Запах твоей ненависти

Обиды, злость, агрессия — это только кажется пределом ненависти.

Предел ненависти — равнодушие.

Чонгук уехал в командировку в Европу и должен был вернуться спустя неделю, но что-то пошло не так и ему пришлось задержаться ещё на месяц. В доме альфа установил круглосуточную охрану, он боялся за безопасность Тэхена, так как понимал, что Тэён может попробовать что-то предпринять в отношении омеги, чтобы тот не смог доказать, что за рулём в тот вечер был именно он — Ким Тэён. Чон Чонгук не тот человек, который слепо доверяет, и уж тем более не тот человек, который прощает. Месяц подошёл к концу и вчера поздно ночью Чонгук вернулся.

***

Утро началось с того, что Тэхен проснулся от собственного запаха. Это было невозможно спутать — тягучий, медово-пряный аромат, который всегда появлялся за день до течки. Только сейчас он был в десять раз сильнее, чем обычно. Блокаторы больше не работали. Тэхен рывком сел на кровати, лихорадочно ощупал тумбочку, выдвинул ящик — пусто. Последнюю ампулу он вколол вчера вечером. — Нет, нет, нет… — прошептал он, сжимая пустую упаковку. Пластик хрустнул, впился в ладонь, но Тэхен не чувствовал боли. Только панику. Он обхватил колени, прижался спиной к изголовью кровати. Тело уже начинало ломить — глухая, тянущая боль в пояснице, внизу живота разливалось липкое тепло. Течка приближалась слишком резко. Он знал: сегодня или завтра потеряет контроль. А тогда… «Он приедет, — подумал Тэхен с ужасом. — Учует меня и войдёт. И я не смогу сказать «нет», потому что мой рот будет занят стонами. Потому что тело будет умолять само». Воспоминание вспыхнуло яркой, болезненной вспышкой: тюремная медсанчасть, первая течка без блокаторов. Холодный стол, резиновые перчатки, голос врача-беты: «Терпи, омега, здесь тебе не курорт». И потом — три дня ада, когда каждая клетка кричала об альфе, а вокруг были только бетон и омеги, такие же сломленные. — Нет, — прошептал Тэхен, вцепившись в простыню. — Я не вернусь туда. Никогда… В дверь постучали. Три коротких, вежливых удара. — Просыпайся. Завтрак через полчаса. Голос Чонгука был ровным, почти будничным. Но Тэхен уловил в нём странную нотку — напряжение, которое альфа тщательно маскировал. Он тоже чувствовал. На таком расстоянии — этажом ниже — он не мог не учуять. Альфы чуют течку за километры и возможно именно возвращение истинной пары вызвало преждевременную течку. — Я… не голоден, — ответил Тэхен, и голос его дрогнул. Тишина. Потом — шаги. Удаляющиеся. Чонгук не стал спорить. Тэхен выдохнул и сполз обратно под одеяло. «Правильно. Уходи. Держись подальше. Не искушай ни себя, ни меня». Но через двадцать минут он всё равно спустился. Не потому, что хотел есть. А потому, что бежать было некуда, а прятаться в комнате — только трусливее. И ещё потому, что запах кофе, который тянулся снизу, пах не просто кофе. Он пах Чонгуком. Дымом, кожей, чем-то глубоким и тёмным, от чего метка на запястье начинала пульсировать. «Предательское тело, — подумал Тэхен, переступая порог столовой. — Предательская метка». Чонгук сидел за столом, но перед ним не было еды. Только чашка чёрного кофе — давно остывшего. Он смотрел в окно. Рубашка на нём была расстёгнута на две пуговицы, волосы не уложены — непривычно домашний, почти уязвимый вид. — Садись, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был севшим, будто он снова не спал всю ночь. Тэхен сел на своё обычное место — на другом конце длинного стола. Но сегодня расстояние не спасало. Запах альфы заполнял всю столовую, густой и тёплый, и каждый вдох отдавался в метке горячей пульсацией. Тэхен сжал край столешницы, стараясь дышать ртом. — Твоя течка близко, — произнёс Чонгук без обиняков, наконец поворачиваясь. Под глазами у него залегли тени, а взгляд был тяжёлым, лихорадочным. — Я чувствую. Даже сквозь стены. Даже