Just Pretend. Faith

Вашингтон встретил её стерильной белизной и запахом дорогих антисептиков. Это не был Нью-Йорк с его грязным метро и влажным воздухом. Здесь, в закрытом медицинском центре Министерства, царила тишина, которая сдавливала уши сильнее криков жертв Машиниста. Сакура медленно разомкнула веки. Потолок был слишком высоким. В глазах плыло, и мир казался размытым акварельным пятном. Сначала пришло осознание пустоты — звенящего, абсолютного вакуума внутри. Ни чувств, ни мыслей, ни того золотистого света, к которому она так отчаянно рвалась. А затем пришла боль. Она вспыхнула в левом бедре, как взрыв сверхновой. Казалось, кто-то вогнал раскаленный стальной штырь прямо в кость и медленно проворачивает его, дробя остатки сустава. Боль была пульсирующей, живой, хищной. Она захлестнула Сакуру, вышибая остатки воздуха из легких. К горлу подступила тошнота. Хотелось кричать, сорвать голос, биться головой о металлические перила кровати, лишь бы прекратить эту агонию. Но тело было парализовано, тяжелое, как свинец. С губ сорвался только слабый, животный хрип. — Проснулась, — голос разрезал тишину, как скальпель. Она с трудом повернула голову, преодолевая сопротивление затекших мышц. Саске сидел в кресле у окна. Свет раннего солнца Вашингтона падал на него, очерчивая идеальный, словно высеченный из мрамора профиль. Он выглядел безупречно — темно-серый костюм, белоснежная рубашка, ни единой лишней складки. Но в его глазах, когда он повернулся к ней, не было того тепла, которое она помнила... оттуда. Там был лед. — Где... где я? — её голос был похож на шелест сухой листвы. Глотать было больно, горло саднило. — Где Темари? — Темари в Нью-Йорке. Ты во Вашингтоне, Сакура. Под моим наблюдением, — он встал и подошел к кровати. Его шаги были бесшумными, хищными. — Официально ты — свидетель по программе защиты. Неофициально — ты пациентка с тяжелой зависимостью, чье дело я закрыл своей подписью. Сакура попыталась приподняться, движимая остатками инстинкта самосовобождения, но адская вспышка в бедре заставила её рухнуть обратно на подушки. Слезы непроизвольно брызнули из глаз. Она смотрела на него сквозь пелену, и в её взгляде смешались ужас, боль и бессильная ярость. — Ты забрал меня... — прохрипела она, задыхаясь от боли. — Ты забрал мой жетон. Мою жизнь. Зачем, Саске? Почему ты не дал мне просто уйти? Туда... к нему... Саске наклонился к ней. Так близко, что она снова почувствовала этот запах — запах реальности, холодный, циничный, пахнущий дорогим парфюмом и металлом. Его лицо было бесстрастным, но в глубине зрачков пульсировало что-то темное, опасное. Он ненавидел видеть её такой — слабой, сломленной, зависящей от дряни. И эта ненависть была оборотной стороной той самой любви, которую он запер глубоко внутри пять лет назад и которую сейчас, глядя на её мучения, ему самому предстояло заново осознать. — Потому что в твоей «жизни» в Нью-Йорке оставалось только два пути: передозировка в камере или пуля от дилеров, — он выпрямился, методично застегивая пуговицу пиджака, восстанавливая свою броню. — Здесь ты научишься жить заново. Без таблеток. Без лжи. И без иллюзий о том, что мы — семья. Тот Саске, которого ты видела, умер вместе с твоей карьерой. Сакура зажмурилась, пытаясь вызвать образ того, другого Саске. Но боль в бедре была слишком реальной, слишком сильной. Она заслоняла собой всё. Иллюзия рушилась. Вместо нежного возлюбленного перед ней стоял этот холодный мужчина, который стал её спасителем и тюремщиком одновременно. — Просто притворись, что ты мне благодарна, Харуно, — бросил он уже у дверей, не оборачиваясь. — Это облегчит твою реабилитацию. И мою работу. Дверь закрылась с сухим, окончательным щелчком. Сакура осталась одна в стерильной тишине. Боль в бедре продолжала терзать её тело, а в душе разрасталась леденящая пустота. Она посмотрела на свои дрожащие руки и поняла: война с Машинистом была лишь разминкой. Настоящая война — за право быть собой, за право чувствовать что-то, кроме боли и ломки, — начинается прямо сейчас. И её главным врагом в этой войне будет человек, которого она боготворила во сне и ненавидела наяву. Вот пересмотренная версия второй главы, учитывающая новые детали: ранение семь месяцев назад в Нью-Йорке и полугодовую зависимость от оксикодона. Стены палаты давили на Сакуру своей безупречной белизной. Боль не уходила — она пульсировала, подчиняя себе каждый удар сердца. Левое бедро горело, словно в кость ввернули ржавый саморез и медленно прокручивали его, разрывая нервные окончания. Скуля от напряжения, Сакура попыталась сесть. Каждое микродвижение отзывалось вспышкой перед глазами. Семь месяцев назад, во время той кошмарной перестрелки в Бруклине, мир превратился в грохот и свинец. Саске тогда не было рядом — он строил свою империю в Вашингтоне, пока она захлебывалась кровью на грязном асфальте. После поспешной операции она не нашла ничего лучше, как заглушить ад в ноге первой таблеткой оксикодона. Шесть месяцев... день за днем, она превращала свою кровь в яд, лишь бы не чувствовать, как крошится