SKIN$

Руслан стоял посреди комнаты, смотрел на Даню, и в его груди, где-то под татуировками, под слоем выцветшей краски и выбитых на коже рисунков, закипала ярость. Ревность. Мерзкая, липкая, как смола, ревность, которая снова полезла наружу, острой бритвой царапая горло изнутри. — Я еще раз спрашиваю, Дань, — голос Руслана был низким, с хрипотцой, которая появлялась у него только в моменты запредельного бешенства. — Что это за телка ошивалась возле тебя вчера? Я видел в тг канале. Видел, как ты на нее смотрел. Данила стоял, прислонившись спиной к дверному косяку, всем своим видом выражая оборону. Он скрестил руки на груди, выставив незримый, но ощутимый барьер. Его рыжие волосы, обычно уложенные в творческом беспорядке, сейчас были просто растрепаны, словно после долгой бессонной ночи за сведением треков. На лице застыло выражение усталой обреченности, и именно оно, это спокойное, почти безразличное выражение, бесило Руслана больше всего. Ему, эгоистичному в своей боли, хотелось, чтобы Даня орал в ответ, чтобы ударил его, чтобы сделал хоть что-то, что оправдало бы этот огонь, пожирающий Руслана изнутри. Тишина и спокойствие Дани сводили его с ума. — Ты с ума сошел, Руслан? — тихо, почти шепотом ответил Кашин, но в этом шепоте было столько льда, что им можно было обморозить пальцы. — Я тебе уже сотый раз говорю: это сестра моего звуковика. Она подошла спросить, можно ли ее подругу провести по спискам на концерт. Всё. Ты развел драму на пустом месте. «На пустом месте». Как же Руслана взбесила эта фраза. Ему не было пусто. Внутри него сейчас был целый ёбанный космос боли, расползающаяся черная дыра подозрений, целая вселенная страхов, и эта вселенная требовала выхода. Он представлял, как Даня смотрит на эту девушку, как уголки его губ приподнимаются в той самой улыбке, которую Руслан не видел в свою сторону уже целую вечность. — Я видел, как ты ей улыбался, — процедил Руслан, делая шаг вперед. — Ты так мне не улыбаешься. Удобно устроился, да? Я тут ночами не сплю, чтобы у нас все было нормально, а ты... — А я что?! — взорвался Данила. — Я сижу в этой ёбанной квартире, пишу альбом и слушаю твой бред! Рус, ты себя слышишь? Ты видишь то, чего нет! Твоя паранойя и ревность тебя доведет. Я не давал повода. Повод. Это слово резануло слух Руслана, как скальпель по оголенному нерву. Аватарки в сети? Повод. Скрытые чаты? Повод. Неосторожный взгляд, брошенный не на него? Повод. Для него весь мир, вся ебучая реальность состояла из одних сплошных поводов для боли. Он хотел, чтобы Данила понял это. Понял, что он ревнует не потому, что больной ублюдок и конченый псих (хотя, наверное, это было недалеко от истины), а потому что боится. До усрачки, до дрожи в коленях боится остаться один. — Похуй, — грубо бросил Руслан, хотя внутри всё сжалось. — Похуй мне на твои слова. На твои оправдания. Я тебе не верю. Ни единому слову. Он резко развернулся, понимая, что еще секунда, и он либо разрыдается прямо здесь, либо разобьет Дане лицо. И то, и другое было бы поражением. Ему нужно было бежать. Уносить ноги, пока он не натворил непоправимых глупостей. — Куда ты собрался?! — крикнул Даня ему в спину. В его голосе мелькнула нотка паники. — Стой! Если ты сейчас выйдешь за дверь, Руслан... Руслан не дослушал. Он не хотел слышать условия и ультиматумов. Он схватил с тумбы в прихожей связку ключей и, не оборачиваясь, рванул тяжелую входную дверь на себя. — Катись к своей шалаве, — бросил он через плечо, и голос предательски дрогнул. Он вылетел на лестничную клетку и с чудовищной силой захлопнул за собой дверь. Звук удара был похож на выстрел — громкий, хлесткий, прокатившийся эхом по всему подъезду. Этот грохот на секунду оглушил самого Руслана, но внутри стало лишь на йоту легче. Физическое проявление гнева всегда помогало выплеснуть пар. Но ровно на мгновение. В висках тут же запульсировала кровь, отдаваясь тупой болью в затылке. Набатом стучала