сквозь этот чёртов кофе. — Я знаю, — тихо сказал Тэхен. — Блокаторы кончились. — Я помню. Я обещал привезти новые, но… — Чонгук провёл рукой по лицу, — я не думал, что они закончатся так быстро. Твой организм сжирает их в два раза быстрее нормы. — Потому что вы рядом, — вырвалось у Тэхена. Он сам не ожидал этих слов. — Истинная пара ускоряет метаболизм омеги. Организм хочет… снять защиту. Чонгук сжал челюсти. Его кадык дёрнулся — он сглотнул. — Ты хочешь, чтобы я снова уехал? — спросил он, и в этом вопросе было столько боли, что Тэхен на мгновение растерялся. — А вы уедете? — Если ты скажешь «да» — уеду, — Чонгук говорил медленно, словно каждое слово давалось ему через силу. — Найду отель где-нибудь в Инчхоне. Буду держаться подальше, пока не пройдёт. Но ты должен понимать: без альфы твоя течка будет мучительной. Особенно сейчас, когда блокаторы кончились, а организм уже привык к моему присутствию. — Я переживу, — сказал Тэхен, но голос его дрогнул. — Как переживал и раньше. — В тюрьме? — Чонгук усмехнулся горько. — Там тебе кололи государственные подавители. Они превращали тебя в овощ на три дня, но они работали. А сейчас — ничего. Только я, — он помолчал. — Тем более, ты сам знаешь: слишком длительное употребление блокаторов разрушает организм. Твои железы могут атрофироваться. Ты можешь потерять способность к… — он запнулся, — к зачатию. — И что с того? — Тэхен поднял голову, и в глазах его блеснули слёзы. — Кому нужны мои дети? Мне? Омеге с волчьим билетом? Или вам — человеку, который меня ненавидит? Чонгук резко встал. Столкнул чашку — она упала, разбилась, но никто не обратил внимания. — Не смей так говорить! — почти выкрикнул он. — Никогда не смей говорить, что ты никому не нужен! Я… — он замолчал, тяжело дыша. Его феромоны ударили в потолок — горькие, полные ярости и отчаяния. — Чёрт. Тэхен смотрел на него снизу-вверх, замерший, испуганный. И вдруг понял: Чонгук не зол на него. Он зол на себя. На свою беспомощность. На то, что не может ни ненавидеть, ни любить нормально. — А если я попрошу остаться? — спросил Тэхен тихо. Он сам не знал, зачем задаёт этот вопрос. Возможно, чтобы проверить. Возможно, потому что внутри, в самой глубине, зарождалось что-то, чему он боялся дать имя. Чонгук замер. Его пальцы сжали спинку стула. — Не играй со мной, — сказал он хрипло. — Я человек, а не зверь. Но если ты попросишь остаться… я останусь. И я не трону тебя без твоего согласия. Но ты должен знать: каждую секунду мне придётся бороться с собой. Каждую. Секунду. — Это и есть ваш план? — Тэхен встал, чтобы не смотреть снизу-вверх. Они оказались на расстоянии вытянутой руки. — Дождаться, когда я сломаюсь от течки, и сам приду к вам в постель? — Нет, — голос альфы стал твёрдым, как сталь. — Мой план — поговорить с тобой. По-настоящему. Не как жертва и палач. Как два человека, которых судьба свела самым гнусным образом. Я хочу узнать тебя, Тэхен. Не запах. Не тело. Тебя. — Зачем? — Тэхен сглотнул. Горло пересохло. — Чтобы потом было больнее предавать? — Чтобы понять, могу ли я перестать ненавидеть, — Чонгук шагнул вперёд, и Тэхен инстинктивно отступил на шаг назад. — Я ненавижу тебя, Тэхен. За то, что ты был рядом с убийцей, который сидел за рулём той машины. За то, что моя пара умерла. За то, что мой ребёнок не родился. За то, что промолчал на суде, скрыв правду, — его голос дрогнул, и Тэхен увидел — впервые — как влага блестит в глазах альфы. — Но я ненавижу и себя. За то, что не смог её защитить… За то, что теперь… теперь каждую ночь я вижу во сне не её лицо, а твоё. Тэхен замер. — Что? — прошептал он. — Ты слышал, — Чонгук отвернулся, провёл рукой по волосам. — Я не хотел этого. Я молился, чтобы это прошло. Но чем дольше ты здесь, тем сильнее я… — он замолчал, не в силах закончить. — Это не ваша вина, — сказал Тэхен после долгой