ДИЕТА ДЛЯ ПУСТОТЫ

Окно закрылось за Мэттом почти бесшумно. Щелчок рамы, короткий скрип металла — и квартира снова стала отдельным миром, отсечённым от остального Манхэттена тонким стеклом и упрямством человеческой архитектуры. Снаружи город продолжал существовать на повышенных тонах. Сирены резали улицы короткими вспышками звука. Где-то гудел грузовик, застрявший в собственной необходимости. Кто-то смеялся слишком громко. Кто-то ругался так, будто от выбора слов зависела судьба континента. Музыка пробивалась из соседнего здания сквозь кирпич и ночь, уже искажённая расстоянием до ритма, который давно никого не спасал. Но здесь, внутри, шум менялся. Он не исчезал — он проходил обработку. Смягчался стенами. Оседал на мебели. Раскладывался по углам, как пыль. Это была не тишина космоса, где нет звука как явления. Это была человеческая тишина: достигнутая усилием, временная, хрупкая. Ты остался один. Несколько секунд ты стоял посреди комнаты неподвижно. Не из растерянности. Скорее, из необходимости перестроить масштаб восприятия. Человеческие жилища требовали другой скорости мышления. Здесь всё было уменьшено до размеров жеста. Стол был не просто поверхностью — он был местом привычки. Кресло — следом усталости. Лампа — локальной победой над ночью. Кружка на подоконнике — доказательством того, что кто-то недавно хотел тепла. Любой предмет значил больше, чем должен был значить по массе. Ты сделал шаг. Половица тихо отозвалась под ногой. Старая древесина сообщала о нагрузке, как будто мебель здесь тоже имела право голоса. Квартира была небольшой. Один основной зал, совмещённый с кухней. Узкий коридор. Ванная за полузакрытой дверью. Книжные полки вдоль стены. Диван, который явно использовался и как место отдыха, и как временная кровать, и как пространство для мыслей, которым не хватило стола. Жить в таком объёме казалось странным. Слишком мало пространства для тела. Слишком много — для одиночества. Ты подошёл к столу. На поверхности лежала аккуратная стопка бумаг, выровненная по краям с точностью человека, который не доверяет хаосу даже в мелочах. Счета. Юридические документы. Какие-то формы с печатями. Несколько листов с заметками от руки. Ты поднял верхний. Почерк был быстрым, плотным, экономным. Буквы теснились, как люди в метро. Каждая строчка словно пробивала себе место в мире локтями. Человек по имени Мэтт Мёрдок жил среди систем, которые требовали символов для подтверждения очевидного. Подпись. Дата. Печать. Разрешение. Мир, в котором истина нуждалась в канцелярии. Ты положил лист обратно. Рядом стояла миска с мелочью, ключами и двумя смятыми чеками. Ты взял монету. Небольшой металлический диск. Чужая экономика, сжатая до ладони. На одной стороне — профиль давно умершего человека. На другой — символ государства, которое тоже однажды исчезнет. Люди странно относились к металлу. Они делали из него двери, оружие и деньги. Потом носили всё это в карманах, надеясь чувствовать себя защищённее. Ты вернул монету на место. Она звякнула громче, чем следовало. На стене висели фотографии. Вот это задержало внимание по-настоящему. Фотографии были нелогичны. Люди знали, что тела стареют. Знали, что память искажается. Знали, что время разрушает всё, что не сопротивляется. И всё же они сохраняли лица. Не мысли. Не поступки. Не структуру личности. Лица. Ты подошёл ближе. На одной фотографии Мэтт стоял рядом с женщиной. Она улыбалась открыто и спокойно — так улыбаются люди, которые ещё не успели полностью ознакомиться с механизмом потерь. На другой трое мужчин сидели за столом с поднятыми бокалами. Один смеялся широко, не подозревая, сколько хрупкости скрыто в сосудах его собственного сердца. На третьей пожилой мужчина держал руку на плече