мысль: «Ты дурак, ты дурак, ты всё, блядь, испортил». Но отступать было некуда. Глаза застилала красная пелена от бессонницы и злости. Трое суток без сна, на одной нервотрепке и сигаретах, давали о себе знать. Он понесся вниз, перепрыгивая через ступеньку, прочь из этого душного склепа. В лицо ударил промозглый воздух, густо замешанный на выхлопных газах припаркованных во дворе машин и запахе мокрых осенних листьев, гниющих у бордюров. Руслан инстинктивно втянул голову в плечи, но толстовка почти не грела. Руки тряслись крупной, унизительной дрожью, которую невозможно было унять. Весь адреналин, что бушевал в крови во время ссоры, схлынул разом, оставив после себя мерзкую ватную слабость и звон в ушах. Нужно было закурить. Срочно. Чтобы перебить этот тошнотворный вкус обиды во рту, чтобы занять чем-то руки и зубы, чтобы дымом вытравить из себя остатки злости. Эта потребность стала навязчивой идеей, единственным спасательным кругом в океане паники, который захлестывал его с головой. Он выудил из скомканной, наполовину пустой пачки сигарету, зажал фильтр губами и начал судорожно шарить по карманам толстовки в поисках зажигалки. Пальцы, заледеневшие больше от нервов, чем от уличного холода, не слушались. Они скользили по ткане, натыкались на острый край ключей от квартиры, на скомканный чек из супермаркета, но зажигалки не было. Сука. Только этого не хватало. Руслан шагал вперед на автомате, низко опустив голову, сосредоточившись на этом дурацком процессе поиска. Его взгляд был прикован к собственным рукам, копошащимся в карманах, словно у бродяги. Кроссовки ступали по влажному асфальту. Он машинально вышел из-под бетонного козырька подъезда, заворачивая за угол дома, где ветер был чуть слабее. Его сознание полностью сфокусировалось на одной-единственной, раздражающе мелкой задаче: «Найти зажигалку. Закурить». Вот оно — маленькое пластмассовое тело зажигалки за подкладкой, завалившееся в прореху за подкладкой. Есть! Он вытащил ее, зажатую между двумя непослушными пальцами, поднес дрожащую ладонь к лицу, прикрывая сигарету от ветра. Чиркнул колесиком раз, другой — искра. Сигарета задымила, табак затрещал, и Руслан уже предвкушал первую затяжку. Именно в эту секунду мир перестал существовать. Он не видел слепящего света галогеновых фар, который приближался слева с огромной, нечеловеческой скоростью. Он не слышал нарастающего рева двигателя и отчаянного визга тормозов, который разрезал тишину двора. Вся его голова была занята мыслями о Дане. О том, как тот смотрел на него с ненавистью минуту назад. О том, что нужно будет, перекурив и остыв, вернуться домой и извиниться. Ну, или не возвращаться. Или нажраться в хлам. Он ступил на проезжую часть, не глядя по сторонам, переходя дорогу в неположенном месте, там, где пешеходы обычно сокращают путь до ларька с пивом. Удар был чудовищной силы. Он пришелся в левый бок и тазобедренную кость, сминая плоть и круша кости, подбросив тело в воздух, словно тряпичную куклу. Руслан даже не успел испугаться. Он не осознал момент столкновения — мозг просто вырезал этот кадр из пленки, чтобы спасти рассудок от шока. Просто секунду назад он стоял на ногах и прикуривал сигарету, а в следующую — его реальностью стало вращающееся, размазанное черное небо, желтые пятна фонарей, светящиеся окна домов, смешивающиеся в одну безумную, сюрреалистичную карусель. Его тело, такое хрупкое, состоящее из плоти, крови и песен, невесомое и беззащитное по сравнению с железной грузой автомобиля, пролетело несколько метров, перевернулось в воздухе и с жутким звуком ударилось об асфальт. Затылком. Он не понял, что упал. Не почувствовал удара. Просто мир остановился. Карусель прекратилась. Тишина. Звенящая, ватная тишина в ушах, нарушаемая только тихим, каким-то булькающим звуком внутри его собственного тела. Это было его дыхание, прорывающееся сквозь жидкость, заполняющую легкие. Руслан лежал на спине, широко