паузы. — Это биология. Инстинкты. Организм требует пару, даже если разум против. — Биология не отменяет выбора, — Чонгук резко повернулся. — Я могу выбрать ненависть. Могу выбрать месть. А могу… попытаться понять. — Понять, что? — Тэхен чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Понять, каково это — пять лет в тюрьме за чужую вину. Потерять всё. Пережить предательство не только альфы-убийцы, но и собственных родителей. Выживать. И при этом не озлобиться окончательно. Тэхен усмехнулся — впервые за долгое время не горько, а почти удивлённо. — Вы думаете, я не озлобился? — спросил он, и голос его зазвенел. — Я зол. Я зол на Тэёна, который обещал заботиться, а потом смотрел, как меня уводят в наручниках. Я зол на судью, который даже не выслушал меня до конца. Я зол на мир, который судит омег строже, чем альф, потому что мы «слабые» и «должны уметь подчиняться». Я зол на вас — за то, что вы меня похитили, заперли в клетке и теперь пытаетесь казаться благородным. Я зол на себя — за то, что не смог отказаться от вашей помощи. Что принял вашу одежду, вашу еду, вашу защиту. Что… — он замолчал, сжимая кулаки. — Что начинаю привыкать. Чонгук слушал, не перебивая. Его лицо было бледным, глаза расширены. — Я не пытаюсь казаться, — сказал он тихо. — Я пытаюсь не превратиться в монстра. Потому что если я изнасилую тебя во время течки — я стану им. И тогда ничто не оправдает моей мести. Я стану хуже того, кого ненавижу. — А если я сам приду? — спросил Тэхен, и в голосе его не было кокетства. Одна горькая правда. — Если моё тело предаст меня, и я захочу вашего тепла? Что тогда? Чонгук смотрел на него долго, тяжело. Так долго, что Тэхен почувствовал, как воздух между ними становится плотным, почти осязаемым. — Тогда я спрошу трижды, — сказал альфа, и каждое слово было как клятва. — В первый раз — когда ты подойдёшь. Во второй — когда снимешь одежду. В третий — когда я уже буду над тобой. И если хотя бы раз ты скажешь «нет» — я остановлюсь. Даже если моё тело будет кричать. Даже если это убьёт меня. — А если я не смогу сказать «нет»? — Тэхен шагнул ближе. Они стояли почти вплотную. — Если течка заткнёт мне рот? Если я буду умолять, но не смогу произнести ни слова? Чонгук медленно поднял руку и коснулся его щеки — кончиками пальцев, как будто Тэхен был сделан из стекла. — Тогда я буду ждать, — сказал он. — Пока не увижу в твоих глазах «да». Настоящее. Не гормональное. Потому что я хочу не твоего тела, Тэхен. Я хочу тебя всего. Но только если ты сам этого захочешь. Тэхен замер под его прикосновением. Кожа горела. Метка пульсировала. Внизу живота разливалось тепло — но теперь оно не было страшным. Оно было… правильным. — Почему вы такой? — прошептал он. — Почему вы не берёте силой? Почему не пользуетесь ситуацией? Вы же альфа. Вы могли бы… — Потому что я хочу, чтобы ты остался, — сказал Чонгук, убирая руку. — Не потому, что я тебя запер. А потому, что ты сам захотел быть рядом. Это единственная месть, которая имеет смысл. Чонгук отвернулся и отошёл к окну. — Иди в свою комнату, — сказал он, не оборачиваясь. — Закрой дверь. Я пришлю слуг с едой и водой. Если захочешь меня позвать — постучи в стену три раза. Я услышу. — А если я не постучу? — спросил Тэхен, хотя уже знал ответ. — Значит, ты сильнее, чем я думал, — Чонгук посмотрел на свинцовое небо сквозь стекло. — Иди, Тэхен. Пока я ещё могу держать себя в руках. Тэхен вышел из столовой, но на лестнице остановился. Обернулся. Чонгук стоял у окна, и в отражении стекла Тэхен увидел его лицо — измученное, бледное, с закрытыми глазами. «Он молится, — вдруг понял Тэхен. — Он молится, чтобы я не позвал. Чтобы он не сорвался. Чтобы не причинить мне боль». И это знание — что альфа, который должен быть его врагом, боится причинить ему боль больше, чем самого себя — пронзило Тэхена насквозь.

