Сердце бьётся в два раза тише

Для меня по вайбу подходит трек - Can You Feel My Heart -Bring Me The Horizon Сегодня она пришла опять. Уже не важно, какой раз. Я не думал, что когда-нибудь перестану считать, что она перестанет раздражать меня своим присутствием, но мы слушали друг друга каждый день. Это продолжалось уже с месяц. Она говорила о ревности и часто раздражала меня этим. Но, кроме того, это было ровно тем же чувством, что я испытал в кабинете Слизнорта. Как оказалось. Еще она плакала, я не мог этого себе позволить. Пусть этот голос мне не принадлежал, но даже анонимные стенания могли сподвигнуть ее на вопросы, на которые я не хотел отвечать. На которые она не должна была знать ответа. Метка душила меня, да, мне не нравилось ее наличие на моем предплечье. Но я все еще понимал, что моя разговорчивость может навредить родителям. А я этого не хотел. Чаще я слушал ее. Она говорила, что один из ее друзей поддерживает и понимает ее, но он сам переживает нечто подобное и ей не хотелось лишний раз напоминать ему о страданиях. Поэтому она ценила наш маленький обмен соплями без последствий. Спустя две недели я перестал грубить ей. Так было честно. Она никогда не переходила границ, с моей стороны было бы благородно проявить ответное уважение. А еще, за стеной она всё равно не узнала бы, кто я, и потребность в дополнительной маске пропала. Грейнджер умна, с ней достаточно интересно беседовать, размышлять, узнавать ее мнение. Если бы не ее статус крови, я бы даже может... Впрочем, это бред. Я прятал каждый наш диалог глубоко в пучинах своего сознания. Я делал вид, что разговоры с ней - это неважная рутина. Что-то вроде чистки зубов или работой над эссе. Это как высморкаться, когда становится сложно дышать. Мелочь, а приятно. Но, отчего-то я прятал те моменты, когда слышал ее улыбку, в мамин розариум. Ее вопросы обо мне схоронились в пыльных томах рун. Каждый укол моей, уже вполне реальной, ревности хранился в фамильном склепе Малфоев. А потом, однажды, она сказала, что рада, что я снова здесь и я записал это красными чернилами в формулу амортенции. Ничего такого, просто, первое, что пришло на ум. Сегодня она плакала. Не сдавленно, как раньше. Горько. — Ты здесь, — выдохнула она. Глориос вокс. — Здесь. Я сам удивился тому, как мягко это прозвучало. Раньше я бы огрызнулся. Но я уже снял маску, пусть будет так. Может, дело в заклинании. Может, в ней. Может, в том, что здесь я мог быть кем угодно — даже собой. — Моя знакомая... она во всём разобралась. — В чём разобралась? — Почему он выбрал не её. — Она всхлипнула. — Потому что она — это работа. Усилие. С ней нужно думать, спорить, расти. Это сложно. А та, другая... она как праздник или выходной. С ней легко. С ней не надо быть лучше, чем ты есть. С ней можно просто быть. Это делает его счастливым. Это такая простая мысль, даже стыдно, что потребовалось столько времени, чтобы к ней прийти. Я молчал. Смотрел в темноту. Её слова задевали что-то глубже, чем я готов был признать. Что-то, что я сам знал о себе — но никогда не формулировал. — Твоя знакомая, — сказал я медленно, — она когда-нибудь думала, что, может быть, это не проклятие, а... дар? — Дар? — В её голосе мелькнула горечь. — Быть сложной? Быть той, от кого устают? Быть той, кого не выбирают, потому что с ней «слишком трудно»? Или, может быть, даже просто скучно? — Да. — Я сам удивился твёрдости своего голоса. — Потому что «трудно» — это не всегда плохо. Понимаешь? Представь, если бы мы до пятого курса учили только Вера Верто. Превращали животных в бокалы. И