Его лицо, моя пустота

Все мы храним секреты. Те самые скелеты в шкафу, двери которых плотно заперты, чтобы никто не сумел докопаться до правды. Потому что правда зачастую уродлива. А я не привыкла выглядеть уродливой. Карета мерно раскачивалась из стороны в сторону, подпрыгивая на брусчатке. Я поправила вуаль. Лицо в зеркальце было чужим. Те же глаза, что и у брата. Только в них ничего не светилось. Как всегда. Говорят, в Скворешниках скоро прибавится скелетов. Интересно, чей из них будет самым красивым?  И кто успеет запереть дверь шкафа до того, как правда выползет наружу? Запах пыли вполне себе соответствовал репутации захолустья, куда я, по воле случая, вынуждена была вернуться. Торговые ряды с шумными работягами, отдалённый звон колоколов, беготня босоногих детей... Как же мне это всё осточертело. В столице была жизнь. Да, блеклая и пустая, как я сама, но это лучше, чем коротать лучшие годы в поместье моей "любимой" матушки. Скука... Я выглянула в окно. Вдали, спрятанная среди яблонь и черешни, показалась усадьба, утопающая в лучах закатного солнца. Дом, милый дом. Таким я и запомнила его, когда меня сослали в Петербург, а иначе как ссылкой я это назвать не могу. Карета затормозила напротив парадного входа. Меня никто не встречал. — Прибыли, госпожа, — известил повозчик. Я вдохнула знакомый с детства запах. Прелые листья, мокрый камень и что-то ещё, от чего перехватывает горло. Тоска, наверное. Интересно, Николай узнает меня? Или снова будет смотреть сквозь меня своими ледяными глазами? Впрочем, это наше фамильное сходство. Слуга подал руку, но я проигнорировала вежливый жест и спрыгнула с подножки. На секунду помедлила, словно сомневалась, а стоит ли мне входить, или развернуться и бежать прочь, куда глаза глядят? Но я так и не научилась убегать. Выбора нет. Его никогда не было. Гордо вздёрнув подбородок, я шагнула навстречу судьбе, придерживая подол темно-синего дорожного платья. В прихожей было темно, как в склепе. Лишь свеча горела на столике у зеркала. Влажный холод обхватил плечи. Никто не вышел навстречу. Никто не сказал «здравствуй». Я сняла шляпку, поправила чёрные, как вороное перо, волосы, и посмотрела на отражение в потускневшем стекле зеркала. «Ты дома, Анна. Как страшно». — Маменька в гостиной? — спросила я у слуги, не оборачиваясь. — Так точно-с. И Николай Всеволодович там-с. И гости. — Гости, — повторила я с усмешкой. — Прекрасно. Внутри кольнуло тревогой. Я не спросила, кто именно. Мне нет до посторонних никакого дела. И всё таки появления одного человека я ждала с особым трепетом, липким, мучительным. Тем самым, от которого немеют пальцы и глупеет рассудок. — Я объявлю о вас, — сообщил слуга и уже было ринулся в сторону гостинной. — Не стоит. Я сама объявлю о себе. Слуга, пожилой мужчина с закрученными усами, неловко потоптался на месте, но тут же низко опустил голову и покорно удалился. Приблизившись к залу, я хотела было отворить дверь, но замерла, обхватив дверную ручку. За дверью доносился шум голосов, трудно различимый, но всё же узнаваемый. Кто-то спорил, раздались женские вскрики. И тут дверь распахнулась. Из-за неё выскочил кто-то торопливый, слепой в своей спешке. Я не успела отскочить в сторону и он врезался в меня, едва не сбив с ног. Грозясь потерять равновесие, я схватилась за пиджак того, кто так хотел покинуть гостинную. Грубая ткань, запах табака и чего-то ещё, что я не могла назвать, но узнала бы из тысячи. Возмущение замерло на губах, когда я подняла глаза. И тут я обомлела. Иван Шатов. Такой же, как и до моего отъезда в пансион, но всё таки другой. Сердце, бившееся так часто, вдруг пропустило удар и, кажется, остановилось. Мечтательный мальчишка превратился в мрачного мужчину с колким взглядом и неухоженной щетиной. Волосы цвета спелой ржи всё также были растрёпаны, как и когда-то давно, в нашем общем детстве. Отстранившись, он открыл было рот, чтобы что-то сказать. Его взгляд был полон странного узнавания. Я приподняла брови, наклонив голову в молчаливом ожидании. Я знала, что он видит в мне. Моего брата. Все они видели его в моих чертах лица, повадках и жестах. И это всегда выводило из себя. — Прошу прощения... — пробормотал Шатов, и поспешил удалиться. Я не успела ответить. Оставшись одна в коридоре, я поправила непослушный локон, выбившийся из причёски. Разговоры резко оборвались. Несколько пар глаз уставились на меня в немом ожидании. Любопытные, настороженные, враждебные. Прежняя