Перекур за супермаркетом

В последующие две недели на съемках бывало все так же жарко, и хотя ближайшие автоматы заполняли каждые четыре часа, дефицит льда и напитков оставался острым. Также на площадку стали заказывать больше воды, но часть партии пошла на охлаждение режиссера и приборов. Команду осветителей, несмотря на тяжелые условия труда, совсем перестали выпускать, и часто Флинс оставался вместе с другими до позднего вечера. Они постоянно меняли схемы ламп, изолировали кабели, рассчитывали углы падения света, но раз за разом терпели неудачу. Им бы посоветовать боссам перенести производство на осень, на самое начало сентября, но кто их будет слушать? К тому же обещали через неделю-другую сезон дождей, из-за чего повышенная влажность могла сказаться на перегретой технике. О дожде молили все, ведь из-за аномальной жары сотрудники и актеры выходили из павильона мокрые как мыши. Одежду можно было выжимать. И хотя Флинс терпеть не мог трогать волосы и убирать их резинками, даже он сдался: пряди липли к рукам, щекам, к шее, и выбора у него больше не было. Спустя годы над ним снова стали подтрунивать, а не подстричься ли ему совсем, до ежика, но ехидничали сугубо потому, что молчаливо злились на боссов, выжимающих из них последние соки. А ведь еще существовала вторая смена… Никита пока отмалчивался, но все осветители знали, что их ждет крупный заказ, после которого придется на пару месяцев залечь на дно. Из-за тяжелого графика Флинс не сразу вспомнил о той встрече в супермаркете, а когда вновь наведался туда за готовым ужином, его обслужила какая-то другая девушка, впрочем, весьма похожая на Лауму. Он поздоровался с ней по-английски, но та ответила ему по протоколу, хорошо вызубренными фразами на японском. И кланялась ему так же, как все японцы. Переведя взгляд на ближайший угол, Флинс заметил камеру и так понял, что за соблюдением скрипта здесь следят особенно жестко. Каждое движение девушки было взвешенным, отмеренным, тщательно отрепетированным. Ее фальшивая улыбка, быть может, обманула бы японца, но никак не иностранца, который увидел бы в ней явную муку. «Очень жаль, что над вами так свирепствуют», — сочувственно подумал он и, повторив за японцами, тоже чуть поклонился ей, чтобы на записи было видно, что он остался доволен обслуживанием. Забрав свой пакет, он, чуть заблудившись, вышел к курилке, едва освещенной фонарями. Почему-то площадку у супермаркета спроектировали так, что они стояли в некотором отдалении. Быть может, и с умыслом, чтобы строение для персонала не слишком бросалось в глаза и не возмущало покупателей. То, что могут прицепиться даже к курилке, Флинс уже знал, поскольку успел пожить в Японии. Что сказать? Совершенно чужая страна, другой менталитет, крайне странные порядки, конфликты и ссоры здесь вспыхивают как будто ни с чего, но в основе их всегда острая неприязнь к чужакам, которых здесь называют «гайдзинами». К нему тоже постоянно цеплялись, пока он не примелькался местной полиции. Особенно всех раздражало то, что он носит все черное и не стрижет волосы. Некоторые даже думали, что он косплеер, хотя Флинс не собирался кому-либо подражать. Он таким был всегда, и прогибаться под чужие требования не очень-то спешил. Отчего он вечно оказывался тем самым «торчащим гвоздем», который, если верить японской поговорке, «забивают». Постояв немного, он уж было собрался пойти к себе, как вдруг его тихо окликнули: — А, это вы. Заходите. Он обернулся к курилке и вдруг обнаружил, что внутри зажегся слабый огонек, едва заметный в сгущающихся ночных сумерках. Был разгар лета, немилосердно пекло, и почему-то здесь ночь спускалась очень медленно. Сначала все багровело, потом едва синело, и окончательно черно бывало только после полуночи. К тому же мрак немного разгоняли встроенные световые панели