ничего больше. Она фыркнула. Я услышал, как она пытается сдержать смех — и не может. Я сохранил это в учебнике арифмантики, теперь ее смех - основа формулы трансфигурации камня в живое существо. Формула, которая не работает в обратную сторону. — Это же ужас, — продолжал я, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх. — Никакого роста. Никакого развития. Никакого познания. Только животные и бокалы. И у каждого бокала — хвост или шерсть, потому что никто так и не научился делать это нормально. Она рассмеялась. Сквозь слёзы, но искренне. Она смеялась не просто над глупой шуткой. Там, за стеной, она смотрит на свой собственный неудавшийся бокал — на того, кого она пыталась превратить во что-то прекрасное, а он так и остался... чем-то невразумительным. И она смеётся, потому что наконец это увидела. Перезвон этого смеха теперь нумерологическая таблица для определения моего магического потенциала. — Трудно — это хорошо, — сказал я тише. — Это значит, что под гладью есть что-то ещё. Что-то, ради чего стоит нырять. Искать глубже. А праздник... праздник заканчивается. И когда он заканчивается, остаётся похмелье. Бесконечное похмелье. — Ты говоришь так, будто сам сейчас в приступе абстиненции. — Она хмыкнула. — Не совсем. — Я закрыл глаза. — Я всю жизнь был праздником. Вернее, меня учили им быть. Блестящим. Лёгким. Поверхностным. Тем, на кого смотрят с завистью, но не смотрят внутрь. И знаешь, что я понял? — Что? — Это ёбаное одиночество в толпе. Самое страшное одиночество — когда ты окружён людьми, но никто не знает, кто ты на самом деле. Когда ты улыбаешься, а внутри пусто. Когда ты играешь роль, которую тебе дали, и уже не помнишь, кем был до неё. И надеть на себя костюм праздника — всё равно что предать себя. Опять. Тишина. Густая, вязкая. Я слышал, как она дышит — медленно, глубоко. Думает. — Я тоже в костюме, — сказала она наконец. — То есть... моя знакомая. Она тоже играет роль. Правильной. Удобной. Понимающей. Той, у которой всегда есть ответ. И она так долго играла, что забыла, какая она на самом деле. А теперь... теперь она смотрит на ту, другую, и думает: «Может, я просто неправильная? Может, со мной что-то не так, раз я не умею быть... простой?» — С тобой всё так. Я сказал это раньше, чем успел подумать. Слова вырвались сами. Настоящий Драко Малфой никогда бы не сказал такого грязнокровке. Но здесь я не был Драко Малфоем. А она не была грязнокровкой, статус крови не имел здесь роли. Здесь я был просто голосом. И этот голос, кажется, знал, что ей нужно это услышать. — Откуда ты знаешь? — В её голосе дрогнула надежда. — Ты даже не знаешь, кто я. — Знаю. — Я смотрел на дверь, за которой она сидела. — Потому что нам всем приходится быть понимающими, правильными и удобными. Чувствовать, что ты заебался соответствовать чужим ожиданиям, — самая нормальная вещь на свете. Поэтому я и знаю, что с тобой всё так. Ты просто устала притворяться. Ты просто ищешь чего-то другого. — Да, наверное. — Она затихла. — Может я ищу способ нарушить правила, потому что мне так хочется. Может, кого-то, кто увидит не роль, а меня. Того, кто не испугается сложности. Кто сам... сложный. — Она молчала. Я слышал, как она сглотнула. — А ты? — спросила она тихо. — Ты тоже ищешь? Я закрыл глаза. Вопрос повис в воздухе, как лезвие. — Да, — сказал я наконец. — Я бы хотел отказаться от навязанных правил. — Я подумал о задании. — Я ищу кого-то, перед кем не надо притворяться. Кому можно показать... всё. Даже то, что я сам в себе ненавижу. И знать, что этот кто-то не отвернётся. — И