раскинув руки в неестественном жесте, глядя в бесконечно далекое небо, затянутое серыми тучами. Сигарета всё еще была зажата в правой руке, сломанная пополам, прилипшая к ладони. Асфальт под ним был холодный и невероятно твердый. Но это было не главное. Главное было то, как тепло и мокро становилось под его затылком и спиной. Кровь. Его собственная, горячая, густая кровь покидала его тело с каждой секундой, забирая с собой жизнь. Сознание работало странными, лихорадочными рывками. Оно то включалось, то выключалось. Сначала была просто картинка неба. Потом пришла боль. Она пришла не сразу, подкралась, как хищник, выждав паузу, пока схлынет первый шок. Она не была острой или колющей. Она была глобальной, заполняющей всё его существо. Казалось, что его тело разобрали на миллионы крошечных атомов, перемешали с цементом, с асфальтом, с осколками стекла от разбитой фары, и теперь вдавливают катком в эту чертову землю. Он больше не был отдельным человеком, личностью, исполнителем Русланом Тушенцовым — он становился просто местом происшествия. Он не чувствовал ног. Вообще. Он попытался пошевелить пальцами ног, но сигнал ушел в никуда, растворился в холодной пустоте. Их словно не существовало в физическом плане. Левая рука лежала вывернутая под неестественным, пугающим углом, как сломанная конечность у фарфоровой куклы, но даже этот чудовищный факт доходил до его затухающего мозга с огромным трудом. А потом накатило удушье. Это было самое страшное. В легких что-то мерзко хлюпало и булькало при попытке сделать вдох. Каждый вдох давался с таким нечеловеческим трудом, будто на груди лежала бетонная плита весом в тонну. Ребра, скорее всего, превратились в крошево, пронзив легкие изнутри. Дышать было почти невозможно. Кислород не поступал в кровь, и мозг, оставшись без питания, начинал галлюцинировать, подсовывая странные, разрозненные образы. Какая жестокая ирония. Теперь он был под капотом у смерти. Его собственное тело стало тем самым двигателем, который разбился вдребезги, из которого вытекло всё масло, весь антифриз. Он лежал в луже собственной крови возле дома, прямо как и мечтал в своих песнях. Только вот оказалось, что в реальности это не романтично и не круто. Это просто тупо, больно и очень, очень страшно. Он не хотел умирать. Вот так — точно не хотел. «Вот так, да, Руслан? — мысль была ясной, отрезвляющей, как пощечина. — Вот так ты заканчиваешь? Из-за ебучей зажигалки? Из-за того, что не посмотрел по сторонам? Из-за своей тупой, эгоистичной ревности, которая застилает тебе глаза?» В его угасающем сознании пронеслись обрывки воспоминаний. Не вся жизнь, нет — говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами, — а только самые важные, самые больные ее фрагменты. Даня. Даня утром, сонный, теплый, с розовыми полосками от подушки на правой щеке, лениво шаркающий тапочками на кухню и бормочущий что-то неразборчивое про то, что кофе закончился и надо бы сходить в магазин. У него смешно топорщились волосы на затылке, и Руслан тогда улыбнулся, глядя на него. Даня, улыбающийся в объектив камеры телефона, пока Руслан снимает их вдвоем в маске собачки. Они тогда снимали сторис. Даня, кричащий ему в лицо пять минут назад: «Ты с ума сошел?». Пять минут. Прошло всего пять минут, а кажется — целая жизнь. И последние слова, которые они сказали друг другу, были не словами любви, не объятиями, а ядом, ненавистью, обидами. «Катись к своей шалаве». Это последнее, что он сказал ему. Своему единственному любимому человеку. А теперь он умирает, как бродячая собака, на грязном асфальте в луже собственной крови. Один. Темнота начала подступать с краев глаз медленно. Поле зрения катастрофически сужалось, формируя своеобразный тоннель, в конце которого было только далекое, равнодушное небо. Но прежде чем тьма поглотила его окончательно, прежде чем картинка рассыпалась в прах, слух, словно в насмешливую компенсацию за угасающее зрение, стал