и микросветильники, а также слабые садовые фонари, которые японцы незаметно втыкали близ важных зданий, будь то муниципальные или жилые, многоквартирные, но куда чаще — близ закусочных или супермаркетов. Как он и думал, внутри курилки притаилась Лаума. Она сидела на подушке, брошенной прямо на бетонный блок, а рядом на перевернутом ящике для молочных бутылок стояла большая пластиковая чаша со льдом, в который она воткнула какой-то брикет. Лауму и ее чашу со льдом едва освещал маленький ночник в виде светящегося голубым тюленя, которого было легко спрятать в карман. Похоже, она пользовалась им, когда в курилке становилось совсем темно. — Добрый вечер, — поздоровался с ней Флинс, удивленный, что его вообще позвали. — Здравствуйте, — мягко сказала она и тут же умолкла, как будто не собиралась поддерживать беседу. Только ее глаза в слабом свете сияли лаской, смотрели со странным поощрительным выражением, и лишь по ним одним можно было догадаться, что она рада его видеть. Чувствуя некоторую неловкость, Флинс послушно пустился развивать светский разговор, сочтя эту встречу еще одной возможностью немного попрактиковаться. — Кажется, ваш рабочий день кончился? Не можете уехать? — Нет, еще есть последние поезда метро, но я жду сестру. Мы вместе поедем в пять утра. — И вы так долго будете ждать? — удивился он. — Ну почему же ждать? В супермаркете всегда много дел. Мы с ней как раз переберем заморозку и помоем холодильники. — А вам за это платят? На это Лаума снисходительно улыбнулась. Очевидно, нет. Но так, видимо, проще, чтобы все сестры одинаково справлялись с порученной работой, которой у японского работодателя всегда много. И порой внезапно много. Они немного помолчали, после чего Лаума пригласила его сесть и спросила: — Хотите мороженое? Оно холодное. Я держала его во льду, не должно растаять. Флинс с подозрением взглянул в воткнутый в лед брикет. Он был странно широк, но, определенно, один. И как она собирается с ним делиться? Заметив его молчаливое затруднение, Лаума ловко выдернула брикет из чаши, одним движением вскрыла и показала, что мороженое разделено на две равные, но слепленные части, и каждой положена своя палочка. Чуть надавив, она легко разделила половинки и протянула Флинсу одну. — Спасибо, — все еще растерянно поблагодарил он, принимая свою часть. Он не слишком-то любил мороженое. И вообще не слишком различал слабые вкусы. Ему были понятны и предпочтительны крайне острые японские продукты, но обычные, с тонкими привкусами, он почти не различал. И это мороженое показалось ему простой водой с едва заметной сладостью. Подождав, когда он попробует, Лаума любезно спросила: — Понравилось? — Если честно, то… не слишком. Мне кажется, или у него нет вкуса? Она ласково посмеялась, после чего пояснила: — Нет, он есть. Тут написано «северные ягоды». Но мне кажется, что японцы никогда не ели морошки, клюквы и голубики. Точнее, у них есть голубика, они часто ее выращивают и украшают ею кондитерские изделия, но она совершенно безвкусна и пуста. На севере все иначе. — Не подскажите, что такое «морошка»? — только и спросил Флинс. — А, так вы ведь тоже не ели. Это такая северная ягода. У нас ее называют «арктическое золото». Простите, у вас есть смартфон? Вы можете набрать и посмотреть. Флинс послушно полез в карман своей темной летней парки и достал телефон, чтобы одним пальцем набрать слово «морошка». Конечно, он написал неправильно, но поисковая система его поняла, и он увидел ягоду-узелок золотистого цвета. Лаума, пододвинувшись к нему и заглянув в экран, удовлетворенно кивнула. — Да, это она. Многие на нее жалуются, потому что едят неспелую, но если она вызрела, у нее отчетливый медовый вкус. Кто-то даже сравнивает его со спелой грушей. Кстати, мы называем ее «лакка». — Вот как… — проронил он, остановив