мальчика. Ты остановился дольше. Сходство линий лица. Челюсть. Положение головы. Напряжение рта. Отец. Люди помещают генетику в рамки и называют это памятью. Ты поставил фотографию обратно с осторожностью, которой не ожидал от себя. Книжные полки занимали почти всю стену. Это удивило больше всего. Бумага. Картон. Клей. Чернила. Такое количество материала было потрачено ради передачи мыслей между незнакомцами, разделёнными годами. Ты провёл пальцами по корешкам. Закон. История. Теология. Уголовное право. Риторика. Философия. Несколько романов. Сборник судебных решений. Изношенный том о католической мистике. Книга рецептов с пятнами томатного соуса. Ты задержал руку на последней. Человек напротив тебя жил так, будто можно одновременно: верить в Бога, защищать закон, ломать людям рёбра ночью, и спорить о правильной пасте по воскресеньям. Система противоречий. Работающая. Это заслуживало уважения больше, чем многие империи. Ты оглянулся ещё раз. В квартире почти не было роскоши. Никаких лишних вещей. Никаких попыток впечатлить гостей. Никаких дорогих предметов, которыми человек объясняет себе собственную ценность. Только нужное. И немного памяти. Ты подошёл к дивану и сел. Пружины поддались с усталым скрипом. Ткань была потёртой, но чистой. Кто-то чинил этот предмет несколько раз вместо того, чтобы выбросить. Ещё одна странность. Люди слишком часто ремонтировали то, что можно заменить. И слишком часто заменяли то, что стоило сохранить. Тело, которое ты носил, было стабильнее, чем в момент прибытия. Электрохимия этого мира переставала казаться враждебной. Боль больше не вспыхивала на каждом движении. Гравитация стала не нападением, а фоном. Но сама конструкция оставалась нелепой. Одежда. Температура. Усталость мышц. Положение позвоночника. Потребность в воде. Необходимость сна. Особенно сон. Люди добровольно выключали себя на треть существования и называли это обязательной функцией. Тратить часы на беспомощность. Лежать неподвижно. Погружаться в хаотичные внутренние симуляции. Странная цивилизация. Ты закрыл глаза. Темнота ничего не изменила. Ты слышал холодильник. Тихий ритм компрессора, который включался с интервалами. Слышал водопровод в соседней квартире. Слышал шаги двумя этажами ниже. Слышал чей-то кашель за стеной — влажный, затяжной, с признаками запущенного воспаления. Слышал город, пытающийся казаться бессмертным. Ты открыл глаза. Сон был не нужен. Но время оставалось. Именно тогда появилось новое ощущение. Не голод. Не боль. Не угроза. Пустота без функции. Скука. Она оказалась неожиданно неприятной. Боль хотя бы сообщала о причине. Голод указывал направление. Страх повышал точность расчётов. Скука ничего не давала. Она просто существовала. Ты встал. Подошёл к окну. Город мерцал внизу миллионами огней, как нервная система, вывернутая наружу. Машины двигались потоками крови. Светофоры мигали рефлексами. Люди спешили, будто опоздание меняло статистику смертности. Где-то среди этого шума двигался Мэтт Мёрдок. Ты ощущал его. Не как дружбу. Не как привязанность. Не как благодарность. Как сигнатуру. Особый ритм сердца. Сдержанная агрессия мышц. Внутреннее напряжение человека, который никогда полностью не садится спиной к миру. Он удалялся. Ты положил ладонь на раму окна. Ночной воздух проник внутрь запахом дождя, бензина и нагретого кирпича. Скука стала невыносимой. Ты открыл окно. Окно распахнулось наружу с коротким металлическим вздохом. Ночной воздух вошёл в квартиру быстро и уверенно, как существо, которому не требовалось приглашение. Он нёс запах дождя, который уже прошёл, но ещё не ушёл с улиц. Запах бензина, горячего асфальта, мусора, соли с реки и тысяч человеческих решений, принятых слишком поздно. Ты шагнул вперёд. Для