растерянность сменилась собранностью. Губы тронула тень улыбки. Люблю неожиданные появления. — Я смотрю, тут мало что изменилось. Разве что на подоконниках теперь больше пыли... Словно в подтверждение своих слов, я провела пальцем в перчатке по подоконнику и брезгливо отряхнула руки. И тут же почувствовала на себе тяжёлый взгляд. Мать поднялась с кресла. Она почти не изменилась, всё та же прямая спина, тот же холодный взгляд, та же привычка смотреть сверху вниз, даже когда сидишь. — Анна, — произнесла она, и в голосе не было ни тепла, ни радости. — Наконец-то. Мы уж думали, вы решили не утруждать себя визитом. Я вежливо улыбнулась одними уголками губ. — И я рада вас видеть, маменька. Что я пропустила? Наконец, я удостоила взглядом остальных присутствующих, находящихся в комнате. Дашенька Шатова стояла вся бледная, как восковая статуя, она прислонилась к дверному косяку и тяжело хватала губами воздух, словно не могла надышаться. Елизавета сидела подле маменьки и напоминала перепуганного лебедя: такая же грациозная, изящная, хрупкая. Она смотрела на меня взглядом, который я с трудом могла понять. То ли настороженность, то ли презрение. Впрочем, и то и другое мне было безразлично. Но более всего меня волновал другой человек. — Здравствуй, Анна. Николай. Мой брат. Моя тень. Или я его? Трудно сказать. Мы появились на этот свет вместе, и после этого каждый встречный не забывал упомянуть, как мы похожи. Пальцы невольно сжали подол платья, когда он взглянул на меня. Эти ясные, холодные глаза, полные скуки. Их я видела каждый раз, когда смотрела на собственное отражение. Правая щека его была красной, словно от удара. Кто посмел? Только я хотела к нему обратиться, спросить, помнит ли он меня, умолять взглянуть, как вдруг раздался громкий голос откуда-то из угла. Тот, кого я даже не заметила до тех пор, пока он не заговорил. — Анна Всеволодовна! Какой неожиданный, но несомненно приятный сюрприз! Я обернулась. Молодой человек со светлыми волосами в клетчатом костюме, идеально пошитом, схватил мою руку и, не спрашивая разрешения, поцеловал. Я улыбнулась холодно и подчеркнуто вежливо. Внутри меня что-то невольно сжалось. Что-то было не так. — Нет, ну вы гляньте! Вылитый Николай! Аж жутко от такого сходства. Скажите, вы случайно бабочками не увлекаетесь? — А вы... — Петр Степанович Верховенский, к вашим услугам! — Улыбнулся незнакомец самой очаровательной улыбкой на свете. Мать поджала губы, но промолчала. При посторонних она не любила скандалить. Пётр Степанович ещё держал мою руку. Слишком долго. Я мягко, но решительно высвободила пальцы. — Бабочками? — переспросила я, не меняя выражения лица. — Извольте. Мне не нужно коллекционировать что-то , чтобы почувствовать себя значимой. Николай усмехнулся. Верховенский улыбнулся ещё шире. — Знаете, все мы немного.... коллекционеры. Только вот предмет интереса у нас разный. Так что, чем планируете заняться в этом замечательном городе? — Ещё не решила, — ответила я, не сводя глаз с брата. — А что, есть предложения? — О, я уверен, в нашем городе вы найдёте много интересного! — воскликнул он. Мать кашлянула. — Пётр Степанович, вы забываетесь. Анна только с дороги. — Простите, Варвара Петровна! — он прижал руку к сердцу с театральным раскаянием. — Ваша дочь так похожа на вашего сына, что я на секунду забыл, с кем говорю. Он снова посмотрел на меня. Улыбка исчезла. На секунду его лицо стало совершенно серьёзным. — С возвращением, Анна Всеволодовна, — сказал он совсем другим тоном. — Мы вас заждались. Я не успела ответить. Брат вдруг, не говоря ни слова, подошёл к Елизавете и галантно протянул ей свою ладонь. Та подняла на него свои большие бездонные глаза. — Елизавета Николаевна, вам не хорошо? Позвольте проводить вас. Ваш жених, должно быть, волнуется. Лиза поджала губы при слове "жених". Но руку всё же вложила в ладонь Николая, послушно, как заводная кукла. Он осторожно обхватил её пальцы. Дашенька Шатова дёрнулась в странно судороге, отвернулась и вышла из комнаты. Я смотрела им вслед. Николай не обернулся. Конечно. Зачем ему оборачиваться? Он получил то, зачем пришёл. Внимание, чужую боль, возможность сделать кому-то плохо. Лизу трясло. Я заметила это по её плечам, по тому, как она сжалась, когда он коснулся её локтя. Мне не должно быть до этого дела. Но почему же так больно смотреть? Я осталась стоять посреди гостиной, чувствуя, как тишина сгущается вокруг, словно утренний туман над прудом. Мать смотрела на