***

Он поднялся к себе. Закрыл дверь. Сел на кровать, прижимая к груди подушку. Течка накатывала волнами — то отступала, оставляя иллюзию контроля, то накрывала с головой, заставляя тело выгибаться и искать чужого тепла. Тэхен сжимал подушку, кусал губы, чтобы не застонать. Запах альфы просачивался сквозь стены — или это его собственное воображение доводило до безумия? Внизу, за стеной, он чувствовал Чонгука. Его присутствие, его запах, его беспокойство. И ещё — его борьбу. Альфа метался по дому, Тэхен слышал шаги: кабинет — гостиная — кухня — снова кабинет. Как зверь в клетке. «Три удара, — вертелось в голове. — Всего три удара, и он придёт. И всё закончится». Но Тэхен не стучал. Воспоминания лезли одно за другим. Первая течка в тюрьме — его привязали к койке, чтобы не навредил себе. Холодные руки санитаров, бета, который сказал: «Заткнись, омега, здесь все страдают». Он кричал тогда. Кричал, пока не сорвал голос. Звал маму, которая отказалась. Звал Тэёна, который бросил. А потом пришло привыкание. Он научился отключаться. Уходил в себя, в тёмную комнату в голове, и ждал, пока пройдёт. Три дня. Пять дней… Без альфы. Без тепла. Без надежды. «Я переживу, — говорил он себе. — Я всегда переживал». Но сейчас было по-другому. Рядом был альфа. Не просто альфа — истинная пара. И организм, почуяв возможность, взбесился. Требовал. Кричал. Тэхен чувствовал, как его железы набухают, как тело становится влажным и горячим. «Он хочет меня, — подумал Тэхен с отчаянием. — Я хочу его. Но это неправильно. Это предательство. Предательство по отношению ко всем, кого я потерял. К себе. К своей ненависти». Тэхен продержался до вечера. Солнце село, и комната погрузилась в темноту. Тэхен не включал свет — боялся увидеть себя в зеркале. Боялся увидеть то, кем он становился. Тело горело. Мысли путались. Единственным ясным ощущением была метка на запястье — она пульсировала в такт сердцу альфы за стеной. Он тоже не спит. Он тоже страдает. Он ходит по коридору — Тэхен слышит шаги, тяжёлые, неровные. — Чонгук-щи, — прошептал Тэхен, прижимаясь лбом к холодной стене. Голос не слушался, срывался на хрип. — Вы слышите меня? Шаги затихли. Тишина. Потом — глухой стук, с другой стороны. Один удар. «Да, я здесь». — Я… — Тэхен закрыл глаза, сжимая кулаки. — Я не хочу вас. Но я не могу больше один. Долгая пауза. Тэхен уже решил, что Чонгук не ответил. Потом — три удара. Медленных, тяжёлых. Каждый — как удар сердца. «Я иду». Тэхен отошёл от стены и опустился на колени посреди комнаты. Слёзы текли по щекам — от боли, от стыда, от безысходности. Дверь открылась через минуту. Чонгук стоял на пороге, и Тэхен впервые увидел его таким: растрёпанный, в расстёгнутой рубашке, босиком. Глаза блестели в темноте — лихорадочно, дико. Но в них не было агрессии. Была боль. — Ты позвал, — сказал он хрипло. Голос сорван — то ли от крика, то ли от долгого молчания. — Я позвал, — кивнул Тэхен, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Но я не знаю, зачем. — Я знаю, — альфа вошёл в комнату и закрыл за собой дверь. Сделал шаг, второй. Остановился в метре. — Ты хочешь, чтобы я был рядом. Не для секса. Просто… рядом. Тэхен кивнул, не в силах говорить. Горло сдавило спазмом. Чонгук медленно опустился на пол напротив него. Не прикасаясь. Просто сидел, глядя в глаза. Его дыхание было тяжёлым, неровным — он тоже боролся. Но его руки лежали на коленях, сжатые в кулаки, и он не двигался. — Я никуда не уйду, — сказал он тихо. — Но я не трону тебя. Обещаю, — он помолчал. — Даже если ты будешь меня умолять. Даже если я сойду с ума. Я не трону. — А если я попрошу? — прошептал Тэхен, и в его голосе не было вызова. Только страх. Страх перед собой. — Тогда спрошу