Повитуха Рода

К исходу второй недели Гарри Поттер, глава Аврората, герой войны, человек, смотревший в лицо Волдеморту и не отводивший взгляда, столкнулся с врагом, которого не мог победить ни заклинанием, ни хитростью, ни мужеством. Собственное тело. Всё началось исподволь, как начинаются многие неприятности — с мелочей, которым поначалу не придаёшь значения. Лёгкое, почти незаметное беспокойство, пробегавшее по коже, когда Драко проходил мимо. Слишком острое восприятие запаха — бергамот, лаванда, что-то тёплое, живое, — который, кажется, пропитал всё восточное крыло Мэнора. Взгляд, сам собой задерживающийся на чужих руках, когда Драко перебирал пергаменты. На изгибе шеи, когда он склонялся над гроссбухом. На том, как двигались его губы, когда он беззвучно проговаривал колонки цифр. Гарри говорил себе: это ничего не значит. Обычное дело. Он взрослый человек, и у взрослых людей иногда случаются... Реакции. На кого угодно. На коллегу. На случайного прохожего. Просто тело живёт своей жизнью, а разум — своей, и они не всегда синхронизированы. Это нормально. Это пройдёт. Не прошло. На третью ночь Гарри, ворочаясь в постели, чувствуя, как простыня трётся о кожу, вызывая волны жара, прокатывающиеся от груди к паху и обратно, признался себе: дело не в «ком угодно». Дело в совершенно конкретном человеке. В одном-единственном. В Драко Люциусе Малфое. Он попытался бороться. Первым делом — зелье Сна без Сновидений. Старый, проверенный рецепт, который он когда-то выучил ещё на пятом курсе, когда кошмары о Волдеморте стали невыносимыми. Глоток перед сном — и сознание проваливается в темноту, без снов, без желаний, без этого проклятого наваждения. Гарри прибегнул к этому средству с почти суеверной надеждой. Зелье сработало. Он действительно спал без сновидений. Но тело, лишённое контроля разума, жило своей, отдельной жизнью. Наутро он просыпался с простынёй, скомканной и влажной, с ноющей тяжестью в паху и смутными, обрывочными ощущениями — как будто он всю ночь тёрся о матрас, ища разрядки, которую разум, отключённый зельем, не мог ни осознать, ни завершить. Это было похоже на танталовы муки: желание, подвешенное в вечности, не имеющее ни начала, ни конца, ни удовлетворения. На четвёртую ночь он выбросил флакон с зельем в мусорное ведро. «Благоразумнее, — сказал он себе, глядя в тёмный потолок и чувствуя, как кровь пульсирует где-то глубоко, тяжело, настойчиво, — удовлетворить себя и покончить с этим. Физиология есть физиология. Животное вожделение. Ничего личного. Просто дать телу то, что оно требует, и наконец уснуть». Он последовал этому совету. И на какое-то время — на жалкие, ворованные минуты — становилось легче. Разрядка приходила, тело обмякало, сознание, отпущенное на волю, проваливалось в сон. Но облегчение было мимолётным, как передышка между волнами шторма. Утром всё возвращалось: стоило Драко войти в малую столовую — в безупречной рубашке, с чашкой чая в руках, с этой своей вечной, слегка ироничной полуулыбкой, — и Гарри чувствовал, как внутри снова скручивается тугая, горячая спираль. Он возненавидел эту спираль. Возненавидел своё тело за предательство. Возненавидел Драко — не всерьёз, а так, в порядке самообороны, — за то, что тот, кажется, ничего не замечал. И это было хуже всего. Драко чувствовал себя отлично. Ни тени смущения, ни случайного взгляда, задержавшегося дольше обычного, ни нервозности в движениях. Он по-прежнему сидел за завтраком, уткнувшись в «Пророк» или гроссбух, и обсуждал арендные ставки, налоги на магические теплицы и дурацкие запросы Министерства так, словно они были двумя коллегами, делящими рабочий кабинет. Словно между ними не происходило ничего, кроме обычной, размеренной совместной жизни. Словно он не был причиной того, что Гарри Поттер каждую ночь превращался в комок животной, первобытной страсти, а каждое утро — в развалину, с трудом натягивающую аврорскую куртку. Работа превратилась в пытку. На совещании в среду Гарри трижды терял нить разговора, потому что Драко сидел в углу кабинета, закинув ногу на ногу, и что-то писал в гроссбухе. Гарри не видел ничего, кроме линии его бедра, обтянутого тёмной тканью, и того, как пальцы — длинные, бледные, те самые, что вчера перелистывали страницы дневника Алдуса, — сжимали перо. Он поймал себя на том, что представляет, как эти пальцы... Он одёрнул себя и уставился в пергамент, на котором успел написать только «Бюджет на антитёмные амулеты» и больше ничего — ни цифр, ни аргументов, ни единой разумной мысли. Рон, сидевший напротив, покосился на него с лёгким недоумением. Гарри сделал вид, что глубоко задумался над тактическими расходами. В четверг, во время плановой проверки патрулей, он перепутал фамилии двух констеблей и отправил рапорт не в тот отдел. В пятницу, работая с отчётами в своём кабинете (Драко был рядом, разумеется, — сидел в углу, на сей раз с каталогом защитных амулетов), Гарри трижды переписывал один и тот же абзац, потому что буквы расплывались перед глазами. Каждое движение Драко — поправил воротник, отпил чай, перевернул страницу, — отдавалось где-то внутри глухим, тянущим эхом. Он чувствовал его присутствие физически, кожей, как тепло от камина, как давление воздуха перед грозой. Алдус писал, что физическое влечение проявляется к концу второй недели. Что ж. Он не солгал. Но почему, чёрт возьми, это работало только для Гарри? Почему