человека это было бы падением. Для тебя — сменой среды. Подошва на мгновение коснулась наружного карниза. Затем тело стало легче собственной массы. Гравитация не исчезла — она просто перестала быть обязательной. Ты поднялся над подоконником плавно, без рывка. На секунду завис между двумя мирами: за спиной — маленькая квартира с книгами, кружками и аккуратно сложенными счетами; перед собой — Манхэттен, растянутый до горизонта сетью света. Затем двинулся вперёд. Сверху город выглядел честнее. Днём он маскировался под систему возможностей. Люди спешили с лицами тех, кто вот-вот успеет к чему-то важному. Витрины обещали обновление личности за цену со скидкой. Офисы называли себя центрами развития, хотя чаще были местами организованной усталости. Ночью обман ослабевал. Оставалась структура. Улицы — артерии. Подземка — кишечник. Небоскрёбы — кости, на которых держалась общая жадность. Рекламные экраны — нервные импульсы, навязчиво повторяющие одно и то же. Ты скользил между крышами без усилия. Иногда слишком близко к фасадам, где в окнах жили фрагменты чужих жизней. На двадцать втором этаже мужчина в галстуке пил прямо из бутылки, не снимая обуви. На четырнадцатом женщина красила губы перед зеркалом с выражением лица, которое не совпадало с глазами. На девятом ребёнок строил башню из кубиков, пока родители спорили шёпотом на кухне. На тридцатом кто-то стоял у окна и просто смотрел вниз слишком долго. Люди редко понимали, насколько прозрачны ночью. Ты поднялся выше. Ветер усилился, разрывая шум на отдельные полосы. Здесь город уже не говорил предложениями — только импульсами. Сирена с юга. Смех с террасы ресторана. Стук мусорного контейнера в переулке. Полицейский вертолёт вдалеке. Музыка с крыши, где группа людей делала вид, что счастье можно усилить громкостью. Ты замедлился. Не потому что устал. Просто наблюдение требовало точности. Ты начал чувствовать город не как массу, а как совокупность микрокризисов. Такси, в котором водитель молча ненавидел пассажира. Бар, где двое уже сожалели о том, что ещё не сделали. Квартира, где женщина улыбалась сообщению от человека, который лгал ей вторую неделю. Подросток, репетирующий перед зеркалом признание, которое не произойдёт. Мужчина, сидящий в машине с выключенным двигателем и не решающийся подняться домой. Город не спал не потому, что был живым. Он не спал потому, что слишком много боли происходило посменно. Ты заметил движение справа. Красно-синяя фигура пронеслась между зданиями на паутине. Он двигался быстро, с абсурдной физической свободой и почти детской уверенностью в траектории. На мгновение завис вниз головой у стены, что-то крикнул кому-то в окно, получил в ответ предмет, похожий на ботинок, увернулся и полетел дальше. Ты проследил за ним несколько секунд. Интересный тип адаптации. Существо с повышенной мобильностью, использующее юмор как форму самозащиты. Он исчез за соседним кварталом, вероятно спеша к очередной локальной катастрофе, которую общество позже назовёт “инцидентом”. Ты продолжил путь. Теперь твой интерес был сосредоточен на одной сигнатуре. Мэтт Мёрдок. Его ритм выделялся среди тысяч других. Слишком собранный. Слишком контролируемый. Человек, который даже усталость проживал дисциплинированно. Он двигался по крышам на запад. Ты ускорился. Над кварталом Адской кухни воздух был иным. Меньше глянца. Больше кирпича. Меньше обещаний. Больше последствий. Здания ниже. Переулки уже. Огни тусклее. Здесь деньги бывали, но не задерживались. Ты увидел его. Он стоял на крыше четырёхэтажного дома у самого края, присев на корточки. Красный костюм впитывал свет вместо того, чтобы отражать его. Голова слегка повернута. Он слушал. Не город целиком. Что-то конкретное внутри него. Ты