как? Нашёл? — Не знаю. — Я усмехнулся. — Может быть, да. Но знаешь, меня ведь тоже могут не выбрать. И после этого тебе придётся меня успокаивать. Это было явным флиртом, но я не признавался себе в этом. Я говорил так, будто речь не о ней. Чтобы она не встала и не ушла. Чтобы я не подтвердил свою гипотезу о том, что меня не выберут, прямо сейчас. — Почему ты так думаешь? — Я уже видел, что она выбрала другого. Не думаю, что с тех пор что-то изменилось. Она борется с тем, кем я являюсь, она бы не смогла выбрать меня. Это было бы неправильно. Тишина. Долгая. Бесконечная. — А что, если... — её голос дрогнул, — что, если она презирает и борется не с тобой, а с тем, что ты собой представляешь? С идеей. С ярлыком. А не с человеком, которым ты на самом деле являешься? — Это сложно. — Мой голос охрип. — Отделить ярлык от человека. Особенно когда весь мир твердит, что это одно и то же. Что они неотделимы. — Я знаю. — Она вздохнула. — Хорошо, что здесь можно быть собой, даже если за пределами этих стен твоя жизнь уже, будто бы, тебе не принадлежит. — Я понимаю тебя. — Я прижался затылком к холодной стенке. — У меня тоже есть ярлыки. И каждый из них — оковы, как стены. И я не знаю, есть ли за этими стенами кто-то ещё. Может, там уже пусто. — Здесь не пусто. — Её голос стал твёрже. — Я слышу тебя. Твой голос, когда ты забываешь притворяться. Там не пусто. Просто ты привык прятаться. — Да. И ты привыкла. — Знаю. — Она грустно усмехнулась. — Мы оба — коллекция стен, за которыми прячемся. И говорим друг с другом через узкую щель, потому что так безопаснее. — Безопаснее, — повторил я. — Да. Наверное. Она запнулась. — Что, если однажды мы перестанем прятаться? Что, если однажды ты откроешь дверь, и я увижу тебя, а ты — меня, и мы поймём, что все эти стены были не нужны? Сердце пропустило удар. Потом ещё один. — Тогда всё изменится, — сказал я. — И я не знаю, готов ли я к этому. Готова ли ты. — Я тоже не знаю. — Она вздохнула. — Но иногда мне кажется, что я жду этого. Что я прихожу сюда не только чтобы поплакать. А чтобы... встретить тебя. Даже не зная, кто ты. — Я тоже, — прошептал я. — Я тоже прихожу сюда ради тебя. Тишина. Но теперь она была другой. Не давящей. Тёплой. Как будто между нами протянулась невидимая нить. — Знаешь, — сказала она наконец, — моя знакомая... она бы хотела, чтобы её выбрал кто-то вроде тебя. Кто-то, кто видит не роль, а человека. Кто-то, кто сам устал быть символом. — И она... — Мой голос дрогнул. — Она бы хотела, чтобы это был я? — Да. — Тихо. Уверенно. — Она бы хотела. Я закрыл глаза. Прижал ладонь к стене. Холодное дерево. Но с той стороны — тепло. Её тепло. Она тоже прижала ладонь. Я знал это. Чувствовал. — Тогда, может быть, — сказал я, — когда-нибудь. Когда стены рухнут. Когда символы умрут. Когда мы перестанем бояться. — Когда-нибудь, — повторила она. — Я подожду. — Я тоже. Мы сидели так — разделённые дверью, соединённые теплом. И впервые за эту бесконечную, проклятую войну я чувствовал, что меня выбрали. Не за фамилию. Не за роль. Просто потому, что я — это я. И она чувствовала то же самое. Я знал. Знал так же точно, как то, что этот момент — её ладонь на холодном дереве, моё сердце, бьющееся где-то в горле, — останется во мне навсегда. После того нашего разговора я стал приглядывать за ней. Мы общались слишком часто. Так же — через стену. Так же — через Глориос вокс Заклинание защитило мою личность от узнавания. Но я ничего не мог сделать с влиянием Грейнджер. Она заполняла собой мои полости. Всё, что выжигал Тёмный Лорд, заполнялось ею. Я сочувствовал ей. Потому что она плакала почти каждый вечер, уже почти два месяца. То, что я испытывал, не было любовью в привычном понимании. Да и вообще не было любовью. Я просто встретил такого же беспокойного путника на дрейфующей где-то в северных водах льдине. Она проникала в меня всё глубже. Её шутки становились моими шутками. Её песни становились моими песнями. Её слова исцеляли меня. Её боль ранила обоюдоострым ножом. Наши вечерние разговоры всегда были слегка печальными. Я успокаивал её. Но днём Грейнджер всегда была весела. Она часто искренне улыбалась. И всегда — не мне. Для неё я был вечерним гостем. Страницей из дневника. Способом выговориться. Я был её другом по вечерам. В остальное время — немым силуэтом за её спиной. Тихим свидетелем её радости. Сегодня после занятий мы были в библиотеке. Поттер и Уизли оставили её одну, повесив на неё свои эссе по трансфигурации. Не знаю, куда они направились, да мне это и не интересно. Я наблюдал за ней. Мягкий солнечный свет из окон проникал в библиотеку и, встретившись с её кудрями, придал им золотистый цвет. Вся её аура светилась. Она не поднимала шоколадных глаз от книги. Её мерное дыхание было таким спокойным, что мне казалось: от неё веет теплом — не физическим, а тем, которое согревает изнутри. Она мягкая. Послушная. Хорошая. Девочка из идеального мира, в котором настоящему мне не было места. Безусловно, это давлело надо мной. Ее немота днем — могильная плита для моего жалкого существования. Ее теплый вечерний голос — конец моего персонального ада. Иногда она тихо сопела, всматриваясь в свитки с эссе. Сейчас она делала задание по рунам, но впереди её ждала трансфигурация. Задание, полученное тремя студентами. Задание, выполненное одной Грейнджер. Понятия не имею, как она на это соглашалась. Но её преданность меня восхищала. Я смотрел на неё изредка и мельком, не привлекая внимания. Но на самом деле мне было чем заняться. В моих руках книга — не просто прикрытие. Это редкое издание: время сделало пожелтевшие страницы ветхими. Переплёт держится на честном слове и паутине. Такая вещица смогла бы привлечь только её, меня и мадам Пинс. Учебник попал в мои руки случайно. Первокурсники, ещё не пуганные ужасающей в своем снобизме библиотекаршей, тестировали левитирующие чары на книгах и случайно зацепили его своей магией. Учебник упал перед моими ногами, открылся и заставил меня застыть. Я уже не мог пройти мимо. «Древнейшие яды» — огласил разворот. Чудесно. Как раз то, что нужно. Я вчитывался в него, искал информацию по ядам. Мне нужно что-то быстрое, не мучительное. Что-то, что прекратит страдания, а не продлит их. Что-то старое, с давно утерянным противоядием. Что-то, о чём никто не узнает. Метка напоминала о себе, она жгла все сильнее. Теперь ее действие распространялось выше, к плечу. Из-за боли я стал ощущать себя калекой. Рука почти не функционировала, будто не подчинялась, но в книгу с ядами вцепилась мертвой хваткой. Смерть, вот что ей было нужно, она не позволяла забыть об этом. Когда я дошёл до строки «Memoriae Lacrima», Метка вдруг затихла. Не прошла — именно затихла, как затихает зверь, почуявший что-то более опасное, чем он сам. Я решил, что это знак, способ высказать несогласие с Меткой, ни сказав при этом не слова. Она боялась и я это почувствовал. Это зелье могло бы стать моим бунтом против нее. Открыл и вчитался в текст. Текст был на французском, но мое происхождение позволило мне почти полностью понять это зелье. Я знал ингридиенты, способ приготовление, а еще я знал, что оно не может убить, даже, если я ошибусь на одном из этапов. Запись в книге сделана выцветшими чернилами, местами стёртыми, будто по странице прошлись влажной тряпкой. Почерк — нервный, с наклоном влево, будто писал левша, которого заставляли писать правой рукой. Некоторые слова невозможно разобрать. Мне приходится перечитывать некоторые абзацы по три раза, складывая смысл из обрывков. История, описанная создателем, гласила, что это зелье не поможет обрести беспамятство. Оно поможет помнить — но перестать задыхаться от слёз. Создатель зелья желал отпустить возлюбленную. Он не мог её оплакать, так как она была жива. Но его сердце рвалось к ней долгие три года. Он не мог забыть о ней и не хотел забывать. И он создал напиток, помогающий выплакать все слёзы, чтобы принять разрыв. Меня бы не тронула эта история, но она так похожа на её. Разрыв без причины и невозможность забыть того, кого любил. Уизли был её другом. Она не захотела бы забыть о нём. Но, я уверен, она должна перестать думать, что с ней что-то не так. Побочные эффекты зелья были в разводах и кляксах. Некоторые слова стёрлись с пожухлых страниц, но, внимательно осмотрев то, что осталось, я был спокоен. Ей ничего не угрожало. Ей просто перестанет быть грустно. Слёзы феникса — 3 капли Пепел сгоревшего письма Роса с поминальной лилии — собирать на рассвете, молча, не касаясь цветка руками. Только стеклянной палочкой. Волос матери, отданный добровольно — не вырванный, не выпавший. Отданный с любовью. Сок корня мандрагоры Слёзы влюблённого Варить только в полнолуние. Помешивать по часовой стрелке, пока зелье не станет молочно-белым. Если появятся чёрные прожилки — добавить ещё одну слезу феникса. Последний ингредиент поставил меня в тупик, но я отложил этот вопрос на потом. Да и всё это выглядит как бред сумасшедшего. Но слишком много деталей совпадает с тем, что я слышал из её уст. Я просто хочу, чтобы ей стало легче. Она заслужила покой. Я отложил книгу и краем глаза следил за ней. Думал над тем, стоит ли вообще что-то делать, может рано или поздно ее просто отпустит. Возможно, к тому моменту, как зелье будет готово, оно будет ей уже не нужно. Тем временем, она откинулась на спинку стула, потянулась — и расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Потом вторую. Я увидел ямочку между ключицами и моё дыхание перехватило. Она жевала кончик пера. Губы влажные. Она проводила языком по нижней губе — нечаянно, машинально, — но меня пробивало дрожью. Это было так блядски возбуждающе. Её неряшливые движения, её физическая откровенность становились приглашением к диалогу в нашем застенье. Мой пульс зашкаливал, потому что глаза видели то, что раньше было скрыто от меня. И она не смотрела на меня. Никогда не смотрела. Я для неё — пустое место. Мебель. Тень. Но я пожирал её глазами. Может, стоит попытаться? Ничего такого. Просто поприветствовать. Просто коснуться её руки — хотя бы пальцами. Убрать за ухо выбившуюся прядь. Это не было желанием поддержать ее. Мне просто была нужна разрядка — от этого напряжения, от её близости, от того, что я вечно сижу и смотрю. Мне хотелось действовать. Любой контакт. Я хочу, чтобы она увидела меня. Чтобы заметила, что я существую. Чтобы посмотрела в ответ. Я поднялся со стула, теребя на пальце кольцо с инициалом моего благородного дома — это кольцо неподъёмное, как оковы. Оно запрещает мне быть тем, кем я мог бы. Оно не даёт мне быть с той, с кем я хотел бы. Тяжесть замедлила мой шаг, но я вынес бы это. Я выносил слишком много в последнее время. Тяжесть кольца меркнет перед пытками и страхом за мать. Я сделал шаг к ней. Второй. Третий. И в этот момент — она подняла глаза. И я замер. Её взгляд падает на меня. На кольцо, которое я тереблю. Конечно, она не видит того, кто утешает её каждый вечер. Я — тот парень, что звал её грязнокровкой. Тот парень, что издевался над ней и её друзьями. Тот парень, который желал ей зла, когда она была ребёнком. Я тот, кого она с друзьями подозревала в связи с василиском. Мой отец чуть не убил ее подругу. А друзья моего отца устроили натуральный холокост на матче ее бывшего. Они ведь встречались с Крамом, так? Тот самый парень, у которого нет и никогда не будет шанса на её прощение. Она посмотрела на меня так, будто увидела впервые. Будто я — не просто тень. Будто я — угроза. Я увидел страх. В её глазах — не удивление и не любопытство. Не та холодная вежливость, с которой она смотрит на слизеринцев. Настоящий, животный страх. Её зрачки расширены. Губы сжаты в нитку. Она замерла — как кролик перед удавом. Я увидел, как её пальцы сжали перо так сильно, что оно треснуло. — Что тебе нужно, Малфой? — Её голос ровный, но я услышал дрожь. Я открыл рот, хотел сказать: «Ничего. Я просто хотел… Я не причиню тебе вреда. Пожалуйста, позволь мне перестать быть недоумком в твоих глазах». Но слова застряли в горле. Кольцо на моём пальце стало ошейником на моей шее. Я раб своей чистокровной фамилии. И я знал — она не поверит. Потому что я — это я. Потому что на моей руке — чёрная метка. Потому что её друг носит шрам, оставленный обитателем моего дома, в ночь, когда вся семья Поттера умерла. — Ничего, — сказал я. Голос сиплый, чужой. — Я просто… искал книгу. Она не поверила. Я увидел это по её глазам. По тому, как она отодвинулась вместе со стулом — на полшага назад. Подальше от меня. Я отступил. Первый шаг назад. Второй. Вернулся на своё место. Опустил взгляд в книгу. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах — пульсирующий гул. Мои пальцы дрожали. Она смотрела на меня ещё несколько секунд. Потом медленно, очень медленно вернулась к своим свиткам. Но её плечи больше не были расслаблены. Она была напряжена. Готова бежать. Я сделал шаг к ней. И она испугалась. Не того, что я могу сделать. А того, кто я есть. В тот вечер я не пошёл в туалет Миртл. Я не наложил Глориос вокс. Я сидел в гостиной Слизерина, смотрел на огонь в камине и отпускал дурацкую мысль обладания ею. Это всегда было не правильно. Я прекрасно знал, что это всегда было не правильно. — Мерлиновы яйца, Малфой! Что не так с твоим лицом? Забини. Чёртов Забини опять застал меня врасплох. — А с твоим что? Очередная сучка вильнула перед тобой хвостом, и ты сгораешь от возбуждения? Блейз и правда выглядел странно сегодня. Обычно он был любимчиком девчонок — вечно холёный, чистый, опрятный, с этой своей ленивой улыбкой, которая бесила даже больше, чем моя. Но сегодня его форма была измятой, а под глазами залегли тёмные мешки. Я смотрел в его лицо, как в зеркало, и впервые видел там не насмешку, а что-то до жути знакомое. Страх. Его семью тоже коснулось. — Мать сегодня написала. — Голос Блейза прозвучал глуше обычного. — Лорд прилюдно казнил моего крайнего отчима. Он отказался что-то для него сделать. Я не в курсе что, мать не написала. По моей спине пробежали мурашки. Теперь лицо Блейза — отражение моего настоящего, а его слова — отпечаток моего будущего. Мне стало страшно. Так страшно, что единственное спасение — старая, проверенная стена. Холодная серая кладка выросла перед глазами. Я медлил пару секунд, чувствуя, как взгляд стекленеет, отгораживая меня от того, что я