Драко — с его обострённым вниманием к деталям, с его способностью замечать малейшие колебания ауры, с его проклятой малфоевской проницательностью, — не замечал, что происходит с его вынужденным соседом? Или замечал, но молчал? Или, что было ещё невыносимее, просто не испытывал ничего подобного? Гарри лежал ночью без сна, глядя в потолок, и прокручивал в голове все возможные варианты. Вариант первый: Драко тоже испытывает влечение, но мастерски скрывает. Вариант второй: связь действует на всех по-разному, и ему досталась облегчённая версия. Вариант третий — самый болезненный: Драко не хотел его. Вообще. Ни в каком смысле. А «эскалация сродства» была лишь односторонним эффектом. Сбоем в магии Зеркала. Или — и от этой мысли Гарри хотелось провалиться сквозь землю — отражением того, что он сам чувствовал задолго до того, как коснулся проклятого артефакта. Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку и застонал — тихо, чтобы не услышали за стеной. Тело требовало разрядки. Животная похоть, которую он так старательно презирал, снова напоминала о себе. Гарри сжал зубы, подождал, пока дыхание немного выровняется, и с неохотой признал, что сегодня снова не уснёт без... Быстрым, почти злым движением он скользнул рукой вниз, под резинку пижамных штанов. Пальцы сомкнулись на горячей, пульсирующей плоти, и Гарри закусил губу, чтобы не издать ни звука. Перед внутренним взором — непрошеное, неконтролируемое — всплыло лицо Драко. Не сегодняшнее, сосредоточенное и отстранённое. Из прошлого. Когда Драко читал Тедди сказку. Когда его голос обволакивал слова, а серые глаза светились в отблесках камина. Когда он поправил одеяло на спящем мальчике — осторожно, почти нежно. Гарри двигал рукой, чувствуя, как напряжение скручивается в тугой узел где-то внизу живота, и ненавидел себя за то, что не может остановиться. За то, что ему нужен этот образ. За то, что без него — без Драко — он уже не мог. Разрядка пришла — резкая, короткая, почти болезненная. Тело обмякло. Дыхание выровнялось. Но облегчения не наступило. Только пустота. И тихий, противный голос в голове, который повторял: «Это уже не магия. Это ты. Это всё ты». Гарри вытер руку о простыню, перевернулся на спину и уставился в потолок. Серебристый узор на левой руке пульсировал ровно, спокойно. Словно издевался. Завтра будет новый день. И Драко снова войдёт в столовую, сядет напротив и развернёт «Ежедневный пророк», не подозревая, что Гарри Поттер только что кончал, думая о нём. И Гарри придётся смотреть ему в глаза, пить кофе и делать вид, что всё в порядке. Он закрыл глаза. Сон пришёл не сразу. Но когда пришёл — в нём снова был Драко.

***

Драко нашёл флакон во вторник. Это была чистая случайность — из тех, что в ретроспективе кажутся неизбежными. Он зашёл в гостевую спальню, чтобы забрать оставленный Гарри пергамент с заметками по дневнику Алдуса, и, проходя мимо мусорной корзины, споткнулся о неё носком туфли. Корзина покачнулась, исторгнув наружу смятый кусок пергамента и крошечный стеклянный пузырёк, который с тихим звоном покатился по паркету. Драко, чертыхнувшись, наклонился, чтобы поднять его, — и замер. Флакон был из тёмного стекла, с характерной гранёной пробкой и узкой этикеткой, на которой аккуратным аптекарским почерком было выведено: «Сон без Сновидений. Концентрат. Дозировка: 3 капли перед сном. Не смешивать с алкоголем и бодрящими зельями». Драко знал это зелье. Знал слишком хорошо. В юности, после Метки, когда кошмары стали невыносимыми, он сам прибегал к нему — тайком, чтобы отец/никто не узнал, — пока не понял, что зелье не решает проблему, а лишь загоняет её глубже. Он помнил его вкус: горьковатый, отдающий мятой и чем-то металлическим. Помнил его эффект: темнота без снов, без образов, без желаний. Помнил его побочное действие: тело, отключённое от разума, продолжало жить своей жизнью, и утром ты просыпался измученным, словно всю ночь боролся с невидимым противником. Он повертел флакон в пальцах. Пустой. Использованный. Значит, Поттер принимал его не один раз. Значит, ему было от чего бежать. Драко опустил флакон в карман и ничего не сказал. Весь день он наблюдал — с той особой, аналитической отстранённостью, которую выработал за годы работы с тёмными артефактами. Он смотрел, как Гарри вздрагивает, когда их руки случайно соприкасаются над чайником. Как избегает зрительного контакта, сидя напротив за ужином. Как натянуто улыбается Тедди, когда мальчик снова остался на Гриммо и требовал внимания, а сам Гарри явно думал о чём-то другом. Как он то и дело поправляет воротник, словно тот его душит, и как его ноздри едва заметно раздуваются, когда Драко оказывается слишком близко. Всё это складывалось в картину, которую Драко, как опытный диагност магических аномалий, не мог не распознать. Алдус писал об этом: усиление физического влечения, обострённое восприятие, потребность в контакте. У Поттера, судя по всему, эта стадия наступила с полной, беспощадной силой. А у него самого... Драко прислушался к себе. Он чувствовал притяжение — да. Ему хотелось быть рядом с Поттером. Хотелось слышать его голос, видеть, как он хмурится, читая документы, как улыбается Тедди. Хотелось сидеть с ним у камина вечером, деля тишину. Но это было скорее... Тепло. Комфорт. Странное, непривычное чувство, что рядом с этим человеком можно не держать спину прямой, можно не ждать удара, можно