остановился в тени водонапорной башни. Не из желания скрыться. Скорее — чтобы не мешать наблюдению. Мэтт резко повернул голову в сторону соседнего переулка. Три удара сердца спустя прыгнул вниз. Без колебаний. Без страховки. Без пафоса. Просто как человек, которому снова не дали спокойно закончить вечер. Ты последовал за ним. Переулок был узким, влажным и плохо освещённым. Такие места город создаёт не случайно. Они нужны ему как карманы — туда складывают то, что не хочется видеть при дневном свете. Разбитые бутылки. Пакеты с мусором. Ошибки воспитания. Мужчин, которым скучно и потому хочется причинять боль. У кирпичной стены стоял подросток. Худой. Слишком худой, чтобы выглядеть опасным. Куртка на размер больше, рюкзак прижат к груди так, словно ткань могла стать бронёй. Лицо — ещё детское, но уже с тем напряжением, которое появляется у тех, кто рано понял: мир не собирается быть справедливым автоматически. Перед ним стояли четверо. Один держал нож. Не уверенно — демонстративно. Второй смеялся. Тем смехом, который рождается у слабых людей только в присутствии стаи. Третий снимал происходящее на телефон. Для памяти. Или для развлечения. Разницы почти не было. Четвёртый просто присутствовал. Это самый распространённый вид соучастия. — Давай рюкзак, герой, — сказал тот, что с ножом. — И телефон тоже. — У меня нет телефона, — ответил подросток. — Тогда тем более рюкзак. Смех. Телефон продолжал снимать. Мэтт упал сверху, как решение, которое никто не заказывал. Первым ударом он вошёл в кисть с ножом. Раздался короткий сухой звук — не громкий, но убедительный. Нож полетел в сторону, скользнул по мокрому асфальту и остановился у контейнера. Второй удар — локтем в лицо смеющемуся. Смех закончился кровью. Третий даже не понял, что произошло. Он ещё держал телефон, когда тот уже вылетал из рук вместе с двумя зубами. Четвёртый бросился сзади. Мэтт не видел его глазами. Ему это было не нужно. Шаг в сторону. Захват запястья. Поворот корпуса. Плечо нападавшего издало звук мебели, которую двигают неудачно. Крик. Ты завис в воздухе над мусорным контейнером и наблюдал. Для человека драка выглядит хаосом. Для тебя — системой. Вес тела. Угол приложения силы. Уязвимость колена при боковой нагрузке. Скорость потери сознания после удара в челюсть. Хрупкость пальцев. Переоценка прочности носа. Биология удивительно самоуверенна при столь посредственных характеристиках. Один из лежащих попытался подняться и схватил бутылку с земли. Разбитое горлышко сверкнуло в свете вывески. Он бросился вперёд. Мэтт пропустил выпад на сантиметр, перехватил локоть и впечатал человека лицом в стену. Стекло всё же успело распороть бок костюма. Кровь пошла сразу. Ты отметил это. Он мог закончить бой быстрее. Гораздо быстрее. Повреждения противников уже позволяли перейти к финалу. Но он сдерживался. Ограничивал силу. Берёг чужие кости ценой собственной крови. Нерационально. Последний из четверых, тот что снимал, дрожащей рукой достал пистолет. Это изменило параметры сцены. Он целился плохо. Страх делал траектории неточными. Мэтт уже разворачивался, но не успевал. Ты вмешался. Не ради подростка. Не ради справедливости. Даже не ради Мэтта. Тебе стало интересно. Ты слегка сжал пространство вокруг оружия. Металл смялся внутрь, как мягкая банка. Ствол свернулся. Затвор вдавился в рукоять. Пальцы стрелка застряли между деформированными деталями. Он заорал. Громко. Искренне. Полезно для атмосферы. Мэтт замер на долю секунды. Повернул голову точно в твою сторону. — Я говорил тебе остаться дома, — выдохнул он, добивая коленом в живот человека с ножом. — Я не дома, — ответил ты. — Я в коробке с книгами. Пауза. Даже подросток у стены посмотрел на тебя так, будто не был уверен, не