свой взгляд на морошке. Наверняка синий экран подчеркнул его синяки под глазами, потому что следом Лаума спросила: — Вы мало или плохо спите? Он встрепенулся. — Мало ли? — эхом отозвался Флинс. — Да. У вас совсем черно под глазами. Простите, если прозвучало грубо. — К сожалению, как получается, — уклончиво ответил он. — Мне кажется, так нельзя. Вам нужно лучше следить за своим здоровьем, — покачала головой Лаума, отчего ее вьющиеся пряди, брошенные на грудь, пришли в движение. Флинс перевел на нее взгляд и посмотрел прямо, выхватив из полумрака и лицо с прекрасно очерченными чертами, и темные, как голубика, ласковые глаза, и чуть заостренные уши, и довольно пышную фигуру со стройным станом. И, что удивительнее всего, обнаженные по самые плечи белые руки, украшенные многочисленными браслетами, серебряными и плетенными, а также кольца, которых было никак не меньше шестнадцати штук. Он вдруг увидел, что на некоторые пальцы надето по три кольца. Присмотревшись, она разобрал на плетеных из ниток браслетах какие-то этнические орнаменты и неведомые узоры. Некоторые из них повторялись на серебряных браслетах и кольцах. И куда чаще они складывались… в полумесяц? Он чуть поднял взгляд и следом заметил, что на шее у нее какое-то странное… монисто? И весьма похожее на восточнославянское. Но кроме него в три ряда висели какие-то этнические подвески в виде крошечного оленя из белого камня, маленького серебряного колеса с колокольчиками и опять же… полумесяц? Спохватившись, что смотрит на ее шею и грудь, он поспешил отвести глаза и заметить: — У вас очень интересные украшения. Так и приковывают взгляд. — Украшения ли? — с ласковой насмешкой уточнила она. — Да, например луны и олени. Но это все, что я смог разобрать, — твердо отвечал Флинс. — Спасибо. Вы очень любезны, Кирилл Чудомирович. От этого обращения он вздрогнул, но вместе с тем в груди разошлось едва ли знакомое приятное тепло. Следом он подумал, что к нему годами так никто не обращался. Его имя и отчество было крайне сложными для произношения, и что в Калифорнии, что в Японии его кратко называли Флинсом. Пустая и ничего не значащая фамилия поглотила его имя, и он уже сам забыл, что зовется Кириллом Чудомировичем. Про себя он тоже говорил «Флинс» — вот так из него все лишнее вытравили. Но вот его позвали «Кирилл», и он снова стал Кириллом, а не Флинсом. Кажется, в прошлый раз с ним случилось то же самое. — И вы, Лаума, очень любезны, — сказал он с благодарностью и тут же пояснил: — Назвали меня по имени и отчеству, угостили мороженым… Спасибо, что отнеслись ко мне с добротой. Я это очень ценю. — Неужели я одна вас приветила? Она употребила старинное слово, и эта деталь снова согрела ему душу. Он совсем не ожидал, что встретит в Японию такую же иностранку, способную употреблять странные и редкие, сугубо книжные слова. — Да, вы одна. Скажите, вы тоже изучали английский по книгам? Она на это чуть покраснела и молча кивнула. — Говорю непонятно? — Нет, я прекрасно вас понимаю. И тоже учился по книгам и старым произведениями, по словарям. А потом вышел говорить с другими… — И они так не говорят, — подхватила она. — Мои сестры, как и я, говорят, а с другими иностранцами намного сложнее. У них речь такая резкая и грубая... И часто грубят, намекая, что я говорю как старушка. — Я в моей команде тоже старик. Говорю как древность, ископаемое или артефакт. Но бывают выражения и погрубее. Если позволите, я не буду распространяться. Она посмотрела на него с сочувствием, и это в третий раз согрело ему сердце. Оба снова немного помолчали, но на этот раз никакого стеснения они не ощутили. Теперь в этом молчании сквозило понимание, если не родство душ. — Знаете, мне нравится, с каким изяществом вы говорите. Это напоминает мне романы, которые я очень люблю, — наконец осмелилась