Повитуха Рода

Аппарация выбросила их на гравийную дорожку перед восточным крылом Малфой-мэнора с тем характерным хрустом, какой издаёт только очень старый, очень ухоженный гравий под подошвами дорогих ботинок. Драко приземлился первым — сказывалась многолетняя привычка трансгрессировать на собственную территорию, — и тут же поморщился: рана на груди отозвалась тупой пульсацией на резкое магическое перемещение. Гарри возник в полушаге от него, чуть левее, едва не задев плечом розовый куст, и первым делом огляделся с тем особым выражением лица, какое бывает у авроров, впервые попавших в поместье бывших Пожирателей Смерти: настороженное любопытство, приправленное профессиональной привычкой оценивать периметр. — Мэнор. — произнёс Гарри, и в его голосе прозвучало что-то среднее между «впечатлён» и «не ожидал», — Я думал, здесь будет... Э-э-э... — Мрачнее? — подсказал Драко, направляясь к входной двери восточного крыла, — Темнее? С черепами гиппогрифов на воротах? — Ну, что-то вроде того. — признался Гарри, следуя за ним на расстоянии вытянутой руки. Связь мягко пульсировала между ними, напоминая о себе каждый раз, когда расстояние грозило превысить комфортный минимум, — Всё-таки здесь жил Волдеморт. И Пожиратели Смерти проводили собрания. Я ожидал, что это место будет... Пропитано этим. Драко остановился у двери и обернулся. Его лицо в сумерках казалось бледнее обычного, но взгляд был твёрдым. — Западное крыло до сих пор пропитано. — сказал он ровно, без эмоций, — Я запечатал его после войны. Наглухо. Никто не входит туда уже десять лет. А восточное крыло... — он коснулся дверной ручки, и та послушно щёлкнула, признавая хозяина, — Восточное крыло я отстроил заново. Своими руками. В буквальном смысле — сам накладывал чары, сам выбирал отделку, сам вытравливал остаточную тёмную магию из каждого угла. Здесь нет прошлого. Только настоящее. Гарри посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, — и ничего не ответил. Что-то в этом коротком монологе прозвучало так... Лично. Так обнажённо. Словно Драко только что признался в чём-то, чего не говорил никому. Они вошли внутрь. Холл восточного крыла встретил их светом, теплом и запахом — воск, старые книги, едва уловимая нотка бергамота. Никакой сырости, никакой пыли, никакого ощущения, что за тобой наблюдают со стен. Гарри огляделся, отмечая детали: светлый паркет, высокие окна, минимум магии в интерьере. Всё дышало спокойствием и... Достоинством. Не тем показным, высокомерным достоинством, которое он помнил по школе, а другим — тихим, устоявшимся, заработанным. — Здесь... Хорошо. — сказал он, и это прозвучало почти удивлённо, — Я ожидал больше пафоса. Фамильных портретов, гербов на каждой стене, чучел домовиков. Драко хмыкнул, снимая верхнюю мантию и небрежно бросая её на спинку кресла. Под мантией обнаружился тот самый костюм-тройка антрацитового цвета, в котором он был в Гринготтсе, только теперь рубашка была расстёгнута на одну пуговицу больше, а на левом лацкане алело крошечное пятнышко крови — видимо, просочилось сквозь повязку на груди. — Портреты я перенёс в галерею на втором этаже. — сказал он, проходя в гостиную, — Пусть смотрят друг на друга, а не на меня. Гербы остались только на фамильном перстне и на документах. А чучела домовиков... — он поморщился, — Я сжёг. Все до единого. В день, когда въехал в это крыло. Гарри моргнул. — Сжёг? Но это же... Фамильная традиция. Малфои вешали чучела домовиков столетиями. — Именно поэтому я их и сжёг. — Драко опустился в кресло у камина и жестом пригласил Гарри сесть напротив, — Некоторые традиции заслуживают только огня. Особенно те, что напоминают о том, как мы относились к существам, которые служили нам верой и правдой, а в ответ получали только побои и вечность на стене в виде пыльного чучела. Гарри сел. Кресло оказалось удивительно удобным — глубокое, с высокой спинкой, обитое тёмно-зелёным бархатом. Он провёл ладонью по подлокотнику и вдруг понял, что впервые за весь этот безумный день сидит спокойно, не ожидая нападения, не просчитывая пути отступления, не держа палочку наготове. Странное чувство. Из воздуха с тихим хлопком материализовался домовик. Гарри машинально напрягся — слишком свежи были воспоминания о Кричере первых лет, о его ворчании и проклятиях в адрес «хозяина-полукровки», — но этот домовик выглядел иначе. Моложе, аккуратнее, в отглаженной ливрее с крошечным гербом Малфоев на лацкане. Его большие уши слегка подрагивали, а в глазах читалось сложное выражение: профессиональная готовность служить, смешанная с плохо скрываемым любопытством при виде гостя. — Хозяин вернулся. — констатировал он, — Тинки ждал. Тинки также видит, что хозяин привёл гостя. Тинки не был предупреждён. — Это экспромт, Тинки. — отозвался Драко, откидываясь на спинку кресла, — Мистер Поттер останется на ночь. Приготовь гостевую спальню в восточном крыле. И принеси аптечку. И чай. И ужин на двоих. Тинки перевёл взгляд на Гарри. В его глазах промелькнуло что-то — узнавание? удивление? — но он быстро справился с собой и кивнул. — Тинки всё сделает. — произнёс он, — Тинки также взял на себя смелость заметить, что у хозяина на лацкане кровь, а на правой руке — следы непрофессиональной перевязки. Тинки настаивает на немедленной обработке ран. Драко опустил взгляд на свою правую руку. Шарф Поттера — тёмно-синий, аврорский, казённый — всё ещё обматывал ладонь, скрывая порез. Ткань пропиталась кровью в нескольких местах и выглядела откровенно непрезентабельно. — Это временная мера. — сказал он, — У меня не было бинтов. А у Поттера был шарф. Тинки снова посмотрел на Гарри. На этот раз в его взгляде читалось что-то новое — не враждебность, не подозрение. — Гарри Поттер отдал хозяину свой шарф для перевязки. — произнёс он медленно, словно пробуя слова на вкус, — Тинки... Впечатлён. Тинки слышал много историй о Гарри Поттере, но ни в одной из них не говорилось, что он склонен к альтруизму по отношению к Малфоям. — Это не альтруизм. — буркнул Гарри, чувствуя, как загораются щёки, — Это... Профессиональная солидарность. Тинки склонил голову набок, и его уши дрогнули — жест, который Гарри не смог расшифровать. — Тинки понял. — сказал домовик, — Тинки принесёт аптечку. И постирает шарф. Специальным раствором, чтобы не было раздражения. Тинки вернёт его в надлежащем виде. Он исчез с тихим хлопком, оставив после себя лёгкий запах