ударился ли головой несколько минут назад. — Беги, — сказал Мэтт подростку. Тот не спорил. Умный. Он сорвался с места и исчез так быстро, словно у него тоже были сверхспособности, просто очень ситуативные. На земле стонали четверо. Кровь стекала в дождевую канаву вместе с пивом, грязью и остатками достоинства. Мэтт опёрся ладонью о стену. Его дыхание стало тяжёлым. Пульс ускорился. Боль в боку — отчётливой и раздражающей. — Ты повреждён, — заметил ты. — Спасибо за медицинскую экспертизу. — Ты делаешь это добровольно. — Да. — Регулярно. — Да. — При низкой вероятности системных изменений. Он сплюнул кровь. — Да. Ты приблизился. — Тогда это не стратегия. Это расстройство. Мэтт тихо рассмеялся и сразу поморщился. — Возможно. Он выпрямился медленно. — А может, это единственное, что удерживает некоторых людей от превращения в этих четверых. Ты посмотрел на лежащих мужчин. — Они уже превратились. — Не все успевают вовремя остановиться. — Ты тоже применяешь насилие. — Да. — Но называешь его иначе. Он повернул голову к тебе. Даже через маску было ясно: устал. — Послушай, космический философ. Мир не делится на чистые категории. Иногда ты бьёшь человека, чтобы он не убил другого человека. Иногда врёшь, чтобы защитить правду. Иногда носишь рога на голове, потому что иначе преступники не воспринимают тебя всерьёз. Ты обработал услышанное. — Ваша мораль выглядит как ремонт тонущего корабля ведром. — А твоя? — Удалить океан. Мэтт снова рассмеялся. На этот раз дольше. Потом сказал: — Вот за это тебя и нельзя выпускать одного. Они вышли из переулка вместе. Мэтт — пешком, чуть прихрамывая, но с упрямством человека, который предпочитал игнорировать сигналы собственного тела, если они мешали расписанию. Ты — рядом, на уровне второго этажа, скользя вдоль фасадов без усилия. Несколько прохожих это заметили. Один мужчина остановился, посмотрел на тебя, снял очки, протёр их, снова надел и решил, что сегодня пить больше не будет. Двое подростков мгновенно достали телефоны. Женщина с пакетом продуктов даже не подняла головы. Нью-Йорк вырабатывал иммунитет ко всему. — Почему ты следуешь за мной? — спросил Мэтт, сворачивая в узкий проход между домами. — Скука. — Честно. — И ты редкое явление. — Это оскорбление или комплимент? — Наблюдение. Он покачал головой. — У тебя отвратительные социальные навыки. — У меня нет социальных задач. — Теперь есть. — Почему? — Потому что ты на Манхэттене. Это прозвучало как угроза, закон и шутка одновременно. Они поднялись на крышу многоуровневой парковки. Здесь было просторнее, чем внизу. Город отступал на шаг, позволяя человеку услышать себя — если он достаточно несчастен, чтобы попробовать. Ветер тянул с реки сырость и бензин. Где-то далеко играла музыка. Слишком громкая, чтобы быть хорошей. Мэтт сел на бетонный блок и стянул перчатку с правой руки. Костяшки были сбиты. Кожа на боку под костюмом намокла от крови. Ты завис рядом. — Ты не обрабатываешь повреждения, — заметил ты. — Позже. — Это снизит эффективность. — Спасибо, доктор Космос. — Я не доктор. — Это чувствуется. Несколько секунд они молчали. Внизу текли машины. На соседней крыше двое людей спорили шёпотом так яростно, будто громкость могла изменить аргументы. Мэтт поднял голову к небу. Звёзд почти не было видно. Свет города стирал их, как плохой редактор. — Скажи, — произнёс он наконец. — Там, откуда ты… были такие, как ты? Вопрос был неточным. Но понятным. Ты посмотрел вверх. За облаками, за световым шумом, за толщей атмосферы лежало пространство, которое для людей называлось космосом, а для тебя — просто средой. — Были такие, как Галан, — ответил ты. — Не такие, как сейчас. — И что случилось? Пауза. Ветер сменил направление. — Голод случился. Мэтт не спросил