трижды, — Чонгук протянул руку — медленно, давая Тэхену время отшатнуться. Коснулся его пальцев, ледяных и дрожащих. — Ты хочешь, чтобы я остался? — Да, — выдохнул Тэхен. — Ты хочешь, чтобы я прикасался к тебе? Тэхен замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на руку Чонгука — широкую, тёплую, с длинными пальцами. И кивнул. — Словами, — попросил альфа. — Пожалуйста. Я должен услышать. — Да, — сказал Тэхен. — Я хочу, чтобы ты прикасался ко мне. Не… не везде. Просто… чтобы я не был один. Чонгук осторожно сжал его ладонь. Тепло разлилось по руке, поднялось выше, к груди. Тэхен вздрогнул, но не отстранился. — Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя? — спросил Чонгук, и голос его дрогнул. Тэхен посмотрел в его глаза. Тёмные, бездонные, полные желания и страха. — Я не знаю, — честно ответил он. — Я боюсь. — Тогда не буду, — сказал Чонгук. — Я буду делать только то, что ты разрешишь. Ни шага больше. Они сидели так долго — минуту, час, вечность. Тэхен не знал. Течка пульсировала в теле, но рядом с Чонгуком она стала не врагом, а… спутником. Тяжёлым, но не смертельным. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил Тэхен, чтобы разорвать тишину. — О себе. О том, кем вы были до того, как стали прокурором. — До того, как стал монстром? — горько усмехнулся Чонгук. — До того, как возненавидели меня. Чонгук замолчал. Потом заговорил — тихо, отрывисто, словно вытаскивал слова из самой глубины. — Я был дураком. Мечтал спасать мир. Поступил на юрфак, потому что думал, что закон — это справедливость. Ю Чжон я встретил в университете, одно время я преподавал факультативный курс по юриспруденции. Она была студенткой, яркой, громкой, вся — как фейерверк. Я влюбился с первого взгляда, не смотря на разницу в возрасте, — он помолчал. — Она была беременна, когда её сбила машина. Два месяца. Мы ещё не знали, мальчик или девочка. Я был в командировке в Пусане. Она должна была в тот день меня встретить. — Мне жаль, — прошептал Тэхен. — Правда. — Я знаю, — сказал Чонгук. — И это самая странная часть. Я знаю, что тебе жаль. И это не снимает вины, но… — он посмотрел на их переплетённые пальцы. — Это что-то значит. — Что? — Что ты не чудовище. Чудовищам не бывает жаль. Тэхен сжал его руку в ответ. — Расскажи о тюрьме, — попросил Чонгук. — О самом страшном. Тэхен долго молчал. Потом заговорил — и слова лились, как кровь из открытой раны. — Первая ночь. Меня засунули в общую камеру, хотя я просил одиночку. Сказали, что убийцам не положены привилегии. Там было три альфы. Они… — он замолчал, сглотнул. — Они сказали, что я красивый. Что такие, как я, должны благодарить за внимание. Чонгук побелел. Его пальцы сжались так, что Тэхен почувствовал боль, но не отдёрнул руку. — Они тебя… — начал альфа, и голос его был убийственно спокойным. — Нет. — Тэхен покачал головой. — Я начал кричать. Прибежал охраник, бета. Меня перевели в другую камеру, к омегам. Но те три дня я боялся спать. А потом… потом я научился быть незаметным. Не привлекать внимания. Не пахнуть. Не существовать. — Ты выжил, — сказал Чонгук. — Это главное. — Выжил. Чтобы стать пленником в твоей клетке. Чонгук поднёс его руку к губам — и замер, спрашивая разрешения взглядом. Тэхен кивнул. Альфа поцеловал костяшки его пальцев — легко, почти невесомо. Губы были горячими, шершавыми. — Это не клетка, — сказал он. — Это дом. Если ты захочешь, чтобы он им стал. — А если не захочу? — Тогда это просто временное убежище. Пока ты не встанешь на ноги. Тэхен смотрел на их руки. На свои тонкие, бледные пальцы в тёплой ладони альфы. — Почему ты такой? — спросил он снова, но теперь в голосе не было страха. Только удивление. — Потому что ты меня меняешь, — просто