просто быть. Никакого животного вожделения. Никакой лихорадки. Никакой потребности прикасаться — во всяком случае, не в том смысле, в каком Алдус описывал. Почему? Он отложил этот вопрос до вечера. А вечером, когда Тедди уснул в гостевой спальне, а Гарри сидел в гостиной, делая вид, что читает дневник Алдуса (на самом деле он уже десять минут смотрел в одну страницу, не переворачивая), Драко опустился в кресло напротив и положил на столик пустой флакон. Гарри замер. В зелёных глазах промелькнуло что-то — узнавание, страх, попытка найти оправдание, — и исчезло, сменившись глухой, тяжёлой усталостью. Он не стал отрицать. Не стал спрашивать, где Драко это взял. Он просто отложил дневник, снял очки и потёр переносицу — тот самый жест, который Драко уже научился читать: «Мне плохо, но я не скажу». — Я нашёл его утром. — произнёс Драко ровно, без обвинения, — В мусорной корзине. Ты использовал Сон без Сновидений. Не для кошмаров — кошмары ты видишь каждую ночь и не пытаешься глушить. Для чего-то другого. Гарри поднял глаза. Под ними залегли тёмные круги — такие глубокие, каких Драко не видел даже после операции в Лютном. — Ты знаешь для чего. — сказал он глухо, — У меня... — он осёкся, подбирая слово, — Физиологическая реакция. Очень сильная. Я пытался заглушить. Не вышло. Зелье только убирает сны, но тело... Тело всё равно... Он не закончил. Драко и не требовалось. Он вспомнил собственный опыт, и кусочки мозаики встали на места: ночные звуки за стеной, которые он иногда слышал, но приписывал чему-то другому; покрасневшие глаза по утрам; дёрганые, неестественные движения Поттера, когда они оказывались слишком близко. — Я не злюсь. — сказал он, и это была правда, — Это не твоя вина. Это эффект связи. Алдус описал его. Мы знали, что он проявится. Просто... — Просто у тебя его нет, — закончил Гарри, и в его голосе прозвучала такая безнадёжность, что у Драко что-то сжалось в груди. — Нет. — признал он, — Я чувствую притяжение. Желание быть рядом. Но не... Не то, что ты. Гарри закрыл лицо ладонями. Его плечи поникли. Он выглядел так, словно нёс на себе невидимый груз, который с каждым днём становился всё тяжелее. — Прости. — выдохнул он сквозь пальцы, — Прости, Малфой. Я не хотел, чтобы ты узнал. Не хотел, чтобы ты видел меня таким. Это... Унизительно. — Поттер, — Драко подался вперёд, и его голос прозвучал мягче, чем он сам ожидал, — тебе не за что извиняться. Ты не контролируешь это. Мы оба знали, что будет. Эффекты были неизбежны. То, что они распределились... Неравномерно, — это предмет для изучения, а не для стыда. Гарри опустил руки. На его лице читалась такая усталость, что Драко на мгновение почудилось: ещё немного, и этот человек сломается. Не от пытки, не от боя — от изнеможения. — Завтра. — произнёс Драко, принимая решение, — Мы проведём ритуал. Лунный камень у меня есть — я нашёл его в фамильной шкатулке. Проблем быть не должно. Я восстановился. Рана на груди почти не беспокоит. Я выдержу магическую нагрузку. Гарри посмотрел на него. В зелёных глазах читалось сложное чувство: облегчение пополам с болью. — Согласен. — сказал он тихо, — Давай проведём ритуал. Драко кивнул. Разговор был окончен. Гарри поднялся, пробормотал что-то про «спокойной ночи» и вышел из гостиной, оставив Драко одного. Драко сидел в кресле, глядя на пустой флакон, и думал. Почему? Почему на Поттера эффект обрушился с такой силой, а на него — нет? Алдус писал, что сила проявления зависит от изначальной глубины Долга Жизни и от того, насколько сильными были чувства до активации Зеркала. Чем сильнее была предсуществующая связь, тем ярче проявлялись эффекты. Если у Поттера влечение было почти неконтролируемым, значит ли это, что он... Драко оборвал мысль. Нет. Это невозможно. Между ними никогда ничего не было. В школе — вражда, после войны — холодная вежливость, потом — профессиональное уважение. Поттер никогда не смотрел на него с интересом. Не проявлял знаков внимания. Не давал повода думать, что между ними может быть что-то, кроме вынужденного партнёрства. Но что, если он просто не показывал? Что, если — и от этой мысли у Драко неприятно похолодело внутри, — Поттер испытывал что-то к нему ещё до Зеркала? Что-то, что спало годами, а теперь, под воздействием связи, вырвалось наружу с утроенной силой? А он сам? Он, Драко, не чувствовал ничего подобного. Только притяжение. Только тепло. Значит ли это, что до Зеркала он не испытывал к Поттеру ничего, кроме... Ну, кроме вражды, переросшей в профессиональное уважение? Значит ли это, что его подсознание было... Пустым? Или, наоборот, его чувства были настолько слабыми, что Зеркалу нечего было усиливать? Это объяснение было логичным. И от этого — невыносимо горьким. Потому что если его гипотеза верна, то Гарри Поттер, герой магического мира, человек, который сейчас корчился от неразделённого влечения в соседней спальне, испытывал к нему настоящие чувства. А он, Драко, не мог ответить взаимностью. И, возможно, никогда не сможет. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Завтра они проведут ритуал. Ослабят связь. Увеличат радиус. Уберут эффекты. Гарри станет легче. Он перестанет мучиться. И всё вернётся к тому, что было до Зеркала: коллеги, хорошие знакомые, люди, которые иногда работают вместе и даже могут выпить чаю у камина. Правильно. Разумно. Так почему же от этой мысли так саднит где-то под рёбрами?

