Романтические новеллы

      Нужно ли ему это? Моё невысказанное признание в любви. Мы же с самого начала договорились, что не словом, а делом. Тогда почему? Ну отчего же так паршиво? И он ушёл, сказал, что к другу, но его нет уже четыре часа.       На столе нетронутый ужин. Его любимые острые фрикадельки в сметанном соусе с грибами. Почти час ушёл, чтобы было вкусно. Ещё вчера просил меня сделать их с булгуром.       У друга вкуснее, раз там торчит. Обидно, когда относятся как к чему-то обыденному. Кто-то ест, кто-то моет тарелку, потом привыкают, что они просто моются как бы сами собой.       Я никогда не понимал этой напускной романтики, просто любил и всё. Олежка мой до кончиков пальцев, до последней родинки на спине, до мозолика на подушечках стопы. Но сказать об этом я никогда не мог. Что-то останавливало меня от излишних банальностей, от дурацких слов. Может, я сухарь? Он не раз говорил мне это. Я даже обнимаю слишком механически — это он мне недавно высказал.       Для него сказать «люблю» это как «доброе утро», ну или «спасибо». Он был любимым ребёнком, а я нелюбимым внуком старого сварливого деда, который мог и ремнём, если что не так. Старая закалка.       Откуда взять мне эти вот «телячьи нежности»? Олег — солнышко, рыжик с огромными, как у кота, зелено-кариими глазами. В голове я их очень люблю. Но опять глухая стена из каких-то сомнений и навязанной дедом той самой грёбаной мужественности не позволяет мне всё это выразить ртом.       Я много думаю о нас, о том, как сделать жизнь комфортнее, уютнее, спокойнее, а не про то, как стоит крепко-крепко обнять лишний раз, как поцеловать просто так, без малейшего повода: на кухне, в прихожей, да где угодно. Олег так может: налететь, обнять, прижать, крикнуть о чувствах на всю квартиру, чтоб сосед снизу и бабка сверху услышали и обозвали тем самым крепким русским словом.       Как это, оказывается, легко сказать — признание в любви. Просто произнести короткую фразу-молитву: «Я тебя люблю», и всё становится родным, близким и настоящим.       Вот такой я оказывается моральный инвалид, что за четыре года не смог выразить главного. А мой Олежик всё ждал, всё смотрел и пытался вытащить из меня хоть немного больше чувств. Потому что он по-настоящему и всерьёз любит или так говорит. Нет, все-таки любит. Это я не понимаю его. Люблю по-своему, как-то вот так.       Если бы он только мог понять, насколько может быть травмированным взрослый и рассудительный, как я, который на целых восемь лет старше, а значит должен быть лучше. Увы, не лучше, а забитый сухарь, который принимал его нежные объятия, ласку. Просто купался в его чувствах, когда сам ни на что не способное моральное бревно. И сейчас я злюсь на себя. Стою на кухне у окна, курю и смотрю на тёмную улицу в надежде, что он меня простит.       Так проходит ещё час или больше. Моё сердце падает и падает в пятки. Он не придёт или придёт, когда меня не будет, за своими вещами.       Вздыхаю. Медленно, как старик, иду в прихожую. Долго стою у вешалки и, сам того не осознавая, глажу рукав его синего тренча. Глупо. Как же это глупо. За вот такое меня бы уже выпороли.       Дед умер уже больше десяти лет назад, а страх во мне всё ещё живёт. Даже строить отношения с теми, кто привлекает, казалось до боли не правильно. Как будто я этого не достоин. Так сильны были те больные упрёки, что вбили в мою голову множество раз.       Я не помню уже, были ли у меня другие родители, кроме деда. Воспоминания о маме и папе всё больше стираются, а фотографии уничтожены пожаром в нашей квартире. Меня спасло только чудом открытое окно в детской. Мама забыла закрыть его после проветривания. Отравление угарным газом случилось, но я выжил и теперь хочу сдохнуть. Без Олега мне не мил этот свет.       Мой добрый и любящий парнишка сегодня был сам не свой. Он сорвался на меня, обозвал много как и чем. Я пытался свести всё в шутку, но только усугубил всё. Потом он развернулся, хлопнул дверью и исчез, и телефон отключён, сколько не набирай.       Ещё через несколько минут нахожу себя на коврике у двери. Сижу, как идиот, и плачу. Вот как нормальный человек. Всхлипывая и слезы размазывая. Отвратительное чувство, не плакал от души уже лет двадцать. Не позволял себе с тех самых пор, как был избит дедом и заперт в кладовке без еды на полдня. Сам он ушёл на работу.       Я ревел, царапал двери, колотил ногами, звал его, а потом вдруг как что-то во мне замёрзло. Выключился какой-то тумблер в голове: я понял, что никто не придёт и не спасёт меня из этого тёмного ада.       Сегодня Олег вернул мне сердце, оно болит и может плакать. Я думал, что могу прожить и так, без излишних демонстраций эмоций. Ошибся, не могу. И больше не хочу.       В квартире совсем темно. Я так и сижу, как идиот, под дверью, не знаю, чего ждать дальше. Глаза болят от выплаканных слез. Кажется, что их было слишком много.       Тишину нарушают неуверенные шаги на лестнице и попытки открыть дверь. Я не жду больше этого, просто открываю её настежь и втаскиваю за куртку, пахнущую сигаретами и чем-то приторным, но не парами спиртов, упирающегося и даже брыкающегося Олега в квартиру. Он злой и несчастный. Смотрит на меня совершенно больными глазами. Явно плакал. Он вообще легко заводится и легко потухает.       — Ты меня не любишь, — говорит как в бреду.       — Люблю.       Просто говорю и просто стаскиваю с него куртку, снимаю ботинки и дырявые носки. Купил ему целую пачку, а он тупо носит эти. Они какие-то там особенные. Бред. Не понимаю, что в них такого. Кроме дырок. И только сейчас замечаю, что они не такие, как мои. Мелкие и низкие. Чтоб видно было из-под любимых джинс. Смешно было бы в другой раз. А сейчас мне не смешно. Хочется согреть его холодные лодыжки и напоить чаем или его любимым капучино. Да хоть чем, только бы он оттаял ко мне.       — Правда любишь? Не врешь! Ты ж никогда не говоришь. Молчишь и всегда только покупаешь и делаешь. Ты бесишь, Акимов. Капец как бесишь. Надоел уже со своим молчанием, — бьёт меня кулаком в плечо.       — Больше не буду. Никогда не буду. Обещаю. Я тебя люблю.       Олежка меня обнимет и прячет своё бледное в веснушках лицо на моей груди. Сопит, как маленький злой котик. Не хватает только длинной шерсти и бантика на шее. Вместо неё короткая стрижка и жёсткие, вьющиеся проволочки медных волос.       Мы так и стоим на моей кухне. Нет. На нашей кухне возле окна. За ним ночной спящий город и звезды. За ним холодный март и наше счастье. Мне стоило потерять его на полдня, чтобы по-настоящему проснуться и смочь сказать те самые важные слова.       Потом он рассказал как бродил по улицам, как пил кофе в стремном баре на окраине и как уснул на остановке. Проснувшись, в страхе добирался по тёмному городу. И он не пьяный, а усталый, как собака.       Мы смеемся над моей глупостью и его взрывным характером. Что бы ни случилось, я его люблю. Теперь я могу об этом говорить, но только Олегу и только вот так.       Его губы накрывают мои, нам уютно вместе, ласки становятся уже не невинными. Мы миримся окончательно на кухне, в душевой кабинке и на нашем большом диване перед телеком. Уверяя друг друга, что больше не будем молчать о том, что тревожит душу.