кость. Она медленно спустила ноги с кровати, вцепившись пальцами в край матраса так, что костяшки побелели. Дрожащей ладонью она начала массировать бедро, пытаясь разогнать этот застоявшийся, ядовитый огонь, но касания лишь усиливали агонию. Без привычной дозы, которая полгода была её единственным спасением, боль стала абсолютной. — Прошу... пожалуйста... — прохрипела она в пустоту. От этой боли немела вся левая сторона тела, пальцы ног стали чужими, а поясницу сковало железным обручем. Она чувствовала себя сломанной куклой. Сакура не выдержала и рухнула обратно на подушки. Тело свернулось калачиком, зубы впились в край простыни, чтобы сдержать вопль, но из горла вырвался лишь надрывный, захлебывающийся плач. Она плакала вслух, навзрыд, понимая, что в этой стерильной крепости Вашингтона нет «окси», который мог бы её спасти. В это же время в кабинете на верхнем этаже Саске Учиха изучал медицинскую карту, которая больше напоминала отчет о крушении самолета. Перед ним сидел главный врач центра. — Прогнозы неутешительные, инспектор, — врач постучал ручкой по снимку. — Семь месяцев назад в Нью-Йорке её бедро буквально раздробили. Операция была проведена катастрофически: кость собрали в спешке, осколки задели нервное сплетение. Она должна была лежать в реабилитационном центре, а не бегать за преступниками. Саске не шелохнулся, но его челюсть сжалась. Он знал, что она была ранена, но отчеты, которые доходили до него в Вашингтон, были сухими и краткими. «Капитан Харуно вернулась в строй». О том, какой ценой — ни слова. — Чтобы заглушить такую боль, она сидела на оксикодоне полгода. Ежедневно. Это чудовищные дозы, — продолжал врач. — Сейчас у неё не просто ломка, у неё физический отказ систем. Сильное истощение, анемия. Репродуктивная система в глубоком угнетении — из-за химии и стресса цикла нет уже несколько месяцев. Организм Сакуры Харуно сейчас работает в режиме жесткого энергосбережения. Она не живет, инспектор. Она распадается на части. Саске закрыл папку. Пять лет разлуки. Он думал, что она стала холодной и самодостаточной, а она всё это время медленно гнила заживо под прицелом камер ФБР, глотая таблетки, чтобы просто сделать шаг. — Исправьте это, — произнес Саске. Его голос был тихим, но в нем слышалась сталь. — Соберите лучших хирургов. Если нужно ломать кость заново и чистить нерв — ломайте. Но она должна снова ходить без боли. — Инспектор, реабилитация без наркотических обезболивающих будет адом. Она может не выдержать болевого шока. Саске встал, глядя в окно на серый Капитолий. — Она была в аду семь месяцев. Теперь я хочу, чтобы она вернулась домой. Даже если по дороге она будет меня ненавидеть. Он вышел из кабинета, а в голове стучала одна мысль: он украл её у смерти в последнюю секунду. И теперь Саске не знал, что страшнее — её ярость или то, что он позволил ей провести эти полгода в одиночестве, сходя с ума от боли в чужом городе. Нью Йорк Нью-Йорк задыхался под проливным дождём. В пентхаусе на Верхнем Ист-Сайде, принадлежащем Хидану, атмосфера была более гнетущей, чем грозовое небо снаружи. В воздухе висел запах дорогого табака, виски и неконтролируемой ярости. Хидан — один из самых скандальных и успешных адвокатов города — «рвал и метал». Он швырнул хрустальный стакан в стену прямо над головой Сасори, но тот даже не вздрогнул. — Как это, блять, понимать?! — взревел Хидан, лихорадочно набирая чей-то номер на телефоне. — Её увольняют, забирают жетон, и она испаряется прямо из здания Федерал-Плаза? У меня на руках был план её защиты! Я бы размазал этот дисциплинарный комитет по стенке! Хидан не был в восторге от её зависимости. Последние недели он буквально умолял Сакуру остановиться, видя, как «окси» превращает её в бледную тень. Но когда она ночами кричала от боли, впиваясь ногтями в подушки и умоляя о пощаде, единственное, что он мог сделать — это достать ей самый качественный препарат. Чтобы она просто замолчала. Чтобы она просто не страдала. Это был его личный круг ада: он ненавидел эти таблетки, но ненавидел её боль еще сильнее. Темари сидела на диване, обхватив себя руками. Её трясло. — Нам уже назначили нового начальника, Хидан, — глухо произнесла она. — Какой-то выскочка из штаба. Это просто издевательство. Сакура была лучшей в своём деле. Весь отдел на ней держался, она чувствовала след маньяка кожей... А теперь её выкинули, как мусор. — Она была мертвой, Хидан, — глухо произнесла Темари. — Я трогала её кожу. Она была как мрамор. Её увезли на вертолёте. Этот... Учиха. Он не дал никому подойти. Хидан резко замер посреди комнаты, его глаза сузились. — Учиха? Тот самый золотой мальчик из Министерства юстиции? Какого хрена ревизор такого уровня лично сопровождает «павшего» капитана? — Никто не знает, — подал голос Сасори, методично просматривая данные в своём ноутбуке. — Я взломал логи вылетов. Вертолёт не приземлялся ни в одной больнице Нью-Йорка. Он ушёл в воздушное пространство Вашингтона и пропал с радаров гражданских служб. Сакуру не просто увезли — её стерли. Из базы ФБР исчезло её личное дело. Её «уволили