только что услышал. — Крайнего? — Мой голос прозвучал ровно, почти могильно. — Ну уж точно не последнего. — Улыбка Блейза была слишком фальшивой даже для змеиного факультета. Он держался. Как и я. Всегда. Я сглотнул. — Ну да. Знаешь, я как раз ровно поэтому и сижу с таким лицом. Блядский шкаф не работает. Не думаю, что смогу починить его. Блейз полез в карман, достал знакомый серебряный портсигар с гравировкой в виде переплетённых змей , и протянул мне сигарету. Я взял. — Что ты пробовал? Какие чары использовал? — Пока я в поиске чар, которые лежат на нём, уже раз тридцать использовал Фините — и без толку. При тестировании его, скажем, функционала он просто состаривает предмет, который я в него кладу. — Может, это что-то с ускорением времени. Попробуй Аресто Моментум. — Блейз, Блейз, Блейз. — Я покачал головой, впервые за вечер чувствуя что-то похожее на улыбку. — Это слишком тупо даже для тебя. — Да и чёрт с ним, не всё в этом мире сложно. Я затянулся. Возможно, я бы поспорил, но этот день достаточно меня подкосил. — Что твоя мать будет делать? Вы вернётесь в Италию? Блять, я буквально увидел, как тело Забини холодеет. Кожа словно посинела прямо на глазах, а взгляд упёрся в пол. — Она примет Метку. Он сказал, что должна принять. Должна доказать свою преданность. «Это такая честь, Драко». Голос тётки всплыл в голове, как дохлая рыба из смердящего унитаза. — Ну готовься. Ты следующий. Теперь от вас не отстанут. На всякий случай я утопил то, что сейчас сказал, на Лазурном берегу — просто чтобы никто не узнал об этом. Чтобы Лорд не смог прочитать. Забини посмотрел мне в глаза, и в его взгляде что-то мелькнуло — что-то вроде понимания. Да, Блейз. Рано или поздно все испытают это на своей шкуре. И мне жаль, что ты следующий. Он отвёл взгляд первым. — Как твоё гиппогрифье дерьмо? — спросил он, уходя от темы. Я кинул плюй-камень в огонь камина, просто чтобы дать себе время подумать над ответом. Камень вспыхнул зелёным и исчез. — Нормально. Лучше, чем было. Ни черта не лучше. Хуже, блять, во сто крат. Я встал, кивнул и уже на полпути к выходу бросил через плечо: — Мне жаль твоего отчима. Блейз не ответил. Только кивнул — один раз, коротко. И убрал портсигар в карман. Мы оба знали: слова здесь не помогут. На следующий вечер я пришёл в туалет Миртл. Использовал Глориос вокс. Позвал её. — Ты в порядке? — спросил я. Она молчала долго. Так долго, что я решил — она не закончила, ей больше не нужно мое вечернее шоу. — Да, — наконец сказала она. Голос тихий, уставший. — Прости, что не пришла вчера. Я… испугалась. Он смотрел на меня. Малфой. Воздух в кабинке стал вязким. Моё сердце пропустило удар — а потом забилось где-то в горле, гулко, как похоронный марш. Она сказала это. Мою фамилию. Тем голосом, которым говорят о чём-то пугающем. — Что он сделал? — Ничего. — Она выдохнула. — Просто смотрел. Но в его взгляде… я не знаю. Что-то было. Не злое. Но я всё равно испугалась. Глупо, да? — Нет, — сказал я. — Не глупо. — Ты бы его боялся? Я едва не рассмеялся. Боялся бы я самого себя? Того, кто сидит в этой кабинке и слушает её? Того, кто не может уснуть без её голоса? — Я боюсь не его. — Я посмотрел на свою руку. На чёрную метку. — Я боюсь того, кем он мог бы стать. Она не поняла. Но она пришла. Она говорила со мной. Она не знала, что я — тот самый Малфой, который смотрел на неё в библиотеке. И в этом было единственное утешение. Она не боялась меня. Она боялась того, кого я ненавидел сам. И я запомнил это. Вписал красными чернилами в напиток живой смерти, чтобы никогда не забыть.