Этюды

      Октябрь в Петербурге выдался на редкость теплым и не по-осеннему сухим. Солнце пробивало дрожащие кроны кленов, пуская по ветру вертолетики, а ветер с Невы гонял по асфальту первую палую листву.       Петя опустился на широкую лавку в парке, по-турецки закинув ноги в массивных мартинсах с желтой строчкой. Длинные темные волосы собраны в небрежный пучок, но пара прядей выбилась и лезла в глаза, заставляя постоянно их откидывать назад, увы безуспешно. Зеленые глаза, того оттенка, что бывает у бутылочного стекла, сощурились от удовольствия, когда он вгрызся в тёплую, обсыпанную пудрой сдобу, вынутую из бумажного пакета.       — Я не понимаю, нахера мы вообще ходим на пары, когда тут такая тема, — промычал Влад, падая рядом и чуть не опрокинув термос с чаем, который Петя прихватил еще из их комнаты в общаге.       Влад был ниже него почти на голову, вечно лохматый, с карими глазами, которые ярко светились, когда он улыбался во весь рот. А улыбался он почти всегда.       — Ты ходишь на пары, чтобы декан не выебал тебе мозг за дедлайны, — Петя слизнул сахарную пудру с большого пальца, замечая чужой жадный взгляд.       — Ой, бля, ну кого парит вообще? Сегодня не пошли ведь, такой кайф, — Влад пихнул его локтем, пряча глаза куда-то в сторону.       Петя фыркнул, жуя пышку, купленную в популярной булочной за углом, и достал из рюкзака чёрный скетчбук и угольный карандаш. Его пальцы, длинные, музыкальные, уже запятнанные графитом, привычно открыли страницу с невидимой закладкой.       Там уже было штук пятнадцать набросков. Влад в наушниках. Влад, спящий лицом в планшет. Влад, орущий что-то через всю столовку. Влад, кропотливо записывающий что-то на одной из совместных пар.       Определенно у Пети был талант к изображению, что немудрено, ведь тот учился на факультете графики, а если точнее, то художник анимации и компьютерной графики. Влад же, выбрал немого похожую образовательную программу — графический дизайн.       Влад помнил, как они вместе судорожно выбирали университеты в одиннадцатом классе, почти того, как круговорот страданий с егэ закончился. Петя еще тогда говорил, что они просто обязаны поступить в один вуз. Влад иначе бы и не смог.       — Опять меня рисуешь? — он заглянул через плечо, но Петя уже убрал лист подальше, не желая портить рисунок обсыпкой из сахарной пудры, в который были пальцы Дикиджи.       — Не дергайся, у тебя череп интересный, — отрезал Петя, но уголки губ дрогнули в улыбке.       — Повторяешься. Ты уже говорил так, — звучит задорно, пока Влад открывает крышку термоса, уже привыкнув к таким неожиданным скетчам.       — Ты невыносим.       — Тоже уже было.       Влад, не выдержав, сдавленно хихикает, но потом ловит задумчивый взгляд Пети, скользящий по линии челюсти. Тогда он картинно замирает, вытянувшись в струнку, но через секунду расслабляется и продолжает болтать, откусывая пышку.       Петя водил углем быстро, резко, ловя не портретное сходство даже, его он знал наизусть, а движение, делая рисунок не просто похожей копией. А живым отражением.       Вот Влад откинул голову назад и заржал над своей же шуткой, кладя теплую ладонь на Петино колено. Вот он сдул челку с глаз, смешно надувая щеки. Штрих, растушевка пальцем, и пара мазков клячкой. Скула, ухо, ключица, торчащая из растянутого ворота футболки, когда-то принадлежавшей Пете.       — Короче, Соня сказала, что ее препод по композиции — конченый мудак, — вещал Влад, размахивая крышкой от термоса, которая заменяла кружку, одну на двоих.       — Говорит, у вас тут набор картинок, а не дизайн. А я такой: «Сонь, это ж база, поорет, а потом скажет, че не так на самом деле» — добавлял он, зная, что Петя слушает, хоть и не дает ярких реакций.       Но при звучании имени подруги, карандаш в его пальцах дрогнул, а линия вышла кривой, почти ломанной. Однако Петя быстро поправил, стараясь преобразовать волнение в новую шутку.       — Мудрая мысль, удивительно. Особенно от человека, который в типографике использует Comic Sans и говорит, что это прикольно, — он поднимает глаза от скетча, хитро прищуриваясь.       — Это был один раз! И это был концепт для инстаграма ветклиники, там это работало, — Влад возмущенно оправдывается, яростно сдавливая чужое колено. Уже привычный контакт для них.       — Работало, на то, чтобы вызвать у людей инфаркт. Или кровь из глаз, — продолжал парировать Гуменник, прокручивая карандаш между пальцев.       — Иди в жопу, Петь! — Влад пихнул его, вновь смазывая линию на бумаге.       Повисла короткая, теплая пауза. Шелестели желтые и оранжевые листья над ними, и летели вниз, срываемые порывом ветра. У входа в парк гоготали громким смехом студенты-архитекторы с чертежами и этюдниками в руках. Среди них была и Соня. Влад вдруг перестал смеяться и уставился на свои кеды, подошва которых была изрисована на одной из скучных пар.       — Слушай, по поводу вчерашнего, — Влад начал тише, а потом и вовсе запнулся подбирая слова.       — Что? — вышло как-то слишком спокойно, хотя все внутри сжалось. Даже карандаш замер в руке, переставая летать над бумагой.       — О том, что я на дне рождении у Сони ляпнул. — Влад потер переносицу, зажмурившись, размазывая сахарную пудру.       Петя отложил скетчбук, понимая, что к рисунку он вернется не скоро. Солнце заливало парк, но ему вдруг стало зябко, почти холодно. Воспоминания пятнадцатичасовой давности были еще свежи.       Влад, выпивший лишнего, с пятнами вишневого сока на футболке, стоящий посреди чужой комнаты в общаге, и говоривший чересчур личные вещи. Те, которые и для них самих были сокровенными, в которых полностью признаться было страшно.       «А мы с Петей — ментальные соулмейты! Это, блять, платоническая любовь до гроба» Все смеялись, а Петя тогда схватил его за шкирку и выволок на балкон, проветриться. И просто проверить что-то для самого себя.       И там, на холоде, среди коробок с остатками вещей от переезда и стопки ватманов со старыми чертежами, Влад уткнулся лбом в Петино плечо и говорил уже без смеха.       — Я не шутил, — звучало так открыто, что огромное, щемящее чувство поднялось изнутри.       Но Петя тогда промолчал, просто стоял столбом, гладил его по спине и думал. Потому что это тот разговор, который должен происходить на трезвую голову.       — Я помню, — отвечал Петя, уже сейчас, выныривая из колодца воспоминаний.       — Ты тогда ничего не ответил, и я решил, что перегнул палку. Что ты просто... ну, не хочешь об этом. И эти все рисунки... я думал, тебе просто удобно меня рисовать. Потому что я рядом всегда. А не потому что я там себе что-то надумал.       Влад кажется впервые был настолько серьезен и честен, в плане эмоций. А Петя захлопнул скетчбук и посмотрел прямо, цепляясь за чужую надежду во взгляде, такую прозрачную и неуемную.       — Ты идиот, Влад. Серьезно, я рисую тебя, потому что я художник, и ты — единственное, что я хочу рисовать. Постоянно. И я промолчал тогда не потому, что мне похуй. А потому что ты был пьяный в жопу, и я не собирался начинать этот разговор, когда ты через час об этом не вспомнишь.       Весь его спич звучал слегка взвинчено, и Влад, привыкший к более флегматичной версии Пети, слегка оторопел, несколько раз моргнув, пытаясь обработать тот поток информации, что ему вылили на голову.       — Я помнил вообще-то. И вчера вечером и сегодня утром. И подумал, что ты слился.       — Я не сливался, — протестовал Петя, но уже мягче, без лишней экспрессии.       — А выглядело именно так. Ты сегодня какой-то дерганый, — Влад говорил резко, подбираясь все ближе и ближе к нему, пока их бедра не соприкоснулись.       — Потому что я не знал, как подойти, — Петя раздраженно выдохнул, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Его пучок совсем растрепался.       — Ты пойми, Влад, ты — это ты. Я думал, это очередной твой прикол. Ну, ты и про Соню говорил, что она «эстетическая жена», и про Марка, что он твой «платонический бро». Я не хотел быть очередным мемом в твоем ебучем списке, — добавлял он, говоря уже тише, более вкрадчиво, открывая главные опасения.       — Ты не мем. Не сравнивай мои глупые шутки с собой, Петь. Ты больше, чем это.       Петя замер, а слова застряли в горле, и пока он искал подходящие — саркастичные, защитные, привычные, Влад уже был непозволительно близко. На таком расстоянии он бы мог рассмотреть все родинки на его лице, но в этом не было смысла, ведь каждая была уже выучена, замечена и перенесена на рисунки.       — Можно мне...? — спросил Влад шепотом, и это было так непохоже на него, так уязвимо, что Петя сдался без боя.       Он сжал ворот его джинсовки, чувствуя, как карандаш падает с колен в пожухлую траву, и поцеловал. Жестко, голодно, сцепив зубы. Губы Влада были со вкусом тех самых пышек и чая, рот был горячим, и он тихо, надломленно выдохнул в поцелуй.       Влад льнул ближе, запуская руку в Петины волосы, стягивая резинку, и темные пряди упали на плечи, закрывая их от остального мира. Да и этот мир перестал существовать совершенно. Были только мягкие губы, пальцы в волосах и родное тепло внутри.       Спустя минуту, они уже сидели рядом, чувствуя, как стучит сердце где-то в горле, одно на двоих. Влад молча наклонился за скечбуком, упавшим с лавки секунды ранее.       — Ну пиздец. Ты вообще в курсе, что у меня крыша едет от того, как ты меня рисуешь постоянно? — Влад зачарованно листает страницы, как будто в первый раз, на каждой видя себя.       — Потому что это интересно. — Петя пожал плечами, но уже через секунду подался вперед, в глазах загорелся академический азарт, который всегда пугал Влада.       — Интересно с точки зрения светотени и композиции, понимаешь? Ты даже не вдупляешь, что твое лицо — это готовая тональная шкала. Возьми разворот головы в три четверти, грудино-ключично-сосцевидная мышца задает диагональ и вся конструкция держится на контрапосте, плечевой пояс в легком развороте относительно таза, это же чистая динамика. А тени? У тебя над глазницой холодный тон, почти умбра жженая, а на скуле...       — Завали, Петь, — Влад засмеялся, счастливо, с какой-то обреченной нежностью. — Ты реально запорол момент, но это самый странный комплимент, который я слышал.       Петя закатил глаза, но все же понимающе улыбнулся, зная, что иногда он бывает слишком увлечен важными для него вещами. Влад был важен, очень.       — Но ты можешь нарисовать меня в более интересном...       — Господи, Влад, — прервал его Петя, понимая, что с чужих губ сойдет типичная порочная шутка. Или не шутка?       Но это уже не важно, потому что Влад снова смеется, ярко и заливисто, притягивая Петю для нового поцелуя, почти целомудреного, пока парк шумит листвой, а оставшиеся пышки сиротливо остывают в пакете.