствия. В данном случае, оно стремилось прорваться наружу с помощью настраивания Такемичи против господина. И, будем говорить прямо, ему даже не пришлось прилагать больших сил в достижении результата. Возможно тут сыграло роль то, что Такемичи, пусть и не выражал мысли о подобном вслух, знал или хотя бы подозревал о том, что его хотят использовать. Возможно, дело в навязчивости, кою Манджиро демонстрировал, стремясь при любом удобном случае войти с Такемичи в физический или эмоциональный контакт. При рассказах Шуджи он не перетягивал внимание парня на себя только пока спал, и то, если делал это в кровати, а не на коленях у бедолаги, который, признаться, весь извёлся от такой близости. Отпечаток на его нервозность накладывал и тот их разговор, что случился сразу же после первой остановки состава. Шуджи не жалел о том, что предположил любовную связь между этими двумя; не жалел и о том, что назвал парня шлюхой. Пусть в тот момент он не планировал подводить Такемичи к измене хозяину, но любое усилие может сыграть решающую роль в крахе привязанности. И мужчина по праву мог гордиться тем, что, как бы не выглядела она там, в Японии, здесь она стремительно расходилась по швам. Сдерживая себя от злорадства, Шуджи приберегал сладкое на потом: до момента, когда до мужчины дойдёт, что фундамент под его долго идущими планами рухнул. И пока что довольствовался загадочными «тик-так», которые списывались всей четвёркой на напоминания о времени, что они могут потерять, стоит лишь чему-то встать в них на пути. I can feel you running through me like a poison. And whatever this is, yeah, I need it! Maybe I'm a little high, maybe it's an ascension. All i know: is when you're near me I'm an addict. Я ощущаю, как ты растекаешься отравой по моим венам. И да пошло оно всё — мне это нужно! Быть может у меня помутился рассудок или же это реальное просветление, Но всё, что я понимаю: когда ты рядом, я становлюсь одержимым. Трансформация, происходящая внутри Такемичи всё больше его беспокоила, поскольку чем дольше он находился подле причины своих недовольств, тем сильнее ощущал духоту. В одну из остановок он и вовсе не сумел удержаться и выбежал вон из вагона, решив подышать свежим воздухом и походить по земле хоть те пять минут, что обычно и занимала стоянка. Пройдясь туда и обратно раз десять, потрогав редкие у железной дороги кусты, он сорвал себе пару листиков и цветков, и следующие два с небольшим часа катал их меж пальцев, пока не стёр стебли в труху. Руки его от такого запахли горечью, и Манджиро перестал так уж часто за них браться. Подобный результат следовало закрепить, так что Такемичи и на следующей остановке набрал трав, да побольше. Столкнувшись при входе с мужчиной, подтачивающим его выдержку, он с улыбкой сообщил, что намерен сплести винок из того, что собрал. Господин Сано презрительно поджал губы и в приказном тоне сказал: — Выбрось их. И тут-то слова Шуджи, то и дело проверяющего узы дружелюбной покорности слуги к господину, вкупе с внутренним негодованием чужими заскоками дали первый заметный росток. — Почему? Вопрос, поставивший Сано в тупик, ведь раньше Такемичи не спрашивал — брал и делал, даже если внутри задавался вопросом о том, к чему приурочены возлагаемые на него поручения. До внутренних рассуждений парнишки Манджиро не было дела: значение имели покорность и дозволение приватизировать любую часть тела под нужды хозяина. Мужчина привык полагаться на безоговорочное послушание зависимого от его власти и настроения человека, а потому любое промедление воспринималось как протест, как попытка лишить Сано причитающегося, в его картине мира, по полному праву контроля. Своим невинным вопросом, заданным из чистого недоумения, Такемичи невольно заставил господина уверовать в бунт против складывающихся на протяжении вот уже как дюжины лет крепких устоев, на которых зиждились их отношения подчиняющего и подчинённого. — Такемучи, выбрось