задним числом» по состоянию здоровья. Он был с Сакурой три года. Он считал её своей собственностью, своим самым сложным и прекрасным трофеем, который он пытался починить, но боялся сломать еще сильнее. — Он её похитил, — процедил Хидан, и в его голосе прозвучала опасная, фанатичная нотка. — Этот столичный ублюдок решил, что может просто забрать мою женщину, потому что у него на пиджаке значок покруче? Пока я искал способ её вылечить, он просто её украл. Адвокат швырнул телефон на стол и повернулся к Сасори. — Поднимай всех. Даркнет, информаторов, продажных копов в округе Колумбия. Мне плевать, сколько миллионов это будет стоить. Если Сакура Харуно жива, она вернётся в этот дом. А если этот Учиха её тронул... я превращу его жизнь в судебный и личный ад. Хидан подошёл к окну, глядя на огни города. Он не собирался её отпускать. — Ты думаешь, ты спас её, Учиха? — прошептал Хидан, прижимая ладонь к холодному стеклу. — Ты просто не знаешь, на что я готов ради того, что принадлежит мне. И поверь, я знаю, какая доза ей нужна, чтобы она снова захотела вернуться ко мне, а не сидеть в твоем стерильном Вашингтоне. В ту ночь в Нью-Йорке началась охота. Двое мужчин, один — облеченный абсолютной законной властью, другой — владеющий теневыми рычагами и манипуляциями, начали войну за женщину, которая в этот момент просто хотела, чтобы боль в её бедре наконец прекратилась. Стерильный поднос с едой стоял на тумбочке уже час. Запах куриного бульона и свежих овощей, который должен был возвращать к жизни, вызывал у Сакуры лишь приступы дурноты. Кусок в горло не лез — горло само сжалось в тугой узел, не пропуская даже воздух. Сакура сжалась в позу эмбриона, подтянув здоровое колено к груди, в то время как левая нога лежала безжизненным, раскаленным бревном. Она плакала. Сначала тихо, а потом начала стонать — низко, надрывно. Ей казалось, что если она будет издавать звуки, боль будет выходить наружу вместе с этим стоном, выливаться из неё короткими толчками. Она металась по кровати каждую секунду, не зная, куда деть своё тело. Черная майка и свободные больничные штаны уже стали липкими, насквозь пропитанными холодным, токсичным потом. Глаза пекло от бесконечных слез, они покраснели и опухли, превращая лицо в маску страдания. — Мисс Харуно, пожалуйста, хотя бы несколько ложек, — в третий раз за утро вкрадчиво шептала медсестра, пытаясь подойти ближе. — Вам нужны силы для восстановления. — Уйдите... — выдохнула Сакура, впиваясь пальцами в простыни. — Просто... уйдите. Ей казалось, что болит всё: не только раздробленная кость, но и сами мышцы, и даже кожа. Малейшее прикосновение ткани одеяла к ноге ощущалось как удар молотом. Она судорожно скидывала его, и тогда тело тут же покрывалось липкой испариной от сквозняка, но через минуту она снова тянулась за краем пледа, пытаясь спрятаться от самой себя. В моменты, когда боль на секунду отступала под тяжестью изнеможения, она закрывала глаза. И тогда приходила та картинка из Куантико. Совсем другая реальность. Она видела залитую солнцем спальню, чувствовала тяжелое тепло его тела рядом. Саске просыпался, его голос был хриплым, глубоким, сонным — тем самым голосом, который она готова была слушать вечно. В том сне она медленно обводила пальцами татуировку черного пламени на его плече, замирая от восторга, просто потому что могла касаться его кожи, чувствовать его пульс под своей ладонью. Но стоило ей открыть глаза, как видение рассыпалось пеплом. Саске ушел. Тот Саске, из её грез, остался там — за чертой комы, в которую она больше не могла войти. А этот, настоящий, запер её здесь, в мире, где существовала только агония и белые стены. Она снова свернулась, закусив губу до крови, и завыла в подушку. Она была заперта в самом страшном из всех сценариев: её рай оказался ложью, а её реальность — бесконечной, выжигающей всё живое пыткой. Стеклянные стены офиса в здании Министерства юстиции выходили на Капитолий, но Саске не смотрел в окно. Перед ним на столе лежал планшет с прямой трансляцией показателей из медицинского центра. Красные графики пульса и давления Сакуры дергались, как кардиограмма агонии. В дверь негромко постучали. Вошел начальник службы охраны центра, держа в руках бумажный отчет. Он выглядел заметно побледневшим. — Инспектор Учиха... У нас проблемы с пациенткой Харуно. Саске поднял на него холодный, немигающий взгляд. — Докладывайте. — Прошло восемь часов. Восемь часов непрерывного кризиса, — голос офицера дрогнул. — Она не прикоснулась к еде. Каждые пятнадцать минут медсестры пытаются зайти, но она в состоянии острого психомоторного возбуждения. Она не просто плачет, инспектор. Она воет. Стоны слышны даже через закрытые двери. Саске медленно сжал кулак, чувствуя, как кожа на костяшках натягивается до белизны. Восемь часов. Четыреста восемьдесят минут чистой, неразбавленной боли, которую он сам ей прописал, запретив любые наркотические анальгетики. — Она мечется по кровати, срывает капельницы с физраствором. Пот льет градом, её трясет от озноба. Врачи говорят, что болевой порог превышен в несколько раз. Если мы не дадим ей хотя бы седативное, её сердце может просто не выдержать такой нагрузки. Это уже не реабилитация, это пытка. — Ей давали ненаркотические обезболивающие? — голос Саске был тихим, но в нем вибрировала опасная сталь. — Они не работают, господин инспектор. После полугода на оксикодоне её рецепторы просто не реагируют на обычные препараты. Она чувствует всё. Каждое движение, каждый вдох... Она умоляет врачей убить её. В кабинете повисла тяжелая, удушливая тишина. Саске смотрел на отчет, где сухими цифрами было описано, как женщина, которую он любил пять лет, сейчас разрывает свои легкие криком в стерильной камере. Восемь часов назад он думал, что поступает правильно. Он думал, что спасает её. Но теперь он видел перед собой лишь руины. — Она звала кого-то? — внезапно спросил он. Офицер замялся, листая записи. — В основном бессвязный бред. Но... она постоянно шепчет одно и то же имя. «Саске». Учиха закрыл глаза. Внутри него что-то рухнуло. Она звала его — того фантома из своих снов, того мужчину с татуировкой пламени, который обещал ей защиту. Она не знала, что человек, чье имя она повторяет в агонии, и есть тот, кто заставил её проходить через этот ад. Саске резко поднялся, подхватывая пиджак со спинки кресла. — Подготовьте машину. Я еду в центр. — Но у вас через полчаса совещание в Сенате... — Отмените всё, — отрезал Саске, уже выходя из кабинета. — Если она умрет от болевого шока, мне не перед кем будет отчитываться. Он шел по коридорам Министерства, и каждый его шаг отдавался эхом. Пять лет он копил в себе холод, пять лет он учился не чувствовать. Но восемь часов её плача, переданные через сухие строчки отчета, разрушили его броню. Он ехал туда не как инспектор. Он ехал как человек, который осознал, что его любовь стала для неё самым страшным наказанием. Дорога до медицинского центра превратилась для Саске в размытую полосу огней и тревоги. В его голове, вопреки здравому смыслу, всплывали обрывки их прошлого. Куантико. Пять лет назад. Тот самый рассвет в маленькой квартире неподалеку от учебного центра. Воздух тогда был пропитан запахом кофе и озона перед грозой. Она спала, уткнувшись носом в его плечо, а он смотрел на неё и впервые в жизни чувствовал, что закон и кодекс — это лишь бумага, а вот это тепло под рукой — единственная истина. Он вспомнил, как она тогда, ещё совсем юная, но уже невероятно сильная, обвела пальцем контур татуировки на его предплечье и прошептала: «Это пламя никогда не погаснет, Саске. Я всегда найду к нему дорогу». Сейчас она искала эту дорогу через ад. Саске вошёл в блок интенсивной терапии. Стерильный коридор встретил его приглушенными звуками приборов, но за дверью её палаты стоял другой звук. Тонкий, надрывный скулёж, от которого волосы на затылке зашевелились. Он толкнул дверь. В нос ударил запах пота, слёз и безнадёжности. Сакура не отреагировала на вошедшего. Она лежала в позе эмбриона, вжавшись в матрас так, будто пыталась слиться с ним. Её тело — когда-то гибкое и тренированное — сейчас напоминало натянутую до предела струну, которая вот-вот лопнет. Её трясло в мелкой, непрекращающейся лихорадке. Мокрая от пота майка облепила лопатки, которые выпирали слишком остро, пугающе. — Болит... — этот шёпот был тише дыхания, но в тишине палаты он прозвучал как набат. — Болит... болииииит... Она снова зашлась в беззвучном рыдании. У неё уже не было сил кричать. Слёзы просто катились по воспаленным щекам, оставляя мокрые дорожки на подушке. Её пальцы судорожно скребли простыню, совершая бессмысленные, повторяющиеся движения — она пыталась нащупать ту самую татуировку, тот самый якорь из прошлого, за который цеплялось её угасающее сознание. Для неё сейчас не было ни Вашингтона, ни инспектора Учихи. Она была там, в Куантико, в том утре, которое стало её единственным спасением от невыносимой реальности. Она держалась за образ Саске, который улыбался ей, пока настоящий Саске стоял в двух шагах и чувствовал, как внутри него заживо сгорает всё то, что он считал самоконтролем. — Сакура... — голос Саске дрогнул. Он подошёл к кровати и увидел, как её веки дрожат. Она была здесь и одновременно бесконечно далеко. Левое бедро снова свело судорогой, и она вскрикнула, резко выдохнув воздух, её тело выгнулось дугой от невыносимого импульса боли. — Сделай... что-нибудь... — прохрипела она, не открывая глаз, обращаясь к пустоте, к Богу, к своему внутреннему призраку. — Саске, пожалуйста... забери это... Она звала его, умоляла его, не понимая, что он рядом. Её боль была настолько плотной, что стала осязаемой — Саске казалось, что он сам чувствует, как скрежещет кость в её бедре. Пять лет разлуки, годы холодной войны и взаимных обид — всё это рухнуло под тяжестью одного маленького «пожалуйста». Саске опустился на край кровати. Его рука, обычно твердая и уверенная, замерла в сантиметре от её плеча. Он боялся, что его прикосновение причинит ей ещё больше боли, но тишина её отчаяния была страшнее. — Я здесь, Сакура, — выдохнул он, накрывая её ладонь своей. — Я здесь. Она не узнала его голоса. Она лишь сильнее сжала его пальцы, принимая их за часть своего предсмертного сна, и снова зарыдала, утыкаясь лицом в его ладонь, которая стала для неё единственной точкой опоры в океане агонии. Саске сидел на самом краю кровати, ощущая, как её пальцы впиваются в его ладонь с невероятной, почти неестественной силой. Это была хватка утопающего, для которого его рука стала единственным обломком посреди ледяного океана. Сакура не видела его — её расширенные зрачки смотрели сквозь него, в ту пустоту, где боль превращалась в ослепляющий белый шум. — Сакура... — позвал он тихо, и его голос, обычно твердый как сталь, сейчас вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Сакура, посмотри на меня. Она не ответила. Её лишь снова выгнуло от судороги в бедре, и из горла вырвался хриплый, изломанный стон. Саске резко обернулся к вошедшей медсестре. — Увеличьте дозировку ненаркотического анальгетика. Максимально допустимую норму. Сейчас же, — приказал он. — Но, инспектор, это может дать нагрузку на почки, учитывая её истощение... — начала было медсестра, но наткнулась на взгляд Учихи и осеклась. — Делайте. Я беру ответственность на себя. И поставьте ей комплекс витаминов и аминокислот. Организм сдается. — Мы пытались, сэр, — оправдывалась женщина, дрожащими руками готовя систему. — Она не лежит спокойно. Она металась последние восемь часов так, что иглы вылетают из вен, мы боимся повредить сосуды. Мы не можем зафиксировать руку. Саске ничего не ответил. Он просто передвинулся ближе и перехватил её предплечье. Его ладонь, теплая и надежная, полностью обхватила её тонкое, липкое от пота запястье, прижимая его к матрасу. Это не было насилием — это была фиксация, лишенная жестокости, но полная решимости. — Теперь ставьте, — бросил он через плечо. Когда игла вошла под кожу, Сакура вскрикнула — этот звук, полный первобытного ужаса, ударил Саске прямо в сердце. Она попыталась вырваться, дернуться, уйти от нового источника боли, но он держал крепко. Он чувствовал каждую её дрожь, каждый спазм, передающийся через кожу. — Тише... тише, Сакура. Я держу тебя. Я не отпущу. Она замерла на мгновение, услышав его голос. Её взгляд на секунду сфокусировался на его лице — грязном от усталости, непривычно живом в этом стерильном аду. Она всё еще не до конца понимала, где сон, а где реальность, но её пальцы снова судорожно сжались на его руке. Для неё сейчас не существовало лекарств в капельнице — для неё существовало только это прикосновение. Она цеплялась за его руку так, будто от этого зависела работа её сердца. Постепенно, под воздействием препаратов, её дыхание стало чуть менее рваным. Агония не ушла, но её острые края начали слегка притупляться. Сакура обессиленно уронила голову на подушку, продолжая немигающим, полным слез взглядом смотреть на Саске. Она не знала, ненавидит ли она его за то, что он лишил её легкого забытья, или благодарит за то, что он единственный, кто не побоялся войти в её личный ад и разделить его с ней. Саске не уходил. Он продолжал держать её за руку, игнорируя онемение в собственных пальцах. В этой стерильной палате Вашингтона, под мерное пиканье приборов, инспектор Учиха осознал: он может построить сотни тюрем и вынести тысячи приговоров, но он никогда не сможет освободиться от этой женщины, чья боль стала его собственной. Сакура медленно, с трудом разомкнула веки. Ресницы слиплись от соли, а взгляд был мутным, подернутым пеленой изнеможения. Она долго всматривалась в лицо мужчины, сидящего перед ней, словно пыталась пробиться сквозь плотный слой тумана. — Ты... настоящий? — её голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип. В этом вопросе было столько надежды и одновременно такого глубокого страха, что у Саске на мгновение перехватило дыхание. Он не ответил сразу — просто чуть сильнее сжал её холодные пальцы, давая почувствовать тепло своего пульса. Но боль не дала ей времени на осознание. Новый импульс, похожий на удар током, прошил бедро. Забыв о том, что Саске смотрит, забыв о гордости и о том, кто он такой, Сакура инстинктивно потянулась к ноге. Она сделала то, что стало её единственным ритуалом за последние полгода: с силой вонзила пальцы в самую болезненную точку на бедре, там, где под кожей скрывался неправильно сросшийся костный затор. Она пыталась размассировать эту боль, вдавить её обратно, уничтожить физическим давлением. Её пальцы дрожали, впиваясь в тонкую ткань больничных штанов, но агония никуда не уходила — она лишь дразнила её, становясь острее. Сакура несколько секунд смотрела на свою руку, тщетно пытающуюся исправить то, что было разрушено месяцы назад, и внезапно силы покинули её. Рука обессиленно упала на матрас. Новая волна боли накрыла её с головой. Сакура инстинктивно рванулась, желая снова свернуться в позу эмбриона, спрятаться в этой тесноте, но не смогла — Саске всё еще крепко держал её правую руку, фиксируя капельницу. Она оказалась пригвождена к этой постели, к этой реальности, к этой пытке. — А-а-ах... — вырвался из неё ломаный звук, полный отчаяния. Свободной рукой она до боли в суставах вцепилась в простыню, сминая её в кулаке. Ткань жалобно затрещала. Сакура снова зарыдала — негромко, но надрывно, откидывая голову на подушки. Слёзы текли по вискам, затекая в уши, а она просто смотрела в потолок, чувствуя, как её тело распадается на атомы под тяжестью Вашингтонского неба. — Ты настоящий... — прошептала она сквозь плач, зажмуриваясь. — Значит, это правда. Это не сон. Ты действительно здесь... и мне действительно так больно. Саске смотрел на неё, и в этот момент он ненавидел себя больше, чем всех преступников, которых когда-либо ловил. Он видел её борьбу, видел это механическое, полное безнадеги движение руки к бедру, и понимал: она жила в этом аду в одиночестве семь месяцев. И самое страшное — он был тем, кто заставлял её оставаться в этом сознании сейчас, лишая возможности уснуть и забыться. Он перехватил её вторую руку, ту, что терзала простыню, и прижал обе её ладони к своей груди, заставляя её чувствовать мерный, тяжелый стук своего сердца. — Смотри на меня, Сакура. Дыши со мной. Не уходи в боль, — его голос был низким и властным, единственной твердью в её рушащемся мире. — Я здесь. Я не дам тебе сломаться. Но Сакура уже не слышала слов. Она просто рыдала, прижимаясь лбом к его рукам, понимая, что её «якорь» из Куантико наконец-то стал реальностью, но эта реальность оказалась намного более жестокой, чем любой из её кошмаров. Дверь в палату тихо скользнула в сторону, пропуская главного врача. Он остановился в нескольких шагах от кровати, хмуро наблюдая за тем, как инспектор Учиха, словно живой замок, удерживает руки Сакуры. Она продолжала метаться, её тело вздрагивало от фантомных импульсов, а пальцы судорожно скребли ладони Саске, пытаясь вырваться к источнику боли в бедре. — Инспектор, — негромко позвал врач, жестом приглашая Саске к разговору. — Есть результаты расширенного анализа крови. Ситуация критическая. Саске не отпустил рук Сакуры. Он лишь слегка повернул голову, не сводя глаз с её бледного, залитого потом лица. — Говорите здесь. — Хорошо. Мы провели ревизию снимков. Единственный способ прекратить эту агонию — повторная операция. Нам нужно заново сломать бедро, вычистить некротизированные ткани и освободить защемленный нерв. Но... — врач замялся, глядя на показатели мониторов. — Тело не готово. Она критически «перекачана» оксикодоном. За эти шесть месяцев её рецепторы и печень подверглись такой нагрузке, что любой глубокий наркоз сейчас — это смертный приговор. Сакура вскрикнула, резко дернувшись всем телом. Саске пришлось навалиться на её предплечья всем своим весом, чтобы игла новой капельницы не вырвала вену. — Спинальная анестезия? — процедил Саске сквозь зубы. — Риск паралича при такой деформации позвонков — восемьдесят процентов, — врач покачал головой. — Нам нужно время. Организм должен очиститься от остатков опиатов хотя бы на сорок процентов. Если она продержится неделю «чистой», шансы на успех операции вырастут. Но эта неделя... — он посмотрел на измученную женщину, — она будет для неё адом. Её печень и так на грани отказа, мы не можем давать даже сильные седативные. Саске чувствовал, как Сакура под ним затихает от истощения, только чтобы через секунду снова зайтись в судороге. Дилемма была чудовищной: оставить её в этой боли на семь дней, рискуя её рассудком, или рискнуть операцией сейчас и потерять её на операционном столе. — Значит, неделя, — голос Саске был сухим, как пепел. — Инспектор, она может не выдержать болевого шока. Вы слышите её? Она уже не понимает, где находится. Саске посмотрел на Сакуру. Её глаза были открыты, но взгляд блуждал где-то в подсознании. Она снова начала шептать, кусая губы до крови. — Неделя, — повторил Саске, и в этом слове была вся его невыносимая жестокость и такая же невыносимая любовь. — Я сам буду её держать. Все семь дней. Готовьте операционную на следующую пятницу. Врач кивнул и вышел, оставив их в тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием Сакуры. Она вдруг затихла и посмотрела прямо на Саске. На секунду в её глазах промелькнула пугающая ясность. — Ты... слышал его? — прохрипела она. — Еще неделю? Саске... убей меня. Пожалуйста. Если ты правда здесь... просто нажми на подушку. Саске почувствовал, как внутри него что-то окончательно раскололось. Он прижал её руки к своей груди и наклонился к самому её уху, накрывая её своим теплом. — Нет, Сакура. Ты будешь жить. Даже если ты проклянешь меня за каждый этот день. Он держал её, пока новый приступ боли не заставил её тело выгнуться дугой, и в этой стерильной камере Вашингтона начался отсчет самых длинных семи дней в их жизни. Когда Саске прижался к ней всем телом, пытаясь своим весом унять её дрожь, Сакура на мгновение замерла. Пространство палаты сузилось до этого болезненного, отчаянного контакта. Она вцепилась в его сорочку, сминая дорогую ткань побелевшими пальцами, и на секунду ей показалось, что воздух перестал давить на неё с такой силой. Но лихорадка не отпускала — она продолжала дрожать, и эта дрожь передавалась Саске, вибрируя в его собственных костях. — Не... уходи... — прошептала она, и её горячее, прерывистое дыхание обжигало его шею. Она боролась. Боролась с болью, с ним, с самой собой. Её сознание, измученное оксикодоновым голодом и агонией в бедре, рождало горькие, ядовитые мысли, которые копились в ней все эти пять лет. — Я знаю... я знаю, что я тебе противна, — её хрип перешел в сдавленный всхлип. — По-другому ты... ты бы не ушел тогда. Пять лет назад... Ты просто бросил меня гнить в этом Нью-Йорке... потому что я была для тебя недостаточно хороша... Саске застыл, не разжимая рук. Каждое её слово било точнее любой пули. Он хотел возразить, хотел сказать, что ушел, чтобы построить мир, в котором она будет в безопасности, но сейчас любые оправдания звучали бы как издевательство. Сакура вдруг затихла, её хватка на его сорочке стала почти судорожной. Она зажмурилась, и новая порция слез скатилась по её вискам. — Сейчас... просто подожди... дай мне хотя бы... пять минут, — она задыхалась, пытаясь поймать ртом воздух. — Пять минут... почувствовать, что ты здесь... а потом... прибей. Пожалуйста, Саске. Прибей меня сам, как больную собаку. Я больше... не вывезу... В этом шепоте была такая бездонная усталость, что Саске на мгновение зажмурился. Она просила о смерти как о высшем милосердии, и просила его — того, кто был причиной её жизни и её падения. — Ты не противна мне, Сакура, — выдохнул он ей в волосы, прижимая её голову к своему плечу. — Никогда не была. И я никуда не уйду. Ни через пять минут, ни через неделю. Он чувствовал, как её сердце колотится о его грудную клетку — быстрое, испуганное, израненное. Она была сломлена, истощена, она ненавидела его и нуждалась в нем одновременно. Саске понимал, что впереди у них семь дней этого чистилища, где он будет её единственной опорой, её тюремщиком и её персональным богом, у которого нет права на жалость. Сакура не ответила. Она просто продолжала цепляться за него, вдыхая его запах, который стал для неё единственным лекарством в мире, где больше не было обезболивающих. Пять минут тишины в объятиях палача — это было всё, что она могла себе позволить перед тем, как новая волна боли снова швырнет её на дно. Нью Йорк Нью-Йорк продолжал жить в своём бешеном ритме, не подозревая, что в его недрах три человека объявили войну целой системе. Пропажа Сакуры Харуно стала для штаб-квартиры ФБР на Федерал-Плаза «черной дырой» — её кабинет опечатали, а личное дело заблокировали так глубоко, будто его никогда не существовало. Темари просачивалась сквозь стерильные коридоры штаба, словно призрак. Она была в тихой ярости. Каждые полчаса она останавливалась у кофейного автомата, «случайно» подслушивая разговоры агентов из Вашингтона, которые оккупировали их этаж. Она «вынюхивала» любое упоминание об Учихе или экстренном медицинском борте. — Никто ничего не видел, — шепнула она Сасори, проходя мимо его стола и даже не глядя на него. — Будто её стерли из реальности. Сасори не поднимал головы от мониторов. Его пальцы летали по клавиатуре с пугающей скоростью. Он был единственным, кто понимал, насколько всё серьезно: логи вылетов вертолета не просто были удалены — они были зашифрованы протоколами уровня Агентства национальной безопасности. — Я пытаюсь вскрыть их резервные сервера, — процедил Сасори сквозь зубы. — Но тот, кто её забрал, зачистил следы так профессионально, что это пугает. Если я полезу глубже, через десять минут у дверей нашего офиса будет спецназ. Нам нужно время. В это же время в самом сердце Манхэттена, в зале суда, Хидан заканчивал заседание по делу о многомиллионном мошенничестве. Он выглядел безупречно — дорогой костюм, холодная улыбка, безупречная дикция. Но как только судья объявил перерыв, он скрылся в совещательной комнате и сразу схватился за телефон. — Слушай меня внимательно, — прорычал он в трубку, обращаясь к одному из высокопоставленных чиновников в Сенате, который был его должником. — Мне плевать на твои завтраки и банкеты. Мне нужно знать, где борт, который забрал Харуно из Нью-Йорка семь часов назад. Учиха прикрывается приказом Министерства? Найди лазейку. Если через час у меня не будет адреса клиники, я солью прессе твои оффшоры в Панаме. Хидан захлопнул телефон. Его трясло от адреналина. Для него это уже не было просто поиском подруги. Это был вызов его власти. Капитан ФБР Сакура Харуно была его женщиной, его самой ценной инвестицией и единственным человеком, который видел его настоящим. — Никто не забирает то, что принадлежит мне, — прошептал он, глядя на свое отражение в зеркале. В Нью-Йорке наступила ночь. Темари и Сасори обменивались зашифрованными сообщениями, а Хидан продолжал жечь телефонные линии, поднимая все свои связи в Вашингтоне. Они искали капитана. Они искали девушку, которую любили и которой восхищались. И они еще не знали, что в этот самый момент та, за которую они готовы были сжечь мир, молит своего «похитителя» о смерти в закрытой палате округа Колумбия. Саске сидел в полумраке палаты, чувствуя, как Сакура затихает в его руках, измотанная очередным приступом. Он смотрел на её исхудавшее лицо и пытался сопоставить эту сломленную женщину с теми сухими отчетами, которые он читал в Вашингтоне. Он ещё не знал всей правды. Он не знал, что в Нью-Йорке Сакура Харуно была легендой. В свои двадцать пять она не просто занимала кресло капитана — она его заслужила кровью и стальным характером. Её отдел раскрывал больше дел, чем любой другой в штате. Она была виртуозом интуиции, «золотой девочкой» Бюро, чей авторитет был непререкаем. Саске представлял её успешной, холодной и, возможно, счастливой в своей независимости. Он не знал, что последние три года её жизни были заполнены сложным, собственническим вниманием влиятельного адвоката, который заполнил пустоту в её душе после его ухода. Всё это — успех, карьера, стабильность — рухнуло семь месяцев назад в Бруклине. Та операция стала водоразделом. До неё была Капитан Харуно, после — была только Сакура, прикованная к флакону оксикодона. Сейчас эта «успешная легенда» Нью-Йорка жалась к нему, как раненое животное. Она до боли в пальцах цеплялась за его сорочку, сминая ткань, которая стоила больше, чем годовой бюджет её старого отдела. Она ненавидела его за то, что он бросил её пять лет назад, оставив одну на растерзание амбициям и одиночеству. Она ненавидела его за то, что сейчас он был её тюремщиком, лишившим её спасительного забытья. Но между вспышками боли, когда кость в бедре переставала на секунду скрежетать, она чувствовала его тепло. Это было то самое «родное» тепло из Куантико. Запах его кожи, твердость его рук, размеренный ритм сердца — это были единственные настоящие вещи в мире, состоящем из галлюцинаций и пытки. — Саске… — прошептала она, утыкаясь лбом в его ключицу. В этом коротком выдохе было всё: и обвинение, и мольба. Это тепло на краткие мгновения становилось её личным анальгетиком. Оно не лечило ногу, но оно давало ей повод прожить следующие несколько секунд. Она ненавидела себя за эту слабость, за то, что её спасает именно тот человек, который разрушил её веру в людей. Саске осторожно погладил её по спутанным розовым волосам. Он всё еще видел в ней ту курсантку, которая обещала найти дорогу к его пламени. Он не подозревал, что за дверью этой палаты уже разворачивается война, и что Нью-Йоркские призраки её прошлого — от преданных подчиненных до влиятельного любовника — уже взяли след, готовые вырвать её из его рук. Для него она была «проектом спасения». Для неё он был одновременно адом и единственным шансом на рай. Благодаря тому, что Саске не отпускал её, удерживая в кольце своего тепла, лекарства из капельницы наконец начали медленно всасываться в изможденный организм. В сочетании с чудовищным, запредельным физическим истощением это дало результат: тело Сакуры обмякло, и она провалилась в тяжелый, болезненный сон. Её пальцы, до этого судорожно сжимавшие его сорочку, медленно расслабились. Саске осторожно переложил её руку на матрас, стараясь не разбудить, и поправил одеяло. Убедившись, что дыхание стало ровным, он вышел в коридор и жестом подозвал своего помощника. — Дай мне полный доступ к архиву Нью-Йоркского департамента за последние три года, — процедил он. — Всё: рапорты, финансовые отчеты, записи с камер в штабе, личные контакты. Мне нужно знать, чем жила Капитан Харуно. Вернувшись в свой кабинет в медицинском центре, он погрузился в данные. До этого Сакура была для него лишь «пациентом» и «старой раной», но теперь, листая страницы её личного дела, он испытывал странную смесь гордости и ярости. Сакура действительно стала выдающимся капитаном. Список её наград впечатлял: раскрытие серии похищений, ликвидация наркокартеля в Квинсе, блестящие тактические операции. Подчиненные не просто подчинялись ей — её боготворили. Сасори, Темари — лучшие из лучших — стояли за неё горой. Она была стальной леди в розовом облаке волос, женщиной, которую уважали союзники и до дрожи боялись враги. В графе «семейное положение» стоял сухой прочерк. Но Саске не был наивен. Он слишком хорошо знал мужчин и слишком хорошо знал Сакуру. Женщина такой красоты и такого масштаба личности не могла оставаться в вакууме. Кто-то обязательно должен был претендовать на неё. Кто-то приносил ей кофе по утрам, кто-то провожал её до машины, кто-то пытался стать для неё тем самым «якорем», которым когда-то был он. — Ты не была одна, Сакура, — прошептал он, глядя на её фото в форме, где её взгляд был жестким и холодным. — Кто-то заполнял твои вечера, пока я строил карьеру в столице. Глаза Саске потемнели от холодного, расчетливого гнева. Он начал искать глубже, анализируя её счета и частые геолокации вне работы. Внутри него поднималось темное, первобытное чувство собственности. Он найдет каждого, кто смел касаться её кожи или называть её «своей». И если кто-то из них окажется виноват в её падении или просто решит, что имеет на неё права — он выломает им руки. По закону или без него. Для Саске Учихи Сакура Харуно всегда была его личной территорией, даже если пять лет назад он сам поставил на границе колючую проволоку. И теперь, когда он вернулся, он не собирался делить эти руины ни с кем.