заметить Лаума. — Что именно вам нравится? — поддержал ее попытку завести разговор Кирилл. — В вашей речи мне нравится обходительность и некоторая певучесть… — Спасибо за комплимент, но я хотел узнать о ваших любимых книгах, — тактично прервал ее он, хотя ему было приятно убедиться, что он говорить так, как запланировал, и его речь считают достаточно красивой. — Ах да, я не поняла, — спохватилась Лаума. — Обычно про них тоже не спрашивают. Если говорить про книги, то я очень люблю старые романы вроде тех, что пишет Джейн Остин. Сам сюжет от меня далек, но написано очень приятно. Еще мне нравится, как в XX веке пробовали переводить финно-угорские легенды и сказки на английский. Некоторые из них имеют волшебный язык. — Вы очень любите свою родину и свой народ, — догадался Кирилл. — Их нельзя не любить, — ответила она с улыбкой. И ему, привыкшему много думать и всех подозревать, тут же показалось, что она явно что-то недоговаривает. Любит свою родину, но пересекла весь свет, чтобы жить среди чужих людей, на крошечном острове? Чтобы день за днем терпеть их выговоры, нападки и, очевидно, липкий интерес охочих до иностранок мужчин? Кирилл прекрасно знал и лично неоднократно наблюдал, как европейские женщины сводят японцев с ума, особенно если они красивы яркой красотой, как Лаума. Высокий рост, пышные формы, слепящая белизна кожи, большие глаза… Должно быть, к Лауме и ее сестрам много цепляются, лишь бы выразить свою досаду, что такая девушка японцу никогда не достанется. Справедливости ради стоит сказать, что к нему тоже постоянно цеплялись и мужчины, и женщины. Мужчины явно завидовали его худобе и росту, непомерно длинным волосам, которые он не собирался в угоду другим стричь. Женщины же считали его чуть ли не моделью. Или хотя бы косплеером. Думали, что он носит парик и гримируется, специально носит черное, чтобы впечатлить всех, а на деле же все было гораздо сложнее. Кирилл никогда не обманывался, что сумеет объяснить свою внешность хоть какому-то японцу, а безумный фанатизм японок его откровенно пугал. Они видели в нем не человека, а сказочного персонажа, ходячую экзотику, ожившую мечту, которая никак не дается, а только набивает себе цену. Многие женщины здесь, заговаривая с ним, пытались купить его собой, как-то обольстить. Но на все их попытки он отвечал уничижительно-вежливым отказом и глубоким поклоном, отчего они кричали лишь громче, пищали отчаяннее и еще больше не давали ему проходу. Если бы в свое время Кирилл не прошел тяжелую школу жизни и не занимался до двадцати лет одним лишь выживанием, он бы, пожалуй, однажды уступил под давлением этого неприятного внимания. Но его так давили до приезда в Японию, что теперь подобные вещи его мало трогали. Но только он собрался сказать Лауме что-нибудь утешительное, как смартфон в его руках завибрировал. Звонил Никита, а это значит, что пришла пора второй смены. Выспаться, как советовала Лаума, сегодня не получится. Медленно встав, он повернулся к Лауме, поклонился ей почти по-японски и, вложив в голос как можно тепла, на которое только был способен, сказал: — Еще раз благодарю за то, что приветили меня и согрели своим вниманием. Мне было несказанно приятно встретить столь понимающего и любезного человека, как вы, госпожа Лаума. И простите, если высказался излишне высокопарно, но когда еще мы сможем доставить нашими речами друг другу удовольствие? Желаю вам спокойной ночи и доброго дня, а также полноценного отдыха вам и вашим сестрам. Ее глаза в удивлении распахнулись. Дрогнув ресницами, она ответила ему в тон: — И вам всего хорошего и доброго пути. Прошу, заглядывайте хоть иногда. Мне было очень приятно повидаться с вами. На такой приятной ноте они и расстались. И лишь эта встреча подсахарила Кириллу горькую пилюлю: его посылали на крайне неприятное дело.