цветы, — повторил он столь спокойно и тихо, что знающих людей от этого тона в мгновение ока пробивало на дрожь и бросало в холодный пот. Но теперь, когда росток появился на свет, его нельзя было втянуть обратно под грунт многочисленных «так себя вести не положено». И чужое извечное коверканье своего имени лишь сильнее укрепили парнишку в нежелании раболепствовать. — Господин, это же просто цветы. Что с ними может быть не так? — Я не собираюсь с тобой препираться. — Я с вами тоже. Но я не понимаю… — Не прикидывайся дураком, всё ты прекрасно понимаешь! Считаю до трёх; и ты знаешь, что будет, когда я закончу. Один… Фраза «да вы спятили!» чуть не сорвалась с языка. Заместо неё мощнейший рёв от свистка паровоза перекрыл цифру «два», наверняка, прозвучавшую со сталью в мужском голосе. Цветы опали под ноги раньше, чем первая «т» дополнилась роковым слогом. Стараясь скрыть дрожь губ, Такемичи крепко их сжал. Взгляд Манджиро говорил: «ну, вот видишь, как просто»,. Но это не было просто, совсем нет. У Такемичи внутри так болело, как будто он только что сломал в себе нечто важное. То был росток, безжалостно растоптанный силой, над которой обычный человек не мог иметь власти. Глухой к подобным терзаниям, ведь происходили они не в его голове, Манджиро протянул слуге руку и выглядел при этом так, что становилось понятно: нельзя пренебречь ей, отвергнув или проигнорировав. Такемичи оказался в ловушке, практически физически ощущая ту грязь, которой покроется, стоит схватиться за руку и позволить поднять себя над землёй, втаскивая в вагон в обход лестницы и вспомогательных перил. Манджиро буквально велел ему полагаться лишь на него одного, уступая в таких прихотях дальше, прощая заскоки. Рука Сано готовилась вырвать примятый росток с корнем, чтобы у Такемичи и мысли не возникало в дальнейшем решиться пойти против чего-то, что больно было оставаться в его жизни незыблемым. Младший господин ждал, медлить было нельзя. И потому, чувствуя, как сердце рвётся на части, в душа обливается кровью, Такемичи, дрогнув, поднял руку. — Отправляемся! Ну-ка, гоп, гоп, гоп! Чёрную магию губительного момента разрушил задорный голос сопровождающего, к которому Манджиро успел преисполниться в столь короткое время чуть ли не ненавистью, ведь тот вёл себя хуже шута. Подгоняя подчинённых, тот в мгновение ока оказался у них, а потом на ступенях, взобравшись так лихо и круто, что Манджиро попросту не мог бы остаться на месте. Сделав шаг внутрь вагона, он потерял миг и возможность забрать Такемичи к себе, чем, то ли нарочно, то ли не очень, воспользовался мужчина, вздёрнув Такемичи за так и не опустившуюся ручонку. Грубо, нахально, вульгарно. Ещё и придал ускорения, оттолкнув внутрь вагона (слава случаю: не в сторону младшего Сано), но Такемичи почувствовал не раздражение или обиду, пусть плечо теперь и пульсировало весьма неприятно, а благодарность и немножко признательности. Приняв руку Манджиро, он бы полностью капитулировал, перейдя вновь под власть и надзор господина. Так, как и подобает слуге. Безвозвратно пришлось бы доверить свою жизнь тому, при ком Такемичи, как осознал он болезненно ясно, более не желал быть. Во всяком случае, не с таким количество ограничений, какие на нём висели поныне. Велевший не терять время даром Ханма Шуджи его… спас. You've got me choking you out, You've got me shooting me up, You've got me loving you down. So, come get me right now! So, come on get me high! Make, make me lose my mind, Let's show this ride all night. Ты довёл меня до того, что я отслеживаю каждый твой шаг, Ты принуждаешь меня к добровольному истязанию И при этом вынуждаешь любить тебя самого до последнего вздоха. Так что, приди и возьми же меня прямо сейчас! Доведи меня до экстаза, Заставь сойти с ума. И пусть это шоу длится всю ночь напролёт! Существовало несколько причин, по которым Манджиро Сано решил взять с собой Такемичи. Реши Ханма высказать свои предположения вслух, и якудза не смог бы проигнорировать то, как близко к правде он подошёл. Такемичи, его возлюбленный Такемичи, был настоящим сокровищем, попавшим в его руки не иначе как благодаря чаяниям самой судьбы. Знавший, как распоряжаться людьми с самого детства, мужчина, тогда ещё совсем молодой юноша, не стал отдавать потерявшего всякое право на свободную счастливую жизнь мальчика на волю случая. Изящная внешность, кроткий характер и граничащее с ослиным упрямством упорство были бы желанным подспорьем девицы и, право слово, будь мальчик ею, отец семейства, приютивший у себя кроху, наравне с прочими оборванцами, оставшимися без кормильца в семье, тотчас бы отдал её на воспитание нянюшкам и домашним учителям, дабы воспитать для кого-то из сыновей прекрасную жену. Но Такемичи был мальчиком, а потому образование, сверх уже полученного, ему не светило, и он встал за станок, как другие. Проблема заключалась в том, что все понимали: он не был таким, как другие. Никто с фабричной коммуны не мог чётко сформулировать, почему иногда в его компании им становилось не по себе, но некоторые могли похвастаться изобретательностью в способах наказаний за то, что ощутили себя уязвимыми рядом с каким-то сопливым щенком. Такемичи был бит, спущен с лестницы и несколько раз почти изнасилован — каждый раз кто-то сверху, как будто опомнившись, посылал ему во спасение молодого хозяина, и тот выбивал всю дурь из посмевших учинять беспорядки. Перепадало и Такемичи: по правилам и логике местных именно он был зачинщиком потасовки, ведь именно к нему и были претензии к парней старше, так что молодому Манджиро всякий раз приходилось придумывать наказания, сложившиеся, по итогу, в невинном сопровождении юноши всюду, куда бы он не посмел заглянуть. Так Манджиро и узнал, что Такемичи обладает феноменальной памятью. Он не просто вспоминал что-то, он как будто переносился во времени в выбранный господином момент, описывая всё столь подробно и правильно, словно каждую секунду вертелся волчком, разглядывая абсолютно всё в помещении. Смотревшие знаменитую «Люси», возможно, на этом моменте понимающе хмыкнут и припомнят, что, помимо алкоголя, японцы имели тесный контакт с веществами похуже, ведь экспорт опиума в Америку, к которому мы ещё успеем вернуться попозже, осуществляли они, кто бы не пытался говорить об обратном. Манджиро смотреть тот фильм не мог, хотя бы по причине того, что выйдет оный лишь через столетие, но ругаться и талант зарывать в землю не стал, повелев через время с поддержкой отца и старшего брата относиться к Такемичи как к его приближённому, а значит — с почётом или хотя бы не кидаться на него с кулаками, возникнут внезапно у кого такое желание. Тогда подобную учтивость к простому мальчишки все списали на возраст обоих и желание подружиться. Из друзей у Манджиро в ту пору был лишь молочный брат Кен, урождённый в семье Рюугуджи, да сводный брат оного — Такаши, по матери Мицуя. Добавление нового участника в играх понравилось всем, пусть присутствовать на них из-за своих первоочередных рабочих обязанностей Такемичи мог лишь раз-два в неделю. Но и те жалкие часы Манджиро проводил для себя с пользой, проверяя границы чужой памяти, позволяя Такемичи выезжать с ним из фабричного городка и видеть множество лиц и вещей, ранее мальчика незнакомых, и постепенно проникаясь к нему чувствами, далёкими от любви, но в ту пору именно ей, по нелепой ошибке, считавшими. Современный человек мог бы легко углядеть в стремлениях Манджиро черты одержимого человека, чьё порочное вожделение не попрекают, а значит всецело, в их изломанном понимании, с жаром поддерживают и одобряют. Сюда же следует приписать сталкинг, садизм и, как бы Манджиро не стал отрицать, ненависть, ведь любое отклонение от желанного им сценария поведения Такемичи рождало в юноше злость, граничащую с яростью. И обеляло его только то, что при её всплесках он не вымещал душевные муки на самом Такемичи, ведь тело у того было тонкое, хрупкое — любой синяк на нём сходил почти месяц, непростительная конституция для мужчины! — а впрягался в спортивную борьбу или разборки на улицах, держа себя под контролем часы, а то и целые сутки, если шанса сгрузить напряжение безопасно всё никак не подворачивалось. Теперь же, однако, господин Сано впервые задумался о том, чтобы напрямую причинить своему обожаемому слуге боль. Силовую боль. Мысль сломать руку вспыхнула в сознании так отчётливо, что он, всё ещё не отошедший от грубости Шуджи, не сумел претворить её в жизнь из-за банального ступора. Возможно что-то в выражении его лица изменилось, заставив Такемичи отпрянуть, как только их взгляды скрестились, но ничего: ни вопрос, ни испуг или обвинение не успело сорваться с губ кого-то из них, ибо люди, наводнившие пространство охранники, перетягули всё внимание на себя и приготовление к обеду. Сотрапезниками они были шумными, подстать начальнику, который явно не держал их в узле на сей счёт, пусть и выпестовал из некогда обычных трудях чутких защитников и охотников. Ханма Шуджи, как о таком поведении говорится, не столько предотвращал гвалт, сколько возглавлял оный. Находя темы для бесед, интересные столь разношёрстному обществу, он снабжал их грубой бранью и пошлыми шуточками, приводившими неотёсанных мужиков в полный восторг, и с каждым разом всё сильнее отвращающих от него Манджиро, который никак не мог взять в толк, почему Такаши с Кеном остаются спокойны к подобному попустительству, и почему вообще рекомендовали этого чудика, раз уж вариант с Кисаки после неприятного случая более с положительной точки зрения не рассматривался. Внутри молодого господина пытались ужиться доверие к слову и мнении почти что своих братьев с неудовлетворением от наблюдаемого спектакля. К тому же этот тип явно пагубно влиял на Такемичи, пусть Манджиро и не мог назвать конкретные моменты и слова, произнесенные в них, чтобы составить подходящее оправдание к желанию прилюдно упрекнуть сопровождающего. Его поведение действовалона нервы, но вот кто действительно сводил Сано с ума, так это Такемичи. Подумать только, паршивец просёк, что Манджиро неприятен прогорклый запах от рук и понабрал всего этого придорожного мусора, дабы ввести своего господина в искушение наорать на него. Ещё и с таким тоном упомянул о венке, будто собирался, закончив, вручить его опекуну. Как бы Манджиро не хотел быть почитаемым этим человеком, но подобный жест натолкнул его на мысль, что над ним натуральным образом издеваются. Не Такемичи ли знать, причём лучше всех, с какой тщательностью его дражайший хозяин избегает всего, что однажды не пришлось ему по душе? Манджиро, к нередко весьма сильному неудобству для окружающих, обладал тонким вкусом и обонянием, а потому заставить съесть что-то против воли его можно было лишь долгими уговорами да обещаниями, о которых проказник впоследствии не уставал напоминать (особенно Такемичи, если того угораздило дать слово выполнить что-то, от чего в ином случае он бы постарался отбрехаться). И, как следствие, запахи, претившие его чувству прекрасного, также попадали в немилость. Сам по себе Такемичи пах потрясающе, в очередной раз напоминая, что будь он женщиной, Манджиро, не медля, обвенчался с ним ещё в двадцать лет, как только Такемичи стал бы совершеннолетним и способным немедленно приступить к супружеским обязанностям, после чего выносить наследника клану. Сейчас же Манджиро в приступе раздражения думал, а с чего он вообще считается с чужими хотелками и почему не забрал невинность возлюбленного ещё годы назад, раз уж чего-то настолько крепкого, как союз двух супругов, у них всё равно не получится. Зачем-то обхаживал, старался не стеснять (в лишь его собственном понимании этого слово) ни физически, ни морально, всё ждал благодарности особого рода — ведь не мог же Такемичи не видеть, как он смотрел на него, как говорил с ним, как двигался. Но нет. Всё оказалось бесплодным. А ведь эта поездка, эта возможность подарить слуге новые впечатления, открыть больше возможностей, должна была стать той ступенью, после которой Такемичи определённо не мог бы ответить отказом на решение Манджиро поднять их в статус любовников. А теперь… все старания, все страдания господина, буквально превозносящего обычного служку без роду, без денег, без грамоты, присущей человеку среднего класса, канули в Лету. Если бы он мог удавить помешавшего ему бесстыдника без свидетелей!.. А впрочем, такой шанс ещё может представиться. Oh, you could be my new drug, Something that I can't get enough of. Come make me sick, give me a reason To overdose on your love, My new drug! О, ты бы мог стать моей новой зависимостью, Чем-то, чего бы мне всегда было мало. Заставь меня изнемогать, дай мне причину Передознуться твоей любовью, Мой новообретённый дурман. Пускай из-за привычки горланить, когда можно обойтись тоном спокойствия, и своей немалой комплекции тела Шуджи, как часть уравнения, при общении казался постоянной величиной, всё же на практике он был таким же изменчивым или вовсе отсутствующим иксом, как и многие из нас с вами, поскольку человек по природе своей не способен предаваться разгулу всё время из суток. Так что иногда Шуджи спал, и, к удивлению своему, люди не всегда обнаруживали его пропажу, ведь и без главного зачинщика люди в вагоне шумели на пяти языках, а иногда и вовсе пропускали весь промежуток отдыха мужчины, после внушая себе, будто он, появившийся вновь в поле зрения, и вовсе не пропадал из него. Такемичи, отличающий чувства от логики, не сразу но всё-таки за прошедшие пару дней стал замечать, в какие часы начальник охраны спит, ибо тогда он, как щит против Сано отсутствовал, и Такемичи приходилось самостоятельно отбиваться от наглого нарушения своих границ, коих и без того осталось-то с чуть. После случая с непринятием руки господина это далось ему особенно тяжело. Проспав, как и положено на работе, всего четыре часа за один раз вместо желанных восьми или более, Шуджи отметил, насколько в его отсутствие возрасло напряжение среди приезжих. Братья-драконы, не заставшие сам момент отречения, всё-таки что-то чувствовали, и из невозможности посекретничать даже на остановках (которых за сон Шуджи прошло две), приходили в всё более мрачное расположение духа, чем следовало бы в такой прекрасный, как посчитал Шуджи при выходе на следующей стоянке для смены локомотива стоянке, вечер. Свежий (относительно из-за дыма от угольной печи) воздух, простор флоры (суховатые кустики не только росли, но и путешествовали, гонимые ветром), обилие фауны (по одному комару успели прихлопнуть абсолютно все, решившие выглянуть за дверь пассажи вагона), ещё и солнце стремительно уходило за горизонт, унося с собой дневную жару — ну не настоящий ли это рай на земле? Только когда самый молодой с их отряда, ещё не успевший получить нормального иммунитета к ядам, свалился без чувств, а мужчина постарше во второй раз хлопнул себя по шее, Шуджи понял, что комаров в такой местности днём с огнём не разыщешь. — Засада! На его крик из кустов сразу же полетело несколько игл, но мужчина пригнулся и пустился бежать к началу состава, поняв, что, скорее всего, машинист с кочегаром лежат прямо сейчас ничком и не поторопятся завезти машину в силу своего бесполезного состояния. Свистом согнав со своих мест помощников посильнее, гангстер на ходу разряжал барабаны обоих револьверов, стоило в кустах чему-нибудь шевельнуться или блеснуть. Павшего товарища, как и, к удивлению некоторых, оставшихся на ногах иностранцев оттащили в вагон, перебудив шумом тех, кто сменил с час назад вахту и сейчас пребывал на заслуженном отдыхе. В момент опасности, увы, боеготовность становилась максимальной и любые свободные руки и головы были не лишними. В общем гвалте Такемичи сумел различить обращённое лично к ним нечто, звучащее как «Довэ́тэ ста́рэ сэду́ти куи!», кажется, на испанском и, отдалённо напоминающее грубую русскую речь, «Мин вгэ́нэтэ апо то ваго́ни!». Не поняв всего, суть пареньку всё-таки удалось уловить, и, послушно сложив все свои полномочия по охране и заботе о старших, Такемичи сместился как можно дальше от входа, возле которого, как ни странно, принялся вызревать конфликт. — Что-то ирландцы не поделили, — пробормотал вслух Такаши, оттеснённый Кеном поближе к младшему слуге и ещё подававшем признаки жизни бессознательным пареньком, что до этого всё время скрывал лицо за повязкой, а теперь, обнажённый, выглядел едва ли не ребёнком. Бледный, с испариной на висках, он дышал с каждым разом всё тише, пока драконы-близнецы не принялись заново распалять в нём сознание, сделав надрез на укусе иглы для кровопускания и массируя особые точки на теле. Припав к шее, Такаши принялся высасывать яд, а Кен, воля руками по телу, следил за дыханием и биением сердца, готовый в любой момент сделать непрямой массаж сердца. Манджиро, в шаге от них, наблюдал за конфликтом, который пересиливал в своей громкости выстрелы с улицы. Внезапно, один из мужчин взвёл курок и лишил оппонента башки, расплескав мозг по стеночке и ближайшему столику. Паузы на шок не нашлось: все достали пистолеты и направили на четверых хмурых людей, которые, в свою очередь, целились в недавних товарищей и, что уже объясняло всю ситуацию, в Манджиро. Молодой господин стоял и смотрел свысока на посмевших дерзнуть прихлебателей. Те говорили о чём-то тем, кого столь резко предали, как будто пытались заставить встать на свою сторону. Такемичи услышал на ломанном английском несколько сумм, видимо, обещанных тем, кто решится ограбить состав изнутри. С улицы больше ни раздавалось ни звука. Тишина была бы оглушающей, если б не продолжающиеся препирательства бывших охранников. Стон, столь короткий и тихий, переместил на время внимание Такемичи: несмотря на весьма скверное положение дел, было приятно осознать, что мальчишка приходит в сознание. Выглядя как вампир из европейских страшилок, Такаши отстранился от шеи служаки и принялся вытирать рот платком. Когда же все повернулись к компании с пистолетами, состав тронулся с места и на лицах предателей засияли улыбки. Они победили, поезд захвачен. Сейчас они съедут с основных путей и приедут до пункта передачи товара в руки заказчиков. Поскольку операция началась сразу после отправления телеграмы, как только к составу прикрепили новый локомотив, перебежчики не переживали о том, что их хватятся быстро — в запасе оставалось ещё два часа, через которые они, при ином стечении дел, вновь бы оказались на станции дозаправки углём и водой. Ухмыляясь во весь рот, главный зачинщик конфликта приподнял подбородок и, пригладив волосы, начал противно масляным тоном: — A chairde… Через миг он и человек рядом с ним принялись отклоняться вперёд с лицами, пересиавшими существовать более в цельном виде. Второй — и ещё два их сподельника подверглись той же участи. Никто не сумел испугаться и оглянуться. Остальные, как по команде, спрятали ружья обратно в чехлы. Освещаемый последними лучами заходящего солнца, в набирающий скорость вагон впрыгнул Шуджи. Дула у обоих его револьверов дымились, куртка в паре мест стала красной, как мак. Шляпа отсутствовала и один из подчинённых без промедления отдал свою господину. Приняв подношение и убрав в кобуры пушки, мужчина с презрением ткнул сапогом в тело ближайшего мертвеца. — Показательная у них вышла служба. Помню, что именно они были чуть ли не первыми крысами, сбежавшими из Норт-Сайда под крышу Капоне, — вместо последнего слова над ушедшими в мир иной склонилась дюжина ртов для плевков: их последнее унижение — то, чего предатели и были достойны в подобный момент. — Кто-нибудь ещё желает попытать собственную удачу? — Никак нет! — вышло куда слаженней, чем Такемичи от таких ребят ожидал. — Чýдно! Знак принадлежности срезать, тела выбросить. Чака и Берти не ждать — их у нас более нет. Митчелл и Стэн управляют составом. У меня всё. Выполнять! — Так точно, сэр! Проведя по лицу, Шуджи сжал переносицу и зажмурился на мгновение. После чего размеренным шагом направился в сторону Кена с Такаши. Отданная заместо потерянной шляпа бережно опустилась на стол, перчатки туда же. Сняв куртку и морщась при этом движении, мужчина уложил её на спинку диванчика, где сейчас отдыхал самый младший в отряде, и взглянул на клиента, чей товар вынужден был охранять. — Я вскрыл один из вагонов, — холодно информировал он. — Сколько опиума ты привёз сюда на самом деле, а, Майки? Манджиро не ответил. — В том вагоне, что я вскрыл, их пропорции были практически два к одному. Ты решил надурить всю Америку? Нет ответа. — Мои парни имеют право знать, из-за чего погибли два их товарища, а четыре перешли в стан врага. Мы не возим наркотики в подобных количествах через штаты. Ты не просто отправишь всех здесь на пожизненное — ты нас повесишь. Нас вздёрнут в том же штате, на границе с которым обнаружится контрабанда! Его ярость была столь высока, что он перестал обращаться на вы к человеку, положением выше. Непростительная грубость, на которую все закрыли глаза, потому что Шуджи имел полное право злиться. Провозить малые дозы наркотиков было незаконно, но, для их круга, возможно. Взятки и нудные люди на службах творили чудеса, и народ, получающий дурь, ликовал. Только вот одно дело провезти через всю страну килограмм десять, снижая количество с каждым штатом, а другое — чёртову тонну! — Ну конечно, — театрально хлопнул себя по лбу мужчина. — Тетта бы сразу всё обнаружил и послал вас подальше! Старые обиды? Ревность к игрушке? Забота о ближнем своём, как о себе самом? О, как я был слеп! Ведь всё изначально указывало на это. Китайцы! Ты, да все вы, собираетесь убить их, провезя такое количество их любимого угощения, что они смогут купить смертельную дозу за сущие гроши. И никто не свяжет многочисленные смерти заядлых курильщиков с конкуренцией на международном рынке двух стран. Манджиро, Манджиро, Сано… ссаный стратег. Как же низко ты пал! Приложенный к виску пистолет Рюугуджи лишь позабавил его. Усмешка вышла зловещей и ломанной. — Сука ты, Сано. Ты и твой братец. Без обид, Кен. — Да что уж, — с несвойственной ему лёгкостью отозвался дракон. — Я тебя тут убить собираюсь. — Пустое, — отмахнулся от него друг. Пистолет, как ни странно, исчез спустя пару секунд, будто и не было. — Редко когда меня столь серьёзно выводят из строя. Благодарю за концерт. — Болтун, — в который раз возвёл очи горе Такаши. Манджиро продолжал хранить молчание, как будто всё вышесказанное никоим разом не касалось ни его, ни его товара, как будто не было всех тех оскорблений, какими мужчина осыпал без зазрения совести того, кому в ножки следовало кланяться, благодаря за заботу и щедрость. Младший господин оставался прохладен к нему до тех пор, пока Такемичи, не привлечённый Такаши для помощи, принялся обрабатывать раны от пуль, одну из которых пришлось доставать тут же без капли анестезии. И Шуджи и господин Сано заметили, с каким неприкрытым восторгом молодой человек изучает чужое, практически без следа чистой кожи, всё покрытое шрамами от былых перестрелок, крепкое тело. Ответный огонь взгляда, стоило Шуджи заметить не просто один — целых три точки от игл на открывшейся взору шею, и понять, сколько выдержал парень, так и не свалившись с ног, всё-таки смог привести Манджиро в столь усердно держимое бешенство. Everytime you're in me I can feel the pain leave. Flowing through my body, don't you ever stop. Baby, I'm addicted, to whatever this is Such a perfect habit, i've just gotta have it! Стоит тебе заполнить меня, и я чувствую, как боль отступает. Потому, изливаясь, и думать не смей о конце. Ох дорогуша, я готов покориться всему, что ты только можешь мне дать, Ведь ты прекраснейший из пороков, от которого я не в силах избавиться.