дальше. Умный. Некоторые двери не открывают из вежливости к себе. Он достал из пояса маленькую аптечку, выругался, нашёл внутри только пластырь и салфетку. — Ты не готовишься системно, — заметил ты. — Я готовился к драке, а не к лекции. Он приложил салфетку к боку и поморщился. — Почему ты вообще это делаешь? — спросил ты. — Что именно? — Защищаешь случайных людей. Повреждаешь себя ради статистически незначимых единиц. — Потому что для них это не статистика. — Для системы — да. — Я не система. Ты обработал ответ. Он был нелогичен. И потому важен. — В большинстве структур, которые я наблюдал, — сказал ты, — сильные используют слабых как ресурс. — У нас тоже часто так, — ответил Мэтт. — Но иногда кто-то встаёт поперёк. — Зачем? — Потому что если никто не встанет, всё окончательно станет нормой. Ты посмотрел вниз. На улицах происходили сотни микросделок между страхом и удобством. — Вы поддерживаете не порядок, — сказал ты. — Вы поддерживаете сопротивление распаду. Мэтт усмехнулся. — Звучит красиво. Возьму для визитки. В этот момент ты почувствовал дрожь. Сначала слабую. Не в воздухе. В сети. Город был пронизан током так же плотно, как телом пронизаны нервы. И где-то на севере эти нервы внезапно свело судорогой. Ты выпрямился. Мэтт мгновенно насторожился. — Что? Ответ пришёл сам. На горизонте мигнуло сразу несколько кварталов. Свет вывесок погас. Через секунду вспыхнул снова. Затем ещё раз. Слишком резко. Слишком рвано. Сирены начали рождаться одна за другой. Трансформатор где-то вдалеке взорвался синим цветком. Воздух наполнился запахом озона. Твоё тело отреагировало раньше мысли. Голод проснулся мгновенно. Каждая клетка потянулась туда, где горело питание. Энергия. Плотная. Нестабильная. Живая. Ты сделал шаг вперёд в воздухе. — Что это? — спросил Мэтт, уже поднимаясь. Ты улыбнулся впервые с момента прибытия на Землю. Улыбка вышла неправильной. — Еда. — Нет, — резко сказал он. — Только не он. — Ты знаешь источник? Мэтт раскрыл дубинки. Плечи напряглись. Снова человек, идущий навстречу боли, будто это был его способ знакомиться с ночью. — Его имя Макс Диллон, — сказал он. — И если он сорвался с цепи, у нас плохая ночь. Ты уже смотрел на север. Туда, где город кричал электричеством. — У нас? — переспросил ты. И шагнул в воздух.

***

Они двигались на север быстрее, чем позволяла городская логика. Для Мэтта это означало прыжки — короткие, точные, рассчитанные до сантиметра. Подошва касалась карниза, колено пружинило, тело уходило вверх. Трость складывалась в дубинку, дубинка цеплялась за выступ, и следующий рывок уже начинался до того, как предыдущий закончился. Он перемещался не по городу, а по его ошибкам: пожарным лестницам, водостокам, рекламным рамам, незапертым крышам, выступам, которые архитекторы не считали дорогой. Для Галана это выглядело утомительно. Он плыл рядом. Не красиво. Не театрально. Просто игнорируя договорённость материи с притяжением. На высоте второго-третьего этажа он скользил параллельно маршруту Мэтта, иногда обгоняя, иногда останавливаясь в воздухе, чтобы посмотреть вниз на очередной перекрёсток, как человек мог бы посмотреть на карту. — Ты мог бы делать это быстрее, — заметил он, пока Мэтт перелетал с крыши на крышу. — Я и так делаю это быстрее большинства жителей Манхэттена, — отрезал Мэтт, приземляясь на кондиционерную установку и тут же отталкиваясь дальше. — Но медленнее, чем требуется ситуации. — Спасибо за анализ. — Пожалуйста. Мэтт сжал челюсть. — И перестань лететь так спокойно. Это раздражает. — Я не лечу спокойно. Я просто лечу. Над кварталами впереди снова вспыхнуло синим. На секунду улицы стали похожи на негатив фотографии: окна, крыши, антенны, облака — всё проявилось резким электрическим