***

В гостевой спальне Гарри лежал, глядя в потолок, и прижимал ладонь ко рту, чтобы не застонать. Не от влечения. От страха. Драко ничего не испытывает. Ну, почти ничего. Притяжение. Тепло. Но не то, что Гарри. Не животное вожделение. Не потребность касаться. Не то, что сводило с ума каждую ночь. А это могло означать только одно: до Зеркала у Драко не было к нему никаких чувств. Вообще. Ни романтических, ни физических. Ни на унцию. Зеркало лишь усилило то, что уже существовало, — так писал Алдус. И если у Гарри это проявлялось с такой силой, что он едва не терял контроль, значит, его собственные чувства к Малфою были... Глубокими. Давними. Возможно, зародившимися ещё на восьмом курсе. Возможно, раньше. А Драко... Драко просто хорошо к нему относился. Как к коллеге. Как к вынужденному соседу. Как к человеку, с которым можно выпить чай. Гарри перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. Он согласился на ритуал. Завтра они всё исправят. Он перестанет мучиться. Перестанет просыпаться в поту. Перестанет думать о Малфое каждую свободную минуту. И это будет правильно. Разумно. Так почему же ему хочется выть?

***

Косой переулок встретил их привычной суетой — пёстрой, гомонящей, пахнущей свежими чернилами из лавки канцелярских товаров, жареными каштанами от тележки старика Уизерби и едва уловимым флёр-де-лисом от витрины мадам Малкин, где манекены демонстрировали осеннюю коллекцию мантий. Гарри шагал чуть позади Драко, засунув руки в карманы аврорской куртки, и старался дышать ровно. Получалось скверно. Утреннее солнце, вопреки осенней прохладе, казалось невыносимо жарким, воротник рубашки натирал шею, а каждый вдох приносил с собой запах бергамота — Драко шёл впереди, и ветер, как назло, дул в спину. Они направлялись к аптекарскому магазину «Слаг и Джиггерс» за каким-то редким ингредиентом для диагностического набора Драко — не для ритуала, просто попутная необходимость. Драко, как всегда, был безупречен: тёмно-серая мантия, застёгнутая на все пуговицы, прямая спина, размеренный шаг человека, который никуда не спешит, потому что знает: мир подождёт. Гарри, напротив, чувствовал себя так, словно его вынули из постели после трёх бессонных ночей и бросили в гущу толпы. Рубашка липла к спине, волосы торчали во все стороны, а проклятое возбуждение, которое он так и не смог до конца унять этой ночью, всё ещё пульсировало где-то на периферии сознания. Он так сосредоточился на том, чтобы не выдать себя, что едва не врезался в спину Драко, когда тот внезапно остановился. — Забини. — произнёс Драко, и в его голосе прозвучало что-то среднее между удивлением и осторожным удовольствием, — Паркинсон. Вы вместе? Гарри поднял голову и мысленно взвыл. Прямо перед ними, у входа в книжную лавку «Флориш и Блоттс», стояли Блейз Забини и Панси Паркинсон. Выглядели они так, словно только что сошли со страниц журнала для чистокровных аристократов. Блейз — высокий, смуглый, с ленивой полуулыбкой на холёном лице, в тёмно-бордовой мантии, расшитой серебряной нитью по вороту. Панси — миниатюрная, остроскулая, с короткой стрижкой, делавшей её похожей на фею-терминатора, в чём-то изумрудно-зелёном и явно дорогом. В руках у неё был пакет из кондитерской «Сладкое королевство», а на лице застыло то самое выражение надменного любопытства, которое Гарри помнил с пятого курса. После войны оба они, в отличие от Драко, не пошли ни на государственную службу, ни в консультанты. Блейз ударился в ювелирное дело — его мать, знаменитая вдова Забини, держала сеть лавок по всей Европе, и сын, проявив неожиданную деловую хватку, возглавил британский филиал. Он специализировался на оценке драгоценных камней и, поговаривали, мог отличить подделку от оригинала по одному лишь запаху. Панси, в свою очередь, ушла в издательский бизнес — работала редактором в «Магическом обозрении», где вела колонку о современной литературе с тем же язвительным блеском, с каким когда-то комментировала наряды однокурсниц в Большом зале. Оба жили в Лондоне, вращались в одних кругах, и злые языки утверждали, что их связывает не только дружба. Злые языки, впрочем, ошибались: Панси и Блейз просто понимали друг друга с той особой, бессловесной интуицией, какая возникает между людьми, пережившими общий позор и общую реабилитацию. Гарри не любил пересекаться ни с одним из них. Если Драко после войны действительно повзрослел — обтесался, научился держать язык за зубами, а язвительность переплавил в холодную иронию, — то Блейз и Панси остались теми же, кем были в школе. С той лишь разницей, что теперь их колкости были отточены годами практики, а амплитуда их остроумия не знала ограничений в лице школьных правил. Панси, встречая Гарри на министерских приёмах, всякий раз отпускала комментарий, который балансировал на грани между светской вежливостью и откровенной издёвкой, — так, что не придерёшься, но осадок оставался на весь вечер. Блейз же был куда прямолинейнее: его подколы часто граничили с фривольностью, а порой и откровенно переходили эту грань. Он мог поинтересоваться, не скучает ли герой войны без славы, или спросить — с той самой ленивой, обезоруживающей улыбкой, — как часто Поттеру приходится применять свою знаменитую быстроту реакции в постели. Это была не злоба — Гарри давно понял, что Блейз не испытывает к нему ненависти. Просто Забини искренне наслаждался тем, как Поттер краснеет и теряется, и не видел причин отказывать себе в этом удовольствии. — Драко. — Блейз шагнул вперёд и обменялся с Малфоем тем особым полу-кивком-полу-рукопожатием, каким чистокровные аристократы выражали теплоту, не нарушая приличий, — Давно не виделись. Ты пропал с горизонта. Я уже начал думать, что ты заперся в Мэноре и ставишь эксперименты над павлинами. — Павлины в порядке. — ответил Драко сухо, но с тенью улыбки, — Я был занят. Работа. — Работа. — Блейз растянул это слово с той особой интонацией, которая предполагала, что под «работой» он понимает нечто гораздо более увлекательное, чем консультации Министерства, — Наслышан. Гоблины до сих пор пересказывают историю о том, как ты вскрыл ячейку в Гринготтсе с помощью крови и Поттера. Это правда, что ты порезал себе ладонь прямо в хранилище? — Правда. — Драко поморщился, — И я не рекомендую повторять. Антисептические чары в подземельях Гринготтса оставляют желать лучшего. — Зато драматизма хоть отбавляй. — усмехнулся Блейз, — Ты всегда умел произвести впечатление. Кстати, я слышал, ты разбираешь фамильные свитки. Нашёл что-нибудь интересное? Проклятие, о котором мы не знали? Тайный брак с Блэками, о котором предпочли забыть? — Несколько брачных контрактов и одно письмо. — ответил Драко, и его голос прозвучал нарочито буднично, — Ничего сенсационного. Хотя Кассиопея Блэк оказалась куда интереснее, чем я предполагал. — Кассиопея? — Блейз прищурился, — Это та, что умерла при родах в восемнадцатом веке? — Семнадцатом. И да. Она просила мужа дать первенцу имя, выбранное ею самой, а не родовым списком. Ей отказали. — Разумеется, отказали. — фыркнула Панси, до этого молча стоявшая рядом, — Малфои и Блэки не славились сентиментальностью. Хотя, судя по тому, что ты об этом рассказываешь, тебя это задело. — Меня это заинтересовало. — поправил Драко, — Это разные вещи. Панси тем временем перевела взгляд на Гарри, и её глаза — тёмные, цепкие, как у сороки, — сузились. Гарри физически ощутил, как она проводит инвентаризацию его внешности, и результат этой инвентаризации ей явно не понравился. Или, наоборот, слишком понравился — с Панси никогда нельзя было сказать наверняка. — Поттер. — произнесла она нейтральным тоном, каким обычно констатируют присутствие мебели, которая стоит не на своём месте, — Всё ещё жив. — Стараюсь, — отозвался Гарри, не зная, куда деть руки. Забини, который за это время успел произвести собственный осмотр, присвистнул. — Поттер, ты выглядишь... — он сделал паузу, подбирая слово, и его губы искривила та самая ленивая, чуть высокомерная усмешка, которая бесила Гарри ещё в школе, — Развратно. Это такой новый стиль? Герой войны, утомлённый подвигами? Или просто не спал? Гарри почувствовал, как к щекам приливает кровь. Он хотел ответить что-то колкое, но Драко его опередил. — Забини, — произнёс он тем тоном, который обычно приберегал для особо нерадивых арендаторов, — следи за языком. Блейз поднял руки в притворном поражении, но искорки в его глазах не погасли. Он перевёл взгляд на Драко и, наклонив голову к плечу, спросил с откровенным, почти клиническим интересом: — Малфой, ты его уже опробовал или только ведёшь? В воздухе повисла тишина — такая густая, что её, казалось, можно было резать ножом. Гарри замер, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в желудок. Панси, стоявшая рядом с Блейзом, резко двинула его локтём в бок — коротко, точно, как учили на дуэльных тренировках. — Перегнул. — процедила она сквозь зубы, скрещивая руки на груди и одаривая Блейза взглядом, способным испепелить дракона, — Ещё одно слово, и я скажу матери, кто на самом деле разбил её любимую вазу с прахом прабабки на третьем курсе. — Это был не я. — машинально отозвался Блейз, но осёкся, — Ладно, понял. Молчу. Панси выдохнула, бросила быстрый взгляд на Гарри — не сочувственный, нет, скорее оценивающий, — и тихо, почти беззвучно, пробормотала: «Во идиот». К кому именно это относилось — к Блейзу, к Гарри или к ситуации в целом, — осталось неясным. Блейз пожал плечами с видом человека, который искренне не понимает, в чём проблема. — Я просто спросил. — сказал он, — Между прочим, это не я придумал. В школе, на седьмом и восьмом курсах, некоторые шутили, сколько стоит переспать с героем. Я просто... Восполняю пробелы. Драко медленно, очень медленно повернул голову. Это было то самое движение — плавное, почти ленивое, — которое Гарри помнил ещё с тех времён, когда Малфой был королём Слизерина, а любой, кто переходил ему дорогу, рисковал нарваться на неприятности. Только теперь это движение было не подростковым, а взрослым. Сдержанным. И оттого — в разы более весомым. — Забини, — произнёс Драко, и каждое слово падало, как камень в стоячую воду, — Поттер — мой коллега. Консультант Аврората. И, что более важно, человек, с которым я живу под одной крышей уже вторую неделю. Если ты ещё раз позволишь себе комментарий подобного рода в его адрес — или в мой, — я буду вынужден пересмотреть наше знакомство. Ты меня знаешь. Я не угрожаю. Я констатирую. Блейз моргнул. Перевёл взгляд на Гарри, затем обратно на Драко. Его лицо на мгновение утратило привычную маску ленивого превосходства, сменившись искренним удивлением. — Понял. — сказал он, и на этот раз в его голосе не было иронии, — Извини, Малфой. Извини, Поттер. Я перегнул. Гарри, всё ещё красный, коротко кивнул. Ему было... Приятно. Неожиданно, остро приятно. Драко заступился за него. Не перед врагом, не перед прессой — перед старым другом. И сделал это без пафоса, без эпичности, просто — твёрдо, как человек, который не нуждается в громких словах, чтобы быть услышанным. Драко тем временем повернулся к Гарри и окинул его быстрым, деловым взглядом. Таким, каким осматривают артефакт перед диагностикой. Его глаза скользнули по расстёгнутому воротнику — Гарри даже не заметил, когда успел расстегнуть верхнюю пуговицу, и теперь ткань рубашки разошлась, открывая шею и выступающие ключицы, которые проступали под кожей с особой, хрупкой чёткостью. Кожа на шее поблёскивала от лёгкой испарины — утренняя духота Косого переулка сделала своё дело, и влага собралась в ложбинке между ключицами, мерцая в солнечном свете, как россыпь слюды. Волосы Гарри, всегда непослушные, сегодня были взъерошены так, словно он только что встал с постели, и при этом странно блестели — то ли от жары, то ли от того, что он, собираясь второпях, забыл применить высушивающие чары после душа. Губы — розовые, чуть припухшие, влажные — Гарри то и дело облизывал их, нервничая, и теперь они лоснились в рассеянном свете, как спелая вишня после дождя. Но больше всего Драко поразили его глаза: обычно ярко-зелёные и цепкие, сейчас они казались расфокусированными, затуманенными, словно Гарри смотрел не на мир вокруг, а на что-то внутри себя. Зрачки были чуть расширены — от недосыпа или от чего-то иного, — а под нижними веками залегли тени такого глубокого фиолетового оттенка, какой не могли скрыть никакие целительные чары. Взгляд Драко задержался на долю секунды дольше, чем того требовала оценка, — скользнул по изгибу шеи, по влажной впадине между ключицами, по приоткрытым губам, — и ушёл в сторону. Резко. Словно обжёгшись. Гарри заметил это. Сердце пропустило удар. Драко сунул руку в карман мантии — той самой, безупречно тёмно-серой, — и извлёк уменьшенный свёрток. Взмах палочки — и свёрток принял нормальный размер: запасная мантия, простая, но явно дорогая, из тонкой шерсти глубокого синего цвета. — Прикройся. — произнёс он, не глядя на Гарри, и в его голосе прозвучало что-то среднее между заботой и досадой, — Вид действительно... Непрезентабельный. Гарри поймал мантию, чувствуя, как горят щёки. «Непрезентабельный». Малфой мог бы сказать «неприличный», «возмутительный», «скандальный» — но выбрал слово, которое звучало почти мягко. Почти... Бережно. — Спасибо, — пробормотал он, накидывая мантию на плечи. Ткань пахла бергамотом и чем-то ещё — должно быть, хранилась в шкафу с сушёной лавандой. Панси, наблюдавшая за этой сценой с непроницаемым лицом, вдруг хмыкнула. Ничего не сказала — только хмыкнула. Но в этом хмыканье было столько понимания, что Гарри захотелось провалиться сквозь булыжную мостовую. — Ладно. — произнёс Драко, возвращаясь к прежнему деловитому тону, — Рад был увидеть вас обоих, но у нас дела. Забини, передай матери мои соболезнования по поводу вазы. Панси, не позволяй ему болтать лишнего. — Это невозможно. — отозвалась Панси, и в её голосе впервые промелькнуло что-то похожее на теплоту, — Но я стараюсь. — Зря стараешься. — Блейз усмехнулся, но без прежней язвительности, — Поттер, ещё раз — извини. Не со зла. Просто привычка. — Списываю на профессиональную деформацию, — сухо отозвался Гарри. — Профессиональную? — Блейз поднял бровь, — Я, вообще-то, ювелир. Специализируюсь на оценке драгоценных камней. А ты... — Забини, — предостерегающе начал Драко, но Блейз уже поднял руки. — Молчу. Всё. Идём, Панс. Они распрощались — Блейз с лёгким кивком, Панси с долгим, изучающим взглядом, который Гарри не смог расшифровать, — и две слизеринские тени растворились в толпе Косого переулка, оставив после себя только эхо старой вражды и странное чувство, что мир, каким они его знали в школе, давно превратился во что-то иное. Гарри поправил мантию на плечах и покосился на Драко. Тот смотрел куда-то вдаль, в сторону аптекарского магазина, и его профиль был неподвижен, как высеченный из мрамора. — Спасибо. — повторил Гарри тише, — За то, что заступился. Драко едва заметно пожал плечами. — Забини иногда забывает, что мы больше не в школе. Ему полезно напоминать. — И за мантию спасибо. Драко наконец повернулся к нему. В серых глазах промелькнуло что-то — не насмешка, не раздражение, а скорее... Тень того самого тепла, которое Гарри уже научился замечать. — Поттер, — произнёс он, — если ты ещё раз выйдешь в люди в таком виде, я начну проверять твой гардероб лично. А это будет унизительно для нас обоих. Идём. У нас ещё аптека. Он развернулся и зашагал по мостовой. Гарри, пряча улыбку в воротник чужой мантии, последовал за ним.

***

Гарри провалился в сон, как в омут — беззвучно, безвольно, без привычной борьбы с собственным телом. Изнеможение последних дней сделало то, чего не смогли ни зелья, ни самодисциплина: оно отключило контроль. И подсознание, освобождённое от оков разума, немедленно заполнило пустоту тем, чего Гарри боялся и жаждал в равной мере. Ему снилась спальня. Та самая гостевая спальня в Мэноре, где он спал каждую ночь последние две недели. Но сейчас она была другой: сумерки за окном сменились глубокой, бархатной темнотой, и единственным источником света был камин — его здесь не было наяву, но во сне он возник, как само собой разумеющееся дополнение. Огонь отбрасывал на стены тёплые, золотисто-медовые блики, и в этом свете кожа Драко, лежавшего рядом на постели, казалась почти мраморной — гладкой, бледной, подсвеченной изнутри. Они были обнажены. Оба. Это осознание пришло не как шок, а как данность: во сне не было предыстории, не было неловкого раздевания, не было мучительного «как мы дошли до этого». Просто они лежали рядом — Драко на боку, приподнявшись на локте, Гарри на спине, раскинувшись на простынях, — и близость их тел ощущалась так же естественно, как дыхание. Гарри смотрел на Драко снизу вверх и чувствовал, как внутри разрастается голод — не тот, что можно утолить едой или зельем, а иной, глубинный, первобытный, который начинался где-то внизу живота и растекался по венам густой, горячей патокой. Он не пытался его скрыть. Во сне не было нужды притворяться. — Пожалуйста. — прошептал он, и голос прозвучал хрипло, с той особой интимной надтреснутостью, какая бывает только в темноте, только в постели, только с тем, кому доверяешь всего себя, — Пожалуйста, Драко. Я больше не могу. Я хочу... Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне. Везде. Пожалуйста. Драко склонился над ним. Его светлые волосы, растрёпанные, упали вперёд, щекотнув плечо Гарри, и тот вздрогнул — не от холода, а от остроты ощущения. Серые глаза, обычно такие острые и оценивающие, сейчас смотрели иначе: с теплотой, с желанием, с той самой глубокой, сосредоточенной нежностью, которую Гарри видел у него только однажды — когда Драко читал Тедди сказку. — Ты просишь, — произнёс Драко, и его голос прозвучал низко, бархатно, с той самой интонацией, от которой у Гарри всегда что-то переворачивалось внутри, — а готов ли ты принять то, о чём просишь? — Да. — выдохнул Гарри, и это «да» прозвучало как молитва, — Всё. Всё, что ты дашь. Я хочу быть твоим. Сейчас. Всегда. Драко наклонился и поцеловал его. Это был не первый поцелуй в жизни Гарри — но этот ощущался именно так. Губы Драко были тёплыми, сухими, с лёгким привкусом знакомого чая с бергамотом, и они двигались медленно, изучающе, словно пробовали Гарри на вкус. Гарри ответил — жадно, нетерпеливо, приоткрывая рот, впуская язык Драко внутрь, и этот танец — влажный, глубокий, полный тихих, сдавленных стонов — заставил его позабыть о том, что такое дыхание. Рука Драко легла на его затылок, пальцы запутались в волосах, сжали — не грубо, но властно, заставляя замереть, принять, подчиниться. Гарри застонал прямо в поцелуй, и Драко принял этот стон, впитал его. Когда поцелуй прервался — неохотно, на грани необходимости вдохнуть, — Гарри уже дрожал. Его тело выгибалось навстречу, искало контакта, и Драко, казалось, знал это без слов. Его губы скользнули ниже — по подбородку, по шее, по ключицам, оставляя за собой дорожку из лёгких, почти невесомых поцелуев, которые отдавались в теле Гарри электрическими разрядами. Он чувствовал, как язык Драко очерчивает впадинку между ключицами, как зубы едва ощутимо прикусывают кожу на плече, и каждый такой жест вырывал из его горла новый стон — тихий, умоляющий, полный той беспомощной, отчаянной потребности, которую он больше не пытался скрыть. — Пожалуйста, ещё. — шептал он, не узнавая собственного голоса, — Пожалуйста, Драко, я хочу чувствовать тебя везде... Драко спускался ниже. Его губы прошли по груди, задержались на соске — Гарри вскрикнул, когда язык коснулся чувствительной точки, и крик этот был полон не боли, а чистейшего, концентрированного наслаждения. Драко не торопился. Он исследовал тело Гарри с той же методичностью, с какой изучал древние артефакты, — тщательно, внимательно, отмечая каждую реакцию, каждый вздох, каждый изгиб. Его пальцы гладили бока, живот, внутреннюю сторону бёдер, и Гарри извивался под этими прикосновениями, как натянутая струна, готовая лопнуть от напряжения. А потом губы Драко сомкнулись на его члене. Гарри закричал — не сдерживаясь, не стесняясь, потому что во сне не было ни стен, ни Тинки, ни необходимости молчать. Этот крик родился где-то глубоко в груди и вырвался наружу, как птица из клетки, — громкий, хриплый, полный такого острого, запредельного удовольствия, какого он не испытывал никогда в жизни. Драко двигался медленно, обстоятельно, его голова ритмично поднималась и опускалась, и каждый раз, когда его язык касался головки, Гарри казалось, что он вот-вот разлетится на тысячу осколков. Его пальцы вцепились в простыню, бёдра дрожали, дыхание превратилось в череду рваных всхлипов. — Драко... Драко, я сейчас... Я не могу... Он был на грани. Всего несколько движений — и всё закончилось бы. Но Драко вдруг отстранился, и Гарри застонал от потери контакта, как раненый зверь. Однако протестовать не пришлось: Драко снова навис над ним, заглянул в глаза, и в его взгляде читался немой вопрос — тот самый, который не требовал слов. Гарри кивнул — отчаянно, жадно, — и перевернулся на живот, подставляясь, утыкаясь лицом в подушку. Он чувствовал, как Драко устраивается позади, как его пальцы скользят вдоль позвоночника — от шеи к пояснице, медленно, словно художник, ведущий линию на холсте. Гарри выгнулся, подставляясь, раздвигая бёдра шире, и тихий, одобрительный звук, который издал Драко, отозвался в нём волной дрожи. Палец коснулся сфинктера. Гарри втянул воздух сквозь зубы. Прикосновение было лёгким, почти невесомым — но таким интимным, таким откровенным, что его прошибло дрожью от затылка до копчика. Драко не спешил: он гладил, надавливал едва-едва, давая телу привыкнуть, и его свободная рука лежала на пояснице Гарри — удерживая, успокаивая, обещая. — Тише. — промурлыкал Драко, и его голос был как тёплый шёпот у самого уха, — Я сделаю это медленно. Ты почувствуешь каждое движение. Ты готов? — Да, да, пожалуйста, — всхлипнул Гарри, и палец начал входить. Он двигался осторожно, плавно, растягивая тугие мышцы с той особой, деликатной настойчивостью, которая граничила с искусством. Гарри стонал, сжимая в кулаках простыню, и каждый миллиметр погружения отдавался в его теле волной жара. Это было слишком. И этого было мало. Он хотел большего — хотел, чтобы Драко заполнил его целиком, чтобы не осталось ни дюйма, который не принадлежал бы ему. И он знал, что Драко даст ему это — но не сразу, не сейчас, а тогда, когда он будет готов. Второй палец уже готовился войти, когда... — Поттер! Голос. Реальный. Резкий. Сон разлетелся вдребезги. Гарри распахнул глаза. Он лежал в постели, в гостевой спальне — настоящей, — и его тело всё ещё сотрясала крупная дрожь. Простыня под ним была влажной от пота, пижамные штаны — безнадёжно испорчены. А над ним стоял Драко. Настоящий. В пижамной рубашке, застёгнутой криво, со следами прерванного сна на лице — но глаза не были затуманенными. Они были широко распахнуты, а в глубине серых радужек Гарри увидел то, что никак не ожидал увидеть: смятение. И отблеск чужого стыда, столь же жгучего, как его собственный. Драко видел его сон. Видел всё. — Поттер, — голос Драко прозвучал глухо, слишком ровно, и эта нарочитая ровность выдавала его с головой, — одевайся. Немедленно. Мы едем проводить ритуал. Гарри попытался что-то сказать, но горло перехватило. Он лежал, пунцовый, как маков цвет, чувствуя, как жар стыда заливает лицо, шею, грудь, и не мог выдавить ни слова. Только смотрел на Драко — на то, как тот, не оборачиваясь, шагнул к двери, как задержался на пороге, словно хотел добавить что-то ещё, но передумал. Дверь закрылась с тихим щелчком. Гарри остался лежать в темноте, всё ещё дрожа, всё ещё чувствуя фантомное прикосновение пальцев внутри. Простыня была безнадёжно испорчена. Репутация — тоже. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что Драко видел его сон. И теперь знал то, что Гарри не решался сказать даже себе: он хотел не просто прикосновений. Он хотел его. Всего. Без остатка. Завтра они проведут ритуал. Может, это всё исправит. Может, наваждение отступит. Но сейчас, в темноте, Гарри не верил в это ни на гран.