лаванды. Гарри проводил его взглядом и повернулся к Драко. — У тебя домовик... Нормальный. — сказал он, — Не то что Кричер. Тот до сих пор иногда желает мне подавиться за завтраком. — Тинки — особенный. — отозвался Драко, — Он служит Малфоям сорок три года. Начинал ещё при моём деде. Видел расцвет рода, видел падение, видел войну. И остался. Не потому что должен — потому что выбрал. Я предлагал ему свободу после войны. Знаешь, что он ответил? — Что? — «Тинки не нужна свобода. Тинки нужен дом. И хозяин, который не вешает домовиков на стену». Гарри замолчал. В гостиной повисла тишина — не неловкая, а скорее задумчивая. Трещали угли в камине, за окнами сгущались сумерки, и где-то в саду — Гарри мог бы поклясться — раздался крик павлина. — У тебя правда есть павлины? — спросил он, чтобы сменить тему. — Белые, с коронами на головах. — подтвердил Драко, — Последние из стаи. Когда-то их было больше тридцати. Сейчас — пятеро. Они гуляют по газону и гадят на гравий. Тинки их терпит, потому что это «фамильная традиция». А я терплю, потому что они красивые. И напоминают мне о матери. Гарри хотел спросить что-то ещё — про Нарциссу, про Люциуса, про то, как Драко живёт один в огромном поместье с пятью павлинами и домовиком, — но в этот момент Тинки вернулся. На подносе, который он нёс, разместились: аптечка с зельями и бинтами, два прибора, чайник, чашки и тарелка с чем-то, что пахло умопомрачительно вкусно. — Ужин. — объявил Тинки, расставляя всё на низком столике, — Ростбиф с овощами. Чай — эрл грей. Аптечка — с бадьяном и укрепляющим бальзамом. Тинки также взял на себя смелость добавить обезболивающее зелье для хозяина. У хозяина был трудный день. — Спасибо, Тинки. — Драко протянул домовику забинтованную шарфом руку, — Снимай. И обработай нормально. Тинки принялся за работу. Его ловкие пальцы — слишком длинные для человека, но идеально приспособленные для тонких операций — начали осторожно разматывать шарф. Гарри наблюдал за процессом, чувствуя себя немного лишним, но не в силах отвести взгляд. Что-то в этом было... Интимное. Не в романтическом смысле — в бытовом. Один человек (или домовик) заботится о другом. Обрабатывает рану. Делает то, что Гарри попытался сделать в банке Гринготтс, но гораздо, гораздо лучше. — Повязка наложена неплохо. — прокомментировал Тинки, разглядывая порез, — Бадьян нанесён. Кровотечение остановлено. Но бинта не было, и это создало риск инфекции. Тинки всё исправит. Он достал из аптечки флакон с бадьяном, нанёс несколько капель, подождал, пока зелье впитается, и аккуратно забинтовал ладонь. Драко даже не поморщился — только смотрел в огонь, думая о чём-то своём. — Готово. — объявил Тинки, — К утру заживёт. Теперь грудь. Драко кивнул, поднялся с кресла и начал расстёгивать рубашку. Движения были привычными, будничными — пальцы ловко вытаскивали пуговицы из петель, одну за другой, от воротника вниз. Сначала показалась ключица — острая, изящная, с едва заметной тенью под кожей. Затем грудь — бледная, гладкая, с тонкой линией старого шрама у правого плеча. Мышцы проступили под кожей, когда Драко повёл плечами, сбрасывая рубашку: не грубые, не перекачанные, а именно утончённые — как у человека, который не таскает тяжести, но держит тело в форме. Узкая талия, плоский живот, линия рёбер, проступающая при вдохе. Тело аристократа. Тело мужчины. Гарри смотрел. Он не осознавал, что смотрит. Взгляд скользил по линиям плеч, по изгибу шеи, по тому, как двигаются мышцы под бледной кожей, когда Драко окончательно стянул рубашку и бросил её на спинку кресла. Гарри никогда раньше не видел Драко голым. В школе — раздевалки после квиддича, общие душевые, но тогда он не смотрел. Не было причин смотреть. Не было желания. А сейчас... Сейчас он поймал себя на том, что разглядывает изгиб ключицы с тем вниманием, с каким разглядывают музейный экспонат. Или произведение искусства. Или что-то, что вдруг оказалось интересным без всякой видимой причины. Драко расстегнул манжеты, стянул рубашку с рук и остался стоять у камина — обнажённый по пояс, подсвеченный отблесками огня, с аккуратной повязкой на левой стороне груди. Тинки уже протянул лапки, чтобы снять старую повязку, когда Гарри вдруг осознал, что пялится. Открыто. Не мигая. Как дурак. Он резко отвёл взгляд. Уставился в камин. Огонь плясал на поленьях, отбрасывая оранжевые блики на стену, и Гарри смотрел на эти блики с таким усердием, словно от них зависела его жизнь. Щёки горели. Сердце стучало быстрее, чем следовало. В голове билась одна мысль: «Какого чёрта, Поттер? Какого чёрта ты пялился на Малфоя?» Он не находил ответа. Просто... Не ожидал. Не был готов. Драко Малфой всегда был для него набором характеристик: светлые волосы, острый подбородок, надменный голос, дорогая одежда. А под одеждой оказался... Человек. Живой. С кожей, мышцами, шрамами. С телом, которое, оказывается, можно было разглядывать не как врага, а как... Как... Гарри тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Он заставил себя смотреть в огонь. Только в огонь. Краем глаза он всё же заметил, как Тинки снимает старую повязку. Белая ткань отходила медленно, местами прилипая к ране, и Драко едва заметно морщился, но молчал. А потом повязка спала, и Гарри увидел рану. По-настоящему увидел. Длинный рваный разрез пересекал левую сторону груди, чуть ниже ключицы. Края раны были неровными, воспалёнными, с тёмным отливом — следы магического ожога, оставленного остаточным эхом Фиендфайра. Кожа вокруг покраснела, припухла, и даже на взгляд неспециалиста было ясно: заживает плохо. Очень плохо. Повязка, которую снял Тинки, пропиталась кровью и сукровицей — не критично, но достаточно, чтобы вызвать у Гарри холодок в животе. Он вспомнил, как Драко рассказывал о брюггском инциденте. «Меня отбросило к стене. Шкатулка разлетелась вдребезги. Клиент отделался испугом». И этот самый клиент — идиот, коснувшийся артефакта голой рукой, — даже не понял, что едва не убил человека. А Драко стоял сейчас у камина, позволяя домовику обрабатывать рану, и даже не жаловался. И он, Гарри, был таким же идиотом. Коснулся Зеркала голой рукой. Активировал связь. И теперь Драко вынужден таскаться за ним повсюду, вместо того чтобы лежать в постели и восстанавливаться после серьёзного ранения. Вместо того чтобы дать телу зажить. Вместо покоя, который прописали колдомедики. Чувство вины снова сжало горло — липкое, тягучее, знакомое. Гарри сглотнул и заставил себя отвернуться от раны. Смотреть на неё было... Неприятно. Не потому что «кровь» или «вид повреждённой плоти» — он, аврор, видел вещи и похуже. А потому что это был Драко. Драко, который не заслужил этого. Драко, который просто оказался рядом, когда Гарри снова повёл себя как импульсивный гриффиндорец. Тинки закончил обработку. Наложил новую повязку — чистую, белую, аккуратную. Закрепил её и протянул Драко флакон с укрепляющим бальзамом. — Хозяин должен выпить. — сказал он, — И хозяин должен отдыхать. Тинки настаивает. Драко послушно выпил, поморщился и вернул флакон. — Спасибо, Тинки. Ты свободен. Домовик кивнул, подхватил испачканную повязку, шарф Поттера и исчез с тихим хлопком. Драко потянулся за рубашкой, но не надел её — просто накинул на плечи, не застёгивая. Сел обратно в кресло, вытянул ноги к камину и посмотрел на Гарри. Тот всё ещё сверлил взглядом огонь, стараясь не смотреть в сторону Малфоя. — Поттер. — Что? — Ты смотришь на камин так, будто он тебе должен деньги. Гарри заставил себя повернуть голову. Драко сидел в кресле напротив — бледный, уставший, с тёмными кругами под глазами, но с привычной полуусмешкой на губах. Рубашка, накинутая на плечи, не скрывала повязку на груди и серебристый узор на правой руке. — Извини. — просипел Гарри, — Задумался. — О чём? О том, как глупо выглядит аврорский шарф на аристократической руке? — О том, что я идиот. — вырвалось у Гарри раньше, чем он успел подумать, — Такой же идиот, как твой клиент из Брюгге. Драко помолчал. Затем откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. — Поттер, я уже сказал тебе на ступенях Гринготтса: ты не виноват. Ну, то есть виноват, но не больше, чем я. Я мог остановить тебя. Мог сказать «не трогай» громче. Мог выбить артефакт у тебя из рук заклинанием. Но не сделал этого. Потому что сам был... Заворожён. Я узнал Зеркало. Понял, что это то самое, о чём писал мой дед. И на секунду — буквально на секунду — забыл обо всём. О безопасности, о протоколах, о здравом смысле. Так что мы квиты. Гарри посмотрел на него. Драко говорил спокойно, без привычной язвительности, без попытки уколоть. Просто констатировал факт. — И что теперь? — спросил он. — Теперь, — Драко перевёл взгляд на ларец, стоящий на столике, — мы попробуем найти в этих свитках что-то, что поможет нам понять, как разорвать связь. Или хотя бы ослабить её. Если Блэки и Малфои веками заключали союзы, возможно, где-то здесь есть информация о Зеркале. О том, как оно работает. И как его отключить. Гарри кивнул. Это было... Разумно. И давало ему занятие, которое отвлекало от мыслей о бледной коже, острых ключицах и том, как двигались мышцы под этой кожей, когда Драко сбрасывал рубашку.

***

За окнами восточного крыла сгустились сумерки — сначала сизые, потом чернильно-синие, и наконец непроглядно-чёрные, какие бывают только вдали от маггловских городов, где нет уличных фонарей и светящихся витрин. В камине уютно потрескивал огонь, отбрасывая на стены танцующие тени, а на низком столике между двумя креслами высилась растущая гора пергаментов. Драко сидел, откинувшись на спинку, и читал очередной свиток, держа его здоровой левой рукой — правая, забинтованная, покоилась на подлокотнике. Гарри устроился напротив, поджав под себя ногу (привычка, которую он приобрёл ещё в Хогвартсе, сидя в гриффиндорской гостиной, и от которой так и не избавился), и разбирал стопку документов, которую Драко счёл «менее важными». — Брачный контракт. — объявил Драко, пробегая глазами по выцветшим строкам, — Орион Блэк и Вальбурга Блэк. 1938 год. Гарри поднял голову. — Вальбурга? Та самая, чей портрет висит у меня в прихожей и орёт «грязнокровки» каждый раз, когда я привожу Гермиону? — Она самая. — подтвердил Драко, — Судя по контракту, она вышла замуж за своего троюродного брата. Приданое — десять тысяч галеонов, фамильные артефакты Блэков и... — он прищурился, вглядываясь в мелкий почерк, — Право распоряжаться домом на площади Гриммо единолично, без согласия мужа. Гарри присвистнул. — Так вот почему дом признал её хозяйкой, а не Ориона? Она выторговала это в брачном контракте? — Похоже на то. — Драко отложил свиток в отдельную стопку — ту, что он мысленно пометил как «Блэки», — Вальбурга была... Решительной женщиной. Дед рассказывал, что она держала в страхе весь род. Даже мой отец её побаивался, а он мало кого боялся. Гарри хмыкнул, возвращаясь к своему свитку. Ему достались документы попроще — в основном хозяйственные записи, счета и описи имущества. Он развернул очередной пергамент и обнаружил список фамильных артефактов Малфоев, составленный в 1847 году. Почерк был аккуратным, почти каллиграфическим, с завитушками и росчерками. — Слушай, — сказал он, пробегая глазами по строкам, — «Кубок Морганы, серебро с чернением, XIII век, оценочная стоимость — восемь тысяч галеонов. Гобелен с изображением битвы при Хогвартсе, 1472 год, шерсть и шёлк, магическое усиление защитных чар поместья. Перстень Салазара Слизерина — утерян». Утерян? Это тот самый перстень, который потом нашёл Волдеморт и сделал крестражем? Драко отнял взгляд от своего свитка. — Тот самый. — подтвердил он, — Малфои владели им в восемнадцатом веке. Мой прапрапрадед проиграл его в карты какому-то французскому аристократу. Семейное предание гласит, что он был пьян и не понимал, что делает. Отец пытался найти перстень в тридцатых годах, но след затерялся где-то в Албании. А потом его нашёл Волдеморт. Ирония судьбы. Гарри покачал головой и продолжил читать список. Мелькали знакомые и незнакомые названия: «Диадема Равенкло — утеряна», «Меч Гриффиндора — никогда не принадлежал роду», «Омут памяти, серебро и обсидиан, XVII век — продан в 1891 году», «Зеркало Еиналеж — уничтожено в 1927 году после инцидента с младшим сыном». Последняя запись была сделана другим почерком, более поздним, и сопровождалась припиской на полях: «Слава Мерлину, что уничтожили. Эта вещь сводила с ума всех, кто в неё смотрелся». — У вас было Зеркало Еиналеж? — спросил Гарри, — То самое, которое показывает самые сокровенные желания? — Было. — отозвался Драко, не отрываясь от своего пергамента, — Пока мой двоюродный дед не провёл перед ним три дня без еды и сна, глядя на то, как он становится Министром магии. Его нашли в подвале, истощённого и почти безумного. После этого зеркало разбили. Я читал об этом в дневниках прабабки. Гарри представил себе эту картину: человек, запертый в подвале с зеркалом, которое показывает ему несбыточную мечту, — и поёжился. Он слишком хорошо помнил, как сам, одиннадцатилетний, часами сидел перед Зеркалом Еиналеж, глядя на родителей, которых никогда не знал. Если бы Дамблдор не вмешался... Он тряхнул головой, отгоняя воспоминание, и взял следующий свиток. Этот оказался письмом. Женский почерк, изящный, с наклоном влево. Чернила выцвели до бледно-коричневого, но читать было можно. — «Драгоценная сестра», — прочитал Гарри вслух, и Драко поднял голову, — «Пишу тебе в великой печали. Отец объявил сегодня, что моя помолвка с Эдвардом Розье расторгнута. Причина — его семья сочла приданое недостаточным. Я разбита. Я любила его. Я думала, он любит меня. Но, видимо, галеоны значат больше, чем клятвы. Прошу тебя, не говори никому о моих слезах. Я должна держать лицо, как подобает Блэк. Но тебе, только тебе, я могу признаться: моё сердце разорвано в клочья. Твоя любящая сестра, Ликорис». Гарри отложил письмо. В гостиной повисла тишина, нарушаемая только треском камина. — Ликорис Блэк. — повторил Драко после паузы, — Я видел это имя на гобелене. Она умерла незамужней в двадцать четыре года. Причина смерти не указана. Теперь я понимаю почему. Гарри посмотрел на письмо. Двести лет назад женщина по имени Ликорис написала сестре о разбитом сердце, и это письмо сохранилось — не как исторический документ, а как живой голос, полный боли. И теперь он, Гарри Поттер, держал его в руках. — Странно. — сказал он, — Мы ищем информацию о древнем артефакте, а находим... Это. Драко кивнул, не поднимая глаз от своего свитка. — История рода — это не только даты и контракты, Поттер. Это люди. Со своими страхами, надеждами, глупостями. Мы привыкли думать о предках как о портретах на стенах. Но они были живыми. Так же, как мы. Гарри хотел ответить, но Драко вдруг замер, вглядываясь в свой пергамент. — Что там? — спросил Гарри. — Ещё одно письмо. — Драко поднёс свиток ближе к свету камина, — От Кассиопеи Блэк. Той самой, чей брачный контракт мы нашли первым. Он начал читать вслух: «Драгоценный мой супруг. Пишу тебе, ибо слова мои, сказанные вслух, ты не слышишь, а написанные — быть может, прочтёшь. Я знаю, что союз наш был заключён не по любви, а по воле отцов наших, и я не виню тебя за холодность твою. Но я хочу, чтобы ты знал: я ношу под сердцем дитя твоё, и дитя это — не только наследник рода, но и плоть от плоти моей. Я прошу тебя лишь об одном: позволь мне дать ему имя, которое выберу я. Не фамильное, не из списка, утверждённого советом рода, а то, которое подскажет мне сердце. Клянусь, оно не опозорит Малфоев. Твоя супруга, Кассиопея, урождённая Блэк». Драко замолчал. Гарри смотрел на него, ожидая продолжения. — Она просила дать ребёнку имя, выбранное сердцем. — резюмировал он наконец, — А её первенца назвали Абраксасом. В честь деда. Фамильное имя, из списка. Ей отказали. — Откуда ты знаешь? — Абраксас — имя моего деда. И его прадеда. И ещё трёх Малфоев до него. Фамильное. Из утверждённого списка. Её просьбу проигнорировали. Гарри опустил взгляд на письмо, которое всё ещё держал в руках. Ликорис Блэк, которой разбили сердце. Кассиопея Блэк, которой отказали в единственной просьбе. Женщины рода Блэк, чьи голоса сохранились только в этих свитках — и только потому, что кто-то счёл их письма достойными хранения. — Это неправильно, — сказал он тихо. — Что именно? — Всё это. То, как с ними обращались. Как с ними обращались чистокровные семьи. Мужчины. Все, кто решал за них, кого любить, как жить, как называть... Собственных детей. Драко ничего не ответил. Он аккуратно свернул письмо Кассиопеи и отложил его отдельно — туда же, где уже лежал её брачный контракт. — Продолжим. — сказал он, — Мы ещё не нашли то, что ищем. Гарри кивнул и потянулся за следующим свитком. Следующий час прошёл в молчаливом, сосредоточенном чтении. Гарри просматривал счета, описи, реестры артефактов — ничего, что указывало бы на Зеркало. Драко разбирал документы посложнее: магические патенты, договоры о сотрудничестве, завещания. Временами он зачитывал вслух особенно интересные фрагменты. — Завещание Арктуруса Блэка Первого, 1702 год. — объявил он, — «Оставляю моей возлюбленной супруге Мелюзине всё движимое и недвижимое имущество, включая дом на площади Гриммо, с одним условием: она никогда не выйдет замуж повторно. Если выйдет — всё переходит к моему брату Сигнусу». Романтично. — Или жутко. — отозвался Гарри, — Он буквально запер её в браке после своей смерти. — Добро пожаловать в чистокровные традиции, Поттер. Гарри фыркнул и вернулся к своему пергаменту. Этот оказался реестром артефактов Блэков, составленным в 1812 году. Он пробежал глазами по списку: кубки, гобелены, книги, палочки предков, шкатулки, зеркала... Зеркала. Он остановился. — Малфой. — позвал он, — Здесь запись. «Зеркало Степеней Родства, XIV век, серебро, рунная вязь. Состояние: отличное. Место хранения: личные покои Вальбурги Блэк, дом на площади Гриммо. Примечание: не активировать без крайней необходимости». Драко отложил свой свиток и потянулся к Гарри. — Дай сюда. Гарри протянул ему пергамент. Драко вчитался в запись, и его брови поползли вверх. — «Не активировать без крайней необходимости». — повторил он, — Значит, они знали. Знали, что это за артефакт и что он делает. И всё равно хранили его. — Может, именно поэтому Вальбурга спрятала его в молельне, а не выбросила? — предположил Гарри, — Она знала, что он опасен, но не могла уничтожить. Фамильная ценность. — Или ждала подходящего момента, чтобы использовать. — Драко вернул пергамент Гарри, — Среди Блэков ходили легенды, что Зеркало способно укрепить связь между истинными партнёрами. Возможно, она надеялась, что кто-то из её потомков найдёт «истинного партнёра» и активирует артефакт по собственной воле. А активировали мы. Случайно. И теперь... Он осёкся и потянулся за следующим свитком из ларца. Этот был толще остальных, перевязан двойной лентой — серебряной и золотой, с гербами Малфоев и Блэков. Драко сломал печати, развернул пергамент и замер. — Поттер. — произнёс он медленно, — Кажется, мы нашли. — Что нашли? — Описание Зеркала Степеней Родства. Полное. Свойства. Ритуал активации. И... Способ разорвать связь. Гарри подался вперёд, забыв о камине, о рубашке на плечах Драко и о груде пергаментов на коленях. — Читай.

***

Драко развернул пергамент полностью. Тот оказался длинным — почти в три фута, — исписанным с обеих сторон убористым почерком, который становился то аккуратным и каллиграфическим, то торопливым и неровным, словно несколько человек дополняли документ на протяжении десятилетий. Латынь перемежалась со староанглийским, а кое-где встречались рунические символы, которые Драко узнавал с трудом — слишком древние, слишком специфические. — Здесь несколько слоёв текста. — сказал он, водя пальцем по пергаменту, — Основной написан в четырнадцатом веке, но есть дополнения — пятнадцатый, семнадцатый, даже девятнадцатый век. Кто-то из Блэков продолжал вести записи о Зеркале на протяжении пятисот лет. — Что там про активацию? — Гарри подался вперёд, стараясь заглянуть в пергамент, — И про способ разорвать связь? — Подожди. — Драко пробежал глазами по первым абзацам, — Здесь описание самого артефакта. «Зеркало Степеней Родства есть артефакт, созданный мастерами Древнейшего и Благороднейшего Дома Блэк в год 1347 от Рождества Христова. Предназначение его — выявление и укрепление магической связи меж двумя душами, чьи пути были предначертаны звёздами, но разошлись по воле смертных. Зеркало не создаёт связь, но являет ту, что уже существует, скрытая от глаз и чувств». Это мы уже знаем. — Дальше, — поторопил Гарри. Драко склонился ниже, вглядываясь в выцветшие строки. — «Активация Зеркала происходит при одновременном касании двух магов, меж коими существует связь, основанная на крови, не пролитой всуе. То есть в случае, когда один из магов имел возможность и причину убить другого, но не сделал сего. Такая связь именуется Долгом Жизни и почитается нерушимой. При активации Зеркало связывает магов незримой нитью, не позволяющей им отдаляться друг от друга далее, чем на триста ярдов. Превышение сего расстояния вызывает магическое истощение, боль и, в конечном счёте, утрату волшебной силы вплоть до полного оскудения магического ядра». Гарри поморщился. — Это мы тоже уже знаем. На собственном опыте. Дальше. Драко перевёл взгляд ниже. Почерк здесь менялся — становился более поздним, с завитками и росчерками, характерными для семнадцатого века. — «Примечание, добавленное Арктурусом Блэком Вторым в год 1673». — прочитал он, — «В ходе наблюдения за тремя парами, прошедших через активацию Зеркала, мною были выявлены сопутствующие эффекты связи, не описанные в изначальном манускрипте. Первое: связанные маги со временем начинают видеть сны друг друга. Не все — лишь те, что наполнены сильными переживаниями: страхом, гневом, страстью, горем. Сие проявляется не сразу, но постепенно усиливается с каждым днём, проведённым в близости. Сны приходят не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы связанные маги не могли сохранить тайны своего подсознания друг от друга». Гарри замер. — Видеть сны друг друга? — переспросил он, — Ты хочешь сказать, что через какое-то время я буду смотреть твои кошмары? А ты — мои? — Похоже на то. — Драко нахмурился, — «Сны, наполненные сильными переживаниями». Кошмары, да. Но не только. Страсть, горе, гнев — всё, что вызывает мощный эмоциональный отклик. Мы оба будем... Прозрачны друг для друга. Во сне, по крайней мере. Гарри откинулся на спинку кресла и потёр лицо ладонями. Перспектива вырисовывалась та ещё. Он представил, как Драко видит его повторяющийся кошмар — зелёная вспышка, голос матери, холодный смех Волдеморта. Или того хуже — сны о том, как он падает с метлы, как задыхается под водой на втором испытании Турнира, как идёт в Запретный лес умирать. Или — и от этой мысли его бросило в жар — сны совсем иного рода. Те, что иногда приходили к нему в последние годы. Сны, в которых фигурировали не женщины, а... Кто-то другой. Кого он отказывался называть даже мысленно. — Прекрасно. — пробормотал он, — Просто прекрасно. Значит, у меня в голове будет ночной кинозал с эксклюзивным доступом для Малфоя. — Взаимный кинозал. — поправил Драко, — Ты тоже будешь видеть мои сны. И, поверь, Поттер, у меня есть кошмары, которые я не показываю никому. Даже Тинки не знает, что мне снится по ночам. Гарри посмотрел на него. Драко сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел в огонь. В отблесках пламени его лицо казалось старше, чем обычно — не двадцать девять, а все сорок. Под глазами залегли тени, уголки губ опустились. Гарри вдруг подумал, что никогда не спрашивал — и никто, наверное, не спрашивал, — что снится Драко Малфою. Какие демоны приходят к нему в темноте. — Ладно. — сказал он тише, — Что ещё? Драко продолжил читать. — «Второе: связь усиливает физическое влечение меж магами, буде таковое имелось хотя бы в зачатке. Зеркало, будучи артефактом, созданным для укрепления брачных союзов, рассматривает любую связь как потенциально супружескую и стремится... Э-э-э... Способствовать её развитию во всех аспектах». В гостиной повисла тишина. Гарри почувствовал, как к щекам приливает кровь. — Физическое влечение. — повторил он деревянным голосом, — Зеркало усиливает физическое влечение. Если оно было. Хотя бы в зачатке. — Да. — голос Драко прозвучал на удивление ровно, — Я правильно прочитал. Гарри уставился в камин, стараясь не думать о том, как полчаса назад разглядывал обнажённый торс Драко. Об острых ключицах, о бледной коже, о том, как двигались мышцы. Он тогда списал это на удивление. На неожиданность. На что угодно. А что, если это было не удивление? — Это... Не обязательно означает... — начал он и осёкся. — Не обязательно. — согласился Драко, всё ещё глядя в пергамент, — Влечение могло быть минимальным. Чисто эстетическим. Или вовсе отсутствовать. Зеркало не создаёт его из ничего — оно лишь усиливает то, что уже есть. — И что у нас уже есть? — спросил Гарри, и его голос прозвучал глуше, чем он хотел. Драко наконец поднял глаза от пергамента. — Я не знаю, Поттер. Я никогда об этом не думал. О тебе. В таком ключе. — Я тоже. — быстро ответил Гарри. Слишком быстро, — То есть... Я не... Я просто... Он осёкся. Драко приподнял бровь, но ничего не сказал. — Там есть что-то ещё? — спросил Гарри, отчаянно пытаясь сменить тему. Драко вернулся к пергаменту. — Третье. «Связь имеет накопительный эффект. Чем дольше маги пребывают в близости, тем сильнее становится притяжение — как магическое, так и физическое. На пике связи маги могут испытывать потребность в тактильном контакте: прикосновениях, объятиях, держании за руки. Отсутствие контакта в течение длительного времени вызывает дискомфорт, схожий с лёгкой ломкой». Гарри закрыл глаза. — Потребность в прикосновениях. Объятия. Держание за руки. Лёгкая ломка. — Именно так. — подтвердил Драко, — Арктурус Блэк Второй был весьма дотошным исследователем. — И сколько времени нужно, чтобы это проявилось? — Здесь не указано точно. «У каждой пары по-разному, в зависимости от изначальной силы связи и степени взаимного расположения». У некоторых — через несколько дней. У других — через недели. Гарри перевёл дух. У них было время. Не много, но было. — Это всё? Или есть ещё? Драко перевернул пергамент. Его лицо изменилось — брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию. — Четвёртое. — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на тревогу, — Добавлено другим почерком. Более поздним. Девятнадцатый век, судя по стилю. «В случае, если связь не будет разорвана в течение одного лунного цикла, она становится необратимой. Маги остаются связанными до конца своих дней. Разорвать связь после этого срока невозможно никакими известными средствами». Гарри почувствовал, как внутри всё холодеет. — Один лунный цикл. — повторил он, — Это сколько? Месяц? — Двадцать восемь дней. — уточнил Драко, — От новолуния до новолуния. Сегодня... — он нахмурился, подсчитывая в уме, — Сегодня пятый день лунного цикла. У нас есть двадцать три дня, чтобы найти способ разорвать связь. Если мы не хотим, чтобы она стала... Постоянной. Гарри посмотрел на свою левую руку. Серебристый узор пульсировал в такт сердцу — ровно, спокойно, словно напоминая: я здесь, я никуда не денусь, и если ты ничего не сделаешь, я останусь с тобой навсегда. — Двадцать три дня. — произнёс он, — А мы даже не знаем, как её разорвать. — Значит, нужно искать дальше. — Драко отложил пергамент с описанием последствий и потянулся к ларцу, — Где-то здесь должен быть способ. Блэки не могли создать артефакт без механизма отмены. Это противоречит всей магической логике. Он начал перебирать оставшиеся свитки — быстрее, чем раньше, с плохо скрываемой нервозностью, которая выдавала себя только в том, как подрагивали его пальцы, перехватывающие пергаменты. Гарри молча наблюдал, как длинные пальцы левой руки — правая, забинтованная, лежала на подлокотнике — перебирают свитки, откладывая одни и берясь за другие. Драко работал методично, сосредоточенно, но Гарри видел, как на скулах ходят желваки, а в уголке глаза подрагивает жилка. — Вот. — Драко вытащил свиток, перевязанный простой тканевой лентой, почти истлевшей по краям, — Этот я ещё не смотрел. Он был на самом дне. Он развернул его. Пергамент оказался тонким, пожелтевшим, с неровными краями — словно его вырвали из какой-то тетради, а не изготовили специально для хранения. Почерк был мелким, торопливым, с кляксами и зачёркиваниями. Писавший явно спешил или нервничал. — «Способ разорвать связь Зеркала Степеней Родства». — прочитал Драко, и его голос дрогнул, — «Записано со слов умирающей Вальбурги Блэк её сыном Сириусом Блэком Третьим в год 1985. Мать была в лихорадке, но говорила ясно. Я записал дословно, хотя не уверен, что хочу это знать. Но долг перед родом...» Он осёкся. Гарри подскочил с кресла, едва не опрокинув столик с чашками. Пергаменты, лежавшие у него на коленях, посыпались на пол, но он даже не заметил. В два шага он оказался рядом с креслом Драко, нависая над ним и вглядываясь в свиток. — Сириус. — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, сдавленно, — Это почерк Сириуса. Я узнаю его. Он писал мне письма. Каждую неделю, пока скрывался. Я помню каждую букву. Драко поднял на него взгляд. В серых глазах читалось сложное выражение — не раздражение от того, что Поттер вторгся в его личное пространство, а скорее... Понимание. Он молча подвинулся, освобождая место, и протянул свиток так, чтобы Гарри мог видеть текст. — Твой крёстный отец знал о Зеркале. — произнёс он ровно, почти спокойно, — Знал, как его разорвать. И записал это. Зачем — не знаю. Возможно, Вальбурга заставила. Возможно, сам хотел сохранить знание для потомков. Блэки были помешаны на сохранении фамильных секретов, даже те, кто сбежал из семьи. Гарри вцепился взглядом в пергамент. Почерк Сириуса — размашистый, немного небрежный, с характерным наклоном вправо и петлями на «g» и «y» — был знаком ему до боли. Он помнил, как получал такие письма: короткие, тёплые, полные беспокойства о его безопасности. «Не рискуй понапрасну, Гарри. Держись подальше от неприятностей. Я скоро вернусь». А теперь этот же почерк рассказывал о том, как умирающая Вальбурга Блэк диктовала сыну способ разорвать древнюю магическую связь. — Читай дальше. — потребовал он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел, — Что там написано? Драко не стал спорить. Он склонился над пергаментом и продолжил чтение, ведя пальцем по строкам. — «Чтобы разорвать связь, оба мага должны признать вслух, в присутствии друг друга, что связь эта существует не по принуждению артефакта, а по их собственной воле. Они должны признать, что Долг Жизни, связавший их, был не случаен, а предначертан. И что они принимают эту связь как дар, а не как проклятие. Лишь тогда Зеркало сочтёт свою задачу выполненной и...» Он замолчал. Гарри подался ещё ближе, почти касаясь плечом плеча Драко. От Малфоя пахло бергамотом, лекарственными зельями и чем-то ещё — тёплым, живым, что Гарри не мог определить. Но сейчас это не имело значения. Сейчас имел значение только свиток. — И что? — поторопил он, — «И...» что? Драко поднёс пергамент ближе к свету камина. Его лицо стало сосредоточенным, почти отстранённым — так он выглядел, когда работал с опасными артефактами, отключая эмоции и превращаясь в чистый анализ. — Здесь повреждение. — сказал он, — Кто-то выжег часть текста. Причём намеренно — края обуглены, но ровно, словно использовали заклинание точечного воздействия. Инсендио малой мощности, направленное именно на этот фрагмент. Гарри выхватил у него пергамент — слишком резко, слишком грубо, но Драко даже не поморщился, только разжал пальцы, позволяя забрать свиток. Гарри поднёс его к глазам, вглядываясь в обугленный край. Между уцелевшими строками и чёрной кромкой уничтоженного текста оставалось не больше дюйма. Дюйм, в котором могло поместиться одно-два слова. Может, три, если писать очень мелко. — «...и отпустит их». — прошептал он, угадывая окончание фразы по смыслу, — Или «...и освободит». Или «...и разорвёт связь». Мы не знаем точно! Он резко обернулся к Драко. Тот сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на Гарри с выражением, которое можно было бы назвать спокойным, если бы не побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотник. — Мы не знаем точно. — согласился Драко, — Но смысл ясен. Чтобы разорвать связь, мы должны признать её желанной. Парадокс. Чем больше мы хотим освободиться, тем сильнее должны хотеть остаться связанными. И только когда это желание станет искренним — связь падёт. — Но это бессмысленно! — Гарри почти кричал, — Если мы хотим остаться связанными, зачем нам разрывать связь? И если мы не хотим оставаться связанными, мы не сможем её разорвать, потому что не сможем искренне признать её желанной! — Именно. — голос Драко прозвучал удивительно ровно. Почти скучающе. Словно он обсуждал не судьбоносное открытие, а очередной скучный отчёт Министерства, — Это ловушка. Блэки создали артефакт, который либо делает связь вечной, либо разрывает её только для тех, кто действительно хочет быть вместе. Всех остальных — а таких, вероятно, было большинство, учитывая, что браки заключались по расчёту, — Зеркало обрекало на вечную связь. Или они находили способ смириться с ней. Или сходили с ума. Гарри уставился на него. Драко сидел, вытянув ноги к камину, с накинутой на плечи рубашкой, под которой белела повязка. Его лицо в отблесках огня казалось высеченным из мрамора — бледное, неподвижное, с плотно сжатыми губами. Только глаза жили: серые, внимательные, что-то просчитывающие. — Как ты можешь быть таким спокойным? — вырвалось у Гарри, — Мы только что узнали, что у нас есть двадцать три дня, чтобы либо признать эту связь желанной и разорвать её, либо не признать — и остаться связанными навсегда. И мы даже не знаем точной формулировки! Одно неверное слово — и ничего не сработает! Или сработает не так! Или... — Поттер. — перебил Драко, и в его голосе прозвучала сталь, — Сядь. Гарри замер. Что-то в тоне Малфоя — не приказ, не насмешка, а спокойная, уверенная просьба — заставило его замереть на полуслове. Он глубоко вздохнул, раз, другой, чувствуя, как бешено колотится сердце, и опустился обратно в своё кресло. Пергамент с почерком Сириуса он всё ещё сжимал в руке, боясь выпустить. Драко дождался, пока он устроится, и заговорил — медленно, размеренно, словно объяснял сложную теорию первокурснику. — Я спокоен, — произнёс он, — потому что паника никогда не помогала решить ни одной проблемы. Я спокоен, потому что, если я позволю себе расклеиться, мы утонем в эмоциях и не найдём выхода. И я спокоен, потому что... — он сделал паузу, подбирая слова, — Потому что, как ни странно, я не чувствую себя загнанным в ловушку. Гарри уставился на него. — Что? — Я сказал, что не чувствую себя загнанным в ловушку. — повторил Драко, — Да, связь неудобна. Да, перспектива видеть твои сны меня не радует — у тебя наверняка кошмары про Волдеморта, а у меня своих хватает. Да, мысль о том, что через какое-то время я начну испытывать потребность... Прикасаться к тебе, — он произнёс это ровно, без тени смущения, как констатировал медицинский факт, — звучит дико. Но я не чувствую себя в ловушке. Потому что, в отличие от тех несчастных, на которых Блэки испытывали Зеркало, мы с тобой не враги. Мы даже не чужие люди. Мы... Коллеги. Знакомые. Люди, которые научились работать вместе за последние десять лет. Это не так уж мало для начала. Гарри смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Драко говорил спокойно, почти буднично, но в его словах было что-то, отчего внутри Гарри что-то медленно, осторожно отпускало. Не исчезало — просто переставало душить. — Ты серьёзно? — спросил он, — Ты правда так думаешь? — Я правда так думаю. — подтвердил Драко, — У нас есть двадцать три дня, чтобы разобраться. Это не двадцать три часа. Это почти месяц. За это время можно многое понять. Гарри опустил взгляд на пергамент в своих руках. Почерк Сириуса. Слова умирающей Вальбурги. Обугленный край, скрывающий финал заклинания. — Мой крёстный отец знал. — прошептал он, — Знал о Зеркале. Знал, как его разорвать. И записал это. Почему он никогда не говорил мне? — Возможно, не успел. — мягко произнёс Драко, — Или не счёл нужным. Ты был ребёнком, Поттер. Потом шла война. А потом его не стало. Мы можем только гадать. Гарри кивнул, не поднимая глаз. В горле стоял ком. Сириус. Его крёстный. Единственный, кто по-настоящему хотел забрать его от Дурслей, дать ему дом, семью. И теперь, спустя столько лет после его смерти, Гарри держал в руках пергамент, исписанный его рукой. Последнее послание. Не ему — роду, долгу, может быть, проклятой матери, — но всё равно. Частичка Сириуса. — Мы найдём способ. — сказал Драко, и его голос прозвучал ближе, чем Гарри ожидал. Он поднял голову и увидел, что Малфой подался вперёд, сократив расстояние между их креслами, — Мы восстановим утраченный фрагмент. Есть заклинания для проявления выжженного текста. Сложные, требующие времени и ресурсов, но они существуют. Я знаю по меньшей мере три. Завтра, после твоей операции в Лютном, мы начнём работать над этим. Гарри смотрел на него. Драко сидел напротив — раненый, уставший, с забинтованной рукой и повязкой на груди, — и говорил «мы». Не «ты», не «я», а «мы». Словно это было само собой разумеющимся. — Спасибо. — сказал Гарри, и его голос прозвучал хрипло, — За то, что ты... Спокоен. За то, что не паникуешь. Я сейчас не в лучшей форме для рациональных решений. — Я заметил. — уголки губ Драко дрогнули в слабой улыбке, — Но ты держишься лучше, чем я ожидал. Честно. Я думал, ты начнёшь крушить мебель, когда прочтёшь про сны и тактильный контакт. Гарри фыркнул. Напряжение, висевшее в воздухе, слегка разрядилось. — Я ещё могу начать. — предупредил он, — Не расслабляйся. — Принято к сведению. — Драко откинулся обратно на спинку кресла и потянулся за чашкой с остывшим чаем, — А теперь, Поттер, предлагаю закончить на сегодня. Уже поздно. Завтра у тебя операция в Лютном, а у меня — роль наблюдателя в палатке. Нам обоим нужен отдых. Гарри посмотрел на часы на каминной полке. Стрелки показывали начало двенадцатого. Он и не заметил, как пролетело время. В голове всё ещё крутились обрывки прочитанного: лунный цикл, двадцать три дня, сны друг друга, физическое влечение, потребность в прикосновениях. И обугленный край пергамента с почерком Сириуса, скрывающий последние слова заклинания. Он потёр глаза под очками и вдруг осознал простую, бытовую вещь, которая до этого момента как-то ускользала от его внимания. — Малфой, — позвал он. Драко, уже начавший собирать разбросанные по столику свитки, поднял голову. — Что? — А как мы, собственно, будем спать? Ну, в течение всего этого месяца. Пока связь не разорвём. Или пока она не станет... Постоянной. Драко отложил свиток и посмотрел на Гарри с тем выражением лица, которое тот уже начал распознавать: «Поттер задаёт очевидный вопрос, но я проявлю терпение, потому что он всё-таки глава Аврората, а не первокурсник». — Логично, — произнёс он, — что мы будем ночевать вместе. Не в одной постели, — добавил он поспешно, заметив, как вытянулось лицо Гарри, — а в одном доме. Связь не требует, чтобы мы находились в одной комнате. Достаточно быть в радиусе