нечеловечески, аномально острым. Руслан услышал, как с хрустом и лязгом открылась дверца автомобиля, который сбил его. Послышались шаги. Торопливые, заплетающиеся, неуверенные. Кто-то выбежал из машины. А потом он услышал музыку. Она доносилась из распахнутого настежь салона разбитого авто. Играл трек. Его трек. Ебучий, громкий бит, разрывающий тишину. Его собственный, хриплый, пропитанный сигаретами и энергетиками голос, транслируемый в мир через эти гребаные динамики, орал, захлебываясь эмоциями: «А я хочу остаться под капотом, татушками на коже возле горла...». Дичайшая, сюрреалистичная ирония судьбы. Его сбила машина, в которой орал его же голос, поющий о смерти. Это было настолько абсурдно, настолько в стиле черной комедии, что Руслан попытался засмеяться. Но из горла вместо смеха вырвался только кровавый кашель, и на губах запузырилась алая пена. Голоса вокруг начали размножаться. Кто-то кричал: «Вызывайте скорую! Тут человека сбили!». Женский визг, резкий, истеричный, резанул по перепонкам: «Он живой?! Скажите, он живой? Господи, какой кошмар!». Топот десятков ног, скрип подошв по битому стеклу. Паника. Люди сбегались на место аварии со всех сторон, из подъездов, из ларьков, с детской площадки, образуя вокруг него кольцо зевак. И среди этого многоголосого шума, среди сирен скорой помощи, доносящихся издалека, и его собственного голоса, продолжающего орать из грёбанных динамиков разбитого автомобиля, Руслану почудился еще один звук. Звук, который перекрыл всё. Голос Дани. Он был далеко, где-то на самой границе возможностей человеческого слуха, на грани между реальностью и галлюцинацией умирающего, лишенного кислорода мозга. Но Руслан готов был поклясться, что слышит его. Слышит тяжелый, гулкий хлопок железной двери их подъезда. Слышит, как Даня, возможно, выглянувший в окно на шум аварии или выбежавший за ним следом, умоляет на ходу, срывая голосовые связки: «Руслан! Руслан, мать твою, нет!». Этот крик вонзился в самое сердце. В нем было всё: страх потери, паника, запоздалое сожаление о ссоре, любовь — та самая, настоящая, глубокая, которую он, слепой дурак, не видел за плотной пеленой своей ебучей паранойи. Неужели Даня всё-таки побежал за ним? Неужели он видел, как летящее на огромной скорости тело его парня превращается в кровавое пятно на асфальте? «Даня... — мысль была тихой, как шелест. — Прости меня. Прости, что я ёбнутый. Прости, что последнее, что ты от меня слышал — это грязная хуйня, а не слова любви». Шаги приближались. Или ему это только казалось в предсмертном бреду? Сознание путалось, глючило, выдавая желаемое за действительное, подсовывало утешительные галлюцинации, чтобы скрасить последние секунды жизни. Мир перед глазами угасал. Шум вокруг начал постепенно стихать, превращаясь в монотонный гул. Голоса стали глухим, искаженным эхом, доносящимся будто из длинной-длинной трубы. Музыка из машины наконец стихла — наверное, двигатель заглох, или кто-то вырубил магнитолу. Наступила тишина. Густая, плотная, какая бывает только на большой глубине под водой. Или под землей. В могиле. Он больше не чувствовал холода асфальта под спиной. Он не чувствовал чудовищной тяжести собственного раздробленного тела, не чувствовал крови, которая толчками покидает его. Не чувствовал ничего. Он пытался ухватиться за последнюю ниточку, связывающую его с реальностью — за тот далекий, уже затихший крик, который мог принадлежать Дане. «Может, мне показалось? Может, я сам себе это придумал, чтобы умирать было не так страшно? А может, он и правда здесь?». Тело предало его окончательно. Легкие, заполненные кровью, перестали качать воздух. Последний вдох был похож на всхлип. Вместе с кислородом из него выходила жизнь, оставляя после себя только пустую, безжизненную оболочку на асфальте. «А я так и не сказал, что люблю...», — промелькнуло последней, гаснущей мыслью-искрой, крошечной вспышкой света в кромешной тьме. И свет погас.