ответил Чонгук. — Каждый день. Каждый час. Я смотрю на тебя и вижу не убийцу, а человека, который прошёл через ад и не сломался. И я начинаю верить, что ты невиновен. А если ты невиновен — значит, я ошибался. И это… это больно, Тэхен. Но это правильная боль. Тэхен почувствовал, как слёзы снова текут по щекам. Но теперь это были не слёзы боли. — Я устал, — прошептал он. — Я так устал бояться. — Не бойся, — шептал Чонгук, но его голос был твёрже стали и мягче шёлка одновременно. — Я здесь. И я никуда не уйду. Они сидели на полу до глубокой ночи. Говорили о прошлом, о боли, о потерях. Чонгук рассказал, как его отец поднимал руку на мать, и как он поклялся, что никогда не поднимет руку на того, кто слабее. Тэхен рассказал, как его единственным другом в тюрьме был старый омега, который учил его читать юридические книги. «Чтобы знал свои права», — говорил он. Он умер от инфаркта за месяц до освобождения Тэхена. А когда рассвело, Тэхен, обессиленный течкой и разговором, уронил голову на колени альфе. Чонгук не убрал руку. Он гладил его по волосам — медленно, успокаивающе — и смотрел в окно, на восходящее солнце. — Ты не спал, — пробормотал Тэхен. — Нет, — тихо ответил Чонгук. — Я смотрю, как ты спишь. И думаю о том, что, может быть, месть — это не единственный способ закрыть рану. — А что ещё? — Ты, — сказал Чонгук. — Ты — мой шанс. На прощение. На… — он запнулся, — на любовь. Тэхен хотел ответить, но сон унёс его раньше, чем он успел подобрать слова. И, может быть, это было к лучшему. Потому что ответа он ещё не знал. Но чувствовал: он близко.

***

Утром Тэхен проснулся в кровати. Кто-то перенёс его, пока он спал, укрыл одеялом, подложил подушку. Рядом на тумбочке стоял стакан воды и таблетка обезболивающего. Чонгука в комнате не было. Но на подушке, там, где он сидел ночью, остался листок бумаги. Почерк был резким, торопливым: «Я заказал новые блокаторы. Привезут сегодня к вечеру. Если не захочешь их принимать — не принимай. Решать тебе. Я внизу. Если понадоблюсь — стучи. Ч». Тэхен взял листок, прижал к груди. И впервые за долгое время улыбнулся — не горько, не сквозь слёзы, а тепло, по-настоящему. «Решать тебе» — два слова, которые никто никогда ему не говорил. В тюрьме решали за него. Таён решал за него. Даже Чонгук в первые дни решал за него. А теперь — «решать тебе». Тэхен отложил записку, спустил ноги с кровати и встал. Течка ещё не прошла, тело было слабым, но в душе — впервые за пять лет — было что-то похожее на надежду. Он вышел из комнаты, спустился по лестнице. Чонгук сидел в гостиной с чашкой кофе и смотрел в одну точку. Услышав шаги, поднял голову. — Ты встал. Как себя чувствуешь? — Лучше, — ответил Тэхен и смущённо улыбнулся. — Спасибо. Он подошёл и сел рядом — не на противоположный конец дивана, а близко, почти вплотную. Чонгук замер. — Ты... — начал он. — Я не хочу блокаторы, — перебил Тэхен. — Сегодня. Может быть, завтра. Я не знаю. Но сегодня я хочу чувствовать. Всё. Даже боль. Даже течку. Даже тебя. Чонгук смотрел на него удивлёнными глазами. Его кадык дёрнулся. — Ты понимаешь, что говоришь? Если я буду рядом без блокаторов... — Я знаю, — Тэхен посмотрел ему прямо в глаза. — Я тебе доверяю. Не полностью. Не во всём. Но достаточно, чтобы перестать прятаться за химией. Чонгук медленно выдохнул. Потом протянул руку и осторожно, спрашивая разрешения, коснулся его щеки. — Ты не представляешь, как давно я хотел это услышать. Не про блокаторы. Про доверие. — Я пока не доверяю, — уточнил Тэхен, не отводя взгляда. — Я просто перестал бояться. — Этого достаточно, — прошептал Чонгук. — Более чем. Они сидели рядом, глядя в окно на утренний Сеул. И в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах.