В мире снов

      Когда-то они действительно были лучшими друзьями. Даже пытались стать ближе, чем друзья, но – не сложилось. Бисексуальность Марка была ни при чём. Его разнузданный характер создавал контраст спокойному и рассудительному уму Виталия – блондинистого гея из Беларуси. Вот уже восемь лет он живёт под одной крышей с этим Марком, терпит его выкрутасы, пьянство, вытаскивает из переделок, сам не зная, ради чего. Марк моложе него, смугловат и красив на свой лад, если можно найти красоту в помеси русского с монголом. Ну а он сам – просто одинокий, стареющий гей с двумя высшими, что, впрочем, едва помогает сводить концы с концами в такой стране, как Франция.       Ещё когда родители Марка были живы, они с другом объездили весь свет в поисках уютного местечка, где можно без проблем прожить остаток жизни. Марк выбрал Париж, он буквально влюбился в этот город. Его отец, русский, купил им квартиру и уехал в США. Умнейший человек, профессор, под стать Виталию, но, увы, Марк нравом пошёл в мать. Курение, пьянство, наркота, гей-клубы низкого пошиба – вот чем жил Марк каждый день. Французские законы жёсткие, но всякий раз каким-то чудом озорному гуляке удавалось выходить сухим из воды даже без помощи друга.       Они жили в фиктивном браке, иначе их бы давно вышвырнули из страны. Крутились, как могли – точнее, крутился один Виталий. Ну а Марк успешно просаживал его деньги, и даже когда получил разрешение работать, палец о палец не ударил, чтобы эту работу найти.       Так почему же Виталий его терпел? Не по старой дружбе, отнюдь. И уж точно не по любви – никаких чувств, кроме отвращения, за эти восемь лет Виталий к нему не испытывал. Да, Марк был обузой, как ни крути. Без него Виталий смог бы вздохнуть свободно, может, даже найти себе партнёра, пока старость и хронические болезни совсем не добили его, но взять и бросить Марка он не мог.       В те далёкие времена, когда они жили в России, родители Марка полюбили Виталия, как родного, даже гордились тем, что такой умный человек дружит с их сыном. Ни разу и слова плохого не сказали о его ориентации и ориентации сына. Это было золотое время, но со смертью матери Марк изменился. Её он любил больше всего на свете, и потеря эта изменила его, сделала таким, каков он есть теперь. И только её с отцом наказ Виталию удерживал последнего рядом с другом. Родители Марка попросили Виталия не бросать их сына, не оставлять его на растерзание этому миру. Рядом с ним должен быть кто-то, кто бы удерживал Марка от глупых поступков. Не раз и не два Виталий задавался вопросом, почему именно он. Как гей-пассив, пусть и образованный, но разбитый болезнями и возрастом ныне, сможет держать в узде горячую восточную кровь?       Удивительно, но понемногу Виталий научился, едва они осели в Париже. Он один вёл хозяйство, оплачивал счета, «выдрессировал» Марка ходить в магазин без лишних трат, так как сам по болезни не мог. Работал дистанционно, редактируя тексты на французском. Марк же знал язык с горем пополам, не брезговал рыться в помойках и тащить рухлядь в дом, шастал по клубам ночи напролёт и нажирался в хламину. Часто клянчил у Виталия деньги, но никогда не отбирал их силой. Они никогда не дрались, зато препирались ежедневно.       Виталий и сам не знал, что испытывает к Марку. Связанный обещанием его покойным родителям, он вынужден был проявлять не свойственный ему характер, быть кормильцем и жёстким начальником с когда-то вполне хорошим другом. Иначе с Марком было не сладить.       Иногда ему казалось, что его слушаются не из-за тона или грозного взгляда. Хоть Марк и показывал всем своим видом, как ему опостылел вечно всё запрещающий «надзиратель», всё же оставалось в нём что-то такое, ради чего он усмирял свой нрав, не шёл покупать ещё выпивки или наркоты. Просыпался в нём здравый смысл или остатки уважения к Виталию – кто знает? Они ведь терпеть друг друга не могли и всякий раз охотно это демонстрировали. Возможно, в глазах Марка его друг был кем-то вроде отчаянного храбреца, взявшего на себя роль строгого родителя, запрещавшего, оберегавшего, но не вызывавшего почтения и уважения. Поэтому Марк и творил, что хотел, но, на его счастье, ни разу не попадал в полицию, напротив – сам же ёё и вызывал, когда требовалось разрешить стихийно возникший конфликт с французом или «шкафом»-вышибалой.       Тем вечером как будто что-то изменилось в Марке. Он тихо вернулся домой и рухнул на свой любимый диван. В другом углу комнаты сидел в кресле Виталий, и у него не было никакого желания даже глядеть в его сторону. Более того – не осталось сил доползти до своей кровати. Ноги и спина сегодня особенно сильно болели. Этот пьяный азиат быстро отрубится, а утром будет донимать его воплями про то, как болит голова.       - Пьяная мразь… - прошипел сквозь зубы и боль Виталий, раздумывая, когда лучше всего попытаться встать – до того, как Марк уснёт, или после. Костерили они друг дружку и более грязными словами, которые в силу привычки давно не воспринимались, как оскорбление.       Марк никогда не помогал Виталию с его болезнями, никогда не притрагивался к нему. Он не стеснялся и не притворялся чёрствым – они действительно жили, как кошка с собакой. И лишь потому, что в чужой стране у них никого больше не было, Марк и Виталий держались друг дружки вопреки разногласиям.       Обезболивающее, которое перед приходом Марка принял Виталий, имело эффект снотворного. Так и не успев перебраться в постель, Виталий уснул в своём кресле, а это грозило ему утром болью посильнее, чем сейчас.       К своему удивлению, проснулся Виталий от крика друга. Перед ним стоял Марк, который только что встряхнул его за плечи. Лицо выражало сильный испуг, который передался и Виталию. Но, к счастью, ничего страшного не случилось: дом не горел, полиция не стучалась. Да и ужас тут же пропал с лица Марка, который выдохнул:       - Слава Богу! Я думал, что ты умер.       От Марка не несло спиртным, но всё же он вёл себя странно, и Виталий справедливо возмутился:       - Ты идиот? Отпусти меня!       Тот послушался, но тут же схватил его за голову и жадно, с чувством расцеловал лицо, избегая, разумеется, губ.       Его не оттолкнули, разве что Виталий принял задумчивый вид и терпел, размышляя, как бы больнее облить этого мудака матюгами, когда тот отлипнет.       - Ты пил? – вместо этого спросил он, когда Марк с несвойственной ему нежностью во взгляде утирал набежавшие слёзы. – Я не чувствую запаха.       Друг смог лишь мотнуть головой, а затем полез обниматься. Виталий раздражённо оттолкнул его.       - Что на тебя нашло, дебил? С чего ты взял, что я умер? И прекрати меня трогать! Я разрешал?       - Мне показалось… - с трудом выдавил Марк.       - Всё, довольно, я понял, - оборвал его друг. – Но раз ты не пил, значит, накурился?       - Нет, я… Там дом обрушился, в двенадцатом округе. Я весь вечер помогал разбирать завалы и жутко устал.       - И без тебя бы справились, не в тайге живём, - хмыкнул Виталий, но, честно говоря, его поразил поступок Марка. – Ну, и что было дальше?       - А дальше… - Тут слёзы снова показались у него из глаз. – Я… увидел труп… Поднял кусок бетона, а там…       - Ясно. А потом ты пришёл домой и принял до кучи и меня за труп, так? Впечатлительный ты наш.       Впервые Виталий разрешил ему выпить, когда Марк об этом не просил, но тот отказался. Несмотря на протесты Виталия, он поднял его на руки и перенёс на кровать.       - Ты ничего не смог бы сделать, так что успокойся, - говорил он, сидя в постели. – У каждого своя судьба.       Марк глядел на него как-то странно.       - Наверное, ты прав, - наконец, выдохнул он, глядя, как Виталий переодевается ко сну. – А моя судьба – быть с тобою.       - Угу, - бросил тот, швырнув в Марка рубашку и штаны. От носков Марк успел увернуться.       Предложение выпить так и осталось отклонённым. Сейчас Марка заботил лишь Виталий, неловко пытавшийся лечь. Он не отверг помощи Марка, когда тот снова приблизился. Стоило проявить снисхождение, ведь сегодня этот азиат-полукровка показал себя с неожиданной стороны. И снова Виталий не мог дать себе точный ответ, что же их связывает помимо взаимной неприязни. Вряд ли он найдёт к Марку оптимальный подход, и вряд ли Марк когда-нибудь прекратит убивать себя вредными привычками. Но пока Марк ценит чужую жизнь, он остаётся человеком, а не просто нахлебником, питающимся его деньгами. Это тронуло стареющего гея, он даже грустно улыбнулся, радуясь, что ошибался в Марке, погрязшем в блуде и развлечениях, а сегодня увидел, что светлая сторона его души жива, Марк хранил её в себе, никому не показывая. Потерять единственного друга было бы для него катастрофой, как и для самого Виталия – потерять Марка. Поэтому, едва его уложили, Виталий ухватил Марка за руку и потянул к себе.       - Быть может, ты хочешь… - начал он и осёкся. – Точнее, ты ведь отказался пить. Давай заменим выпивку нежностью. Пусть ты никогда ни о ком не заботился, Марк, но сегодня я узнал, что тебе не безразличен – как друг, разумеется. Если хочешь – утешься мною, тем, что я жив и мы по-прежнему вместе. Только на сей раз давай не так быстро и грубо.       Его слова окончательно сбросили оковы неприязни, разбудив задавленную безразличием привязанность. Он так давно не видел прежнего Виталия, и, признаться, скучал без его доброты. Он вновь обрёл друга, а не надзирателя, вечно недовольного и жадного до денег. Не ненависть, а крепкая дружба всё это время связывала их, и она же сейчас руководила их душами.       Взгляд Марка смягчился, и он прильнул губами к лицу Виталия, снова и снова покрывая его поцелуями, как тот и просил – ласково и неспешно.