светом, затем снова провалилось в ночь. Сирены множились. Сигнализации автомобилей завыли цепной реакцией. Город просыпался от чужой энергии. Галан замедлился. Его взгляд ушёл вперёд, туда, где воздух дрожал от перегруженных линий. — Это становится сильнее. — Да, — коротко ответил Мэтт. — И вкуснее. — Нет. — Уже да. Мэтт перепрыгнул очередной пролёт и приземлился рядом с ним на крыше прачечной, чтобы на секунду перевести дыхание. — Слушай внимательно, космический голодный кошмар, — сказал он, указывая дубинкой в сторону вспышек. — Там человек. — Там источник. — Человек. По имени Макс Диллон. Иногда преступник, иногда жертва, иногда идиот. Как и большинство людей. — Если он стал источником энергии, классификация изменилась. — Нет. Для тебя всё превращается в классификацию. Галан чуть наклонил голову. — Для тебя всё превращается в оправдание. Мэтт открыл рот, закрыл его, затем снова рванул вперёд. — Отлично. Будем спорить на бегу. — Ты прыгаешь. — Это фигура речи! — Нерациональная. Они двинулись дальше. Теперь здания стали ниже, улицы шире, а запах озона плотнее. Электричество всегда пахло честно: жжёный воздух, металл, перегрев, предупреждение. Галан ощущал его не носом. Внутри. Как жажду, внезапно вспомнившую своё имя. Каждый трансформатор вокруг казался ему свечой. Каждая подстанция — костром. А впереди разгоралось нечто большее. Он понял, почему люди поклонялись огню. Это была самая примитивная версия власти. — Если я поглощу часть выброса, — сказал он, — вы избежите разрушений. — Если ты «поглотишь часть выброса», ты можешь убить человека. — Или стабилизировать. — Или убить. — Вероятности смешанные. — Мы не играем жизнями в кости. — Вы постоянно играете. Просто называете это системой. Мэтт резко остановился у края крыши и повернулся к нему. Внизу перекрёсток был забит машинами. Люди выбегали из магазинов. Где-то плакал ребёнок. Светофоры мигали в судорогах. — Посмотри вниз, — сказал Мэтт. Галан посмотрел. — Я смотрю. — Нет. Посмотри. Это не фон. Не статистика. Не побочный шум. Это люди. Каждый из них считает свою жизнь центральной. Каждый боится умереть. Каждый любит кого-то настолько глупо, что готов за это страдать. Пауза. — И да, иногда они тупые. Часто. Но это не делает их едой. Галан молчал несколько секунд. — Ты очень эмоционально защищаешь ресурс. — Я защищаю не ресурс. — Тогда что? Мэтт вдохнул, будто сам не любил собственный ответ. — Право быть бесполезным. Ошибаться. Жить неэффективно. И всё равно не быть съеденным. Ночь на секунду стала тише. Даже для Галана. Он смотрел на Мэтта — человека в красной маске, слепого, избитого, упрямого до абсурда, который спорил с существом, способным стереть квартал, только потому что считал это правильным. Странный вид жизни. Редкий. — Это нелогично, — сказал Галан. — Да. — Системно слабо. — Да. — И дорого. — Очень. — Но ты всё равно выбираешь это. — Каждый чёртов день. Галан перевёл взгляд обратно на вспышки. — Тогда, возможно… это и есть ваша доминирующая мутация. Мэтт моргнул. — Что? — Нелогичность. — Спасибо. Кажется, это комплимент. — Не уверен. Впереди раздался грохот. Над улицей взорвался трансформаторный узел. Сноп синих дуг перепрыгнул между фонарями, вывесками и мокрым асфальтом. Люди закричали. И сквозь этот свет раздался смех. Нервный. Громкий. Заряженный. — О нет, — выдохнул Мэтт. — Он в хорошем настроении. Галан сделал шаг в воздух вперёд. Его глаза впервые за ночь вспыхнули глубже обычного. — Теперь можно идти? — Нет! — рявкнул Мэтт. — Теперь можно спасать людей. — А потом? — А потом — спорить дальше. — Приемлемо. Они сорвались с крыши одновременно. Один — падая как человек. Второй — скользя как ошибка законов природы. А над Манхэттеном снова вспыхнула синяя молния.