дверь, за которой скрылись Николай и Лиза, и в её взгляде читалось что-то, чего я не могла разобрать. То ли одобрение, то ли усталость. С Верховенским она явно не знала, что делать, а он, пользуясь её замешательством, продолжал разглядывать меня так, словно я была редким экземпляром в его коллекции. — Что ж, — я нарушила молчание первой, потому что молчать дольше было уже невыносимо. — Я, пожалуй, пойду. Комната, надеюсь, та же? — Да. И приведи себя в порядок. Выглядишь так, будто неделю не спала. — Я в полном порядке, маменька. — Это не обсуждается, — отрезала она. — И платье ваше… верх неприличия. Я опустила взгляд на своё дорожное платье. Тёмно-синее, без единой ленты, без единого украшения. Оно было идеально чисто. Оно было идеально сшито. Оно было идеально. Я была идеальна. «Она ищет, к чему придраться. Как всегда». — Как скажете, маменька, — я сделала шаг к двери, затем обернулась. — До ужина. Я вышла в коридор, не оглядываясь. Я вышла в коридор, унося на себе десяток невысказанных вопросов. — Анна, — голос матери догнал меня уже на полпути. Я замерла, не оборачиваясь. — Что вас на самом деле привело? — Зачем вы спрашиваете, маменька, — тихо ответила я, — если всё равно не поверите? Она промолчала. Комната моя была той же, что и в детстве — высокие потолки, тяжёлые портьеры, запах лаванды и пыли. Кто-то зажёг свечи. На столе стоял чайник с уже остывшим чаем и тарелка с печеньем, которое никто не будет есть. Я сбросила перчатки на туалетный столик, швырнула шляпку в кресло и подошла к окну. Сад. Всё тот же сад, где мы бегали детьми. Где Николай смеялся каждый раз, когда я нелепо падала. Где Шатов читал мне свои любимые книги вслух, а я смотрела не на страницы, а на его губы. «Ты слишком похожа на него». Я закрыла глаза. В дверь постучали . Тихо, неуверенно, как будто тот, кто стоял за дверью, сам не знал, хочет ли он входить. — Да, — сказала я, уже зная, кого увижу. Дашенька Шатова вошла, неслышно ступая, и остановилась у порога, теребя край передника. — Извините, Анна Всеволодовна, я не помешаю? — Ты уже помешала, — я усмехнулась, показывая, что это шутка. — Но оставайся. Всё равно делать нечего, кроме как вспоминать прошлое. Даша покраснела. Она всегда краснела, когда я говорила что-то двусмысленное. Милая, тихая Даша. Преданная. Любящая без надежды. Может быть, мы с ней были похожи больше, чем я хотела признать. — Вы... вы видели Ивана Павловича? — спросила она, не поднимая глаз. — Видела, — я отвернулась к окну, чтобы она не увидела моего лица. — Он врезался в меня в коридоре. Извинился. И убежал. — Он... он не хотел. Он просто... — Я знаю, что он не хотел, Даша, — перебила я, может быть, резче, чем следовало. — Он никогда ничего не хотел. Особенно того, что касается меня. Даша замолчала. А я вдруг почувствовала, что если сейчас она скажет ещё что-то про Шатова, я не выдержу. Сорвусь. Раскричусь. Расплачусь. А плакать при Даше? Нет. Ни за что. — Это он ударил моего брата? Дашенька поджала губы и потупила взгляд, словно это она влепила пощечину. Я тяжело вздохнула. — Ты можешь идти, — сказала я мягче. — Я хочу побыть одна. Даша кивнула, сделала шаг к двери, но на пороге замерла. — Анна Всеволодовна... — Что? — Будьте осторожны. С Петром Степановичем. Он... он не тот, кем кажется. Я усмехнулась, но усмешка получилась кривой. — А кто в этом доме тот, кем кажется, Даша? Ты? Я? Шатов? Мы все носим маски. Вопрос только в том, кто первый снимет. Даша вышла. Я осталась одна. Опять одна. В комнате пахло лавандой и пылью. Свечи догорали, оплывая воском. Сад за окном потемнел окончательно. Теперь это была не серая мгла, а чёрная, густая тьма, в которой тонули яблони, дорожки, скамейка под старой липой. Скворешники. Дом, который никогда не был домом. Я подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение, внимательно и настороженно. Чужие глаза, чужой рот, чужая пустота в глубине зрачков. Пальцы сами потянулись к щеке. К той самой линии скулы, которой я так похожа на брата. Интересно, сколько ещё людей умрёт, прежде чем я снова почувствую себя живой? Ответа не было. Была только тишина. Та самая, которую я искала всю жизнь. И ради которой, возможно, сюда вернулась. И шаги в коридоре. Снова. И тут раздался стук. Три раза. Не дожидаясь ответа, незваный гость отворил дверь. Я не обернулась. — Прошу прощения за крайне поздний визит! Разрешите? Усмешка тронула губы. Я не обернулась. — А вы невероятно бестактны, господин Верховенский.