трёхсот ярдов. Мэнор и Гриммо находятся в разных концах Лондона, так что жить раздельно мы не сможем. Значит, будем чередоваться. — Чередоваться? — Да. Неделю у тебя, неделю у меня. Или как договоримся. У тебя есть работа, у меня есть работа. У тебя есть Тедди, у меня есть Скорпиус. Будем подстраиваться под графики. Это неудобно, но решаемо. Гарри кивнул, переваривая. Звучало разумно. Не идеально, но разумно. — А сегодня? — спросил он, — Сегодня мы у тебя. А завтра? — Завтра посмотрим. — Драко пожал плечами, — Всё зависит от того, как пройдёт твоя операция в Лютном. Если всё будет спокойно — можем вечером перебраться на Гриммо. Если нет — останемся здесь. Главное — не отдаляться дальше трёхсот ярдов. Он сделал паузу и добавил, чуть мягче: — Сейчас мы ляжем в гостевой. Оба. Гарри моргнул. — В смысле — оба? В одной комнате? — В одной гостевой, Поттер. — терпеливо пояснил Драко, — Гостевая — это не одна комната. Это крыло. Там две спальни, ванная и небольшая гостиная. Ты займёшь одну спальню, я — другую. В свою личную спальню я тебя, уж извини, пустить не могу. Всё же личное пространство. Там мои вещи, мои книги, мои артефакты, которые я не хочу никому показывать. Даже Тинки заходит туда только для уборки и сразу уходит. Гарри почувствовал, как напряжение, которое он даже не осознавал, отпускает плечи. — Это... Справедливо. — признал он, — У меня на Гриммо тоже есть комната, куда я никого не пускаю. Даже Гермиону. Она называет её «берлогой холостяка» и грозится однажды навести там порядок с помощью магии. — Грейнджер грозится навести порядок в твоей личной комнате? — Драко приподнял бровь, — И ты ещё жив? — Она пока не выполнила угрозу. Но я держу наготове защитные чары. Драко хмыкнул и снова взялся за свитки, укладывая их обратно в ларец. Гарри наблюдал за его движениями — аккуратными, бережными, словно каждый пергамент был хрустальным, — и в голове у него вдруг всплыл ещё один вопрос. Неловкий. Щекотливый. Такой, который в обычной ситуации он никогда бы не задал Малфою, но сейчас, после всего, что они прочитали в этих свитках, после разговора о связи, снах и влечении, — сейчас это казалось... Уместным. — Малфой. — начал он, и его голос прозвучал неуверенно, — Слушай, я понимаю, что это, наверное, не моё дело, но... — Поттер, — перебил Драко, не поднимая глаз от ларца, — если ты начинаешь фразу с «это не моё дело», значит, это точно твоё дело, и ты всё равно спросишь. Давай сразу. Что? Гарри почесал затылок — привычка, оставшаяся с детства, когда нужно было потянуть время перед неудобным вопросом. — Астория. Твоя жена. Не будет ли она... Ну, ревновать? К тому, что я живу у тебя? Что мы связаны? Что мы будем видеть сны друг друга и всё такое? Драко замер. Его рука с очередным свитком зависла над ларцом. Затем он медленно, очень медленно опустил пергамент на место, закрыл крышку и поднял глаза на Гарри. В серых радужках плясали отблески камина, и Гарри не мог понять, что в них — удивление, раздражение или что-то ещё. — Поттер. — произнёс Драко, и его голос прозвучал странно — не холодно, не язвительно, а скорее... Устало, — Ты действительно не знаешь? — Что не знаю? — Мы с Асторией разведены. Уже четыре года. Гарри уставился на него. — Разведены? — Разведены. — подтвердил Драко, — Цивилизованно, без скандалов, с обоюдным согласием. Она живёт в Париже. У неё своя жизнь, у меня своя. Мы остались в хороших отношениях — ради Скорпиуса, в первую очередь. Но мы больше не муж и жена. Гарри открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я не знал. — сказал он наконец, — Я думал... То есть я слышал, что у тебя есть сын, и решил, что вы всё ещё... — Ты решил, что раз есть сын, значит, есть и жена. — закончил за него Драко, — Логично. Но ошибочно. Скорпиус живёт со мной неделю через неделю. Вторую неделю он проводит с матерью в Париже. Мы с Асторией договорились об этом, когда разводились. Она хотела переехать во Францию — у неё там бизнес, какая-то галерея магического искусства, — а я не мог покинуть Британию из-за работы и... Обязательств перед родом. Так что нашли компромисс. — И она не против? — уточнил Гарри, — Что Скорпиус живёт на два дома? — Ему девять, Поттер. Он обожает путешествовать между Лондоном и Парижем. Для него это приключение. К тому же у него есть портключ, настроенный на экстренную связь с обоими родителями. Если что-то случится — он может вернуться к любому из нас за секунду. Всё продумано. Гарри медленно кивнул, переваривая информацию. Драко Малфой — разведён. Четыре года. Воспитывает сына поочерёдно с бывшей женой. Без скандалов, без драм, без статей в «Ежедневном пророке» о «трагедии древнего рода». Гарри вдруг понял, почему ничего не слышал об этом — Малфои просто не стали выносить сор из избы. Решили всё тихо, цивилизованно, по-взрослому. — Это... — начал он и осёкся, — Это очень по-малфоевски, да? Решить всё без шума. — Мы предпочитаем формулировку «с достоинством». — поправил Драко, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке, — Но да. Мы не хотели, чтобы Скорпиус рос под прицелом газетчиков. Ему и так досталось — быть сыном бывшего Пожирателя Смерти. Добавлять к этому публичный развод родителей было бы... Жестоко. Гарри кивнул. Он понимал. Слишком хорошо понимал, каково это — расти под пристальным вниманием всего магического мира, когда каждая твоя ошибка, каждое неверное слово раздувается до небес. — А что насчёт тебя? — спросил вдруг Драко, и его голос стал чуть более... Осторожным? — Ты и Джиневра Уизли. Вы ведь женаты. Или я тоже что-то пропустил? Гарри почувствовал, как щёки заливает краска. Он неловко почесал затылок — та самая привычка, — и отвёл взгляд в сторону. — Я думал, тут ты уже знаешь. — пробормотал он, — Об этом писали в газетах. Ну, может, не на первой полосе, но писали. — Что писали? — Драко прищурился, — Поттер, я не читаю светскую хронику. Особенно ту, что касается Уизли. Это... Дурной тон. — Мы разведены. — выпалил Гарри, — Три года как. В гостиной повисла глубокая тишина. Он поднял глаза. Драко смотрел на него с выражением лица, которое Гарри никогда раньше не видел. Не удивление. Не насмешка. А скорее... Забавное замешательство. Словно он только что узнал, что два плюс два равняется пяти, и теперь пытался перестроить картину мира. — Вы разведены. — повторил Драко медленно, — Три года. — Ну да. Мы поженились сразу после войны. По молодости. По инерции. Все ждали, что мы будем вместе. И мы попытались. Честно попытались. Но... — Но? — подтолкнул Драко. — Но мы были детьми, Малфой. Нам было по семнадцать, когда всё закончилось. Мы не знали, кто мы такие вне войны. Вне битв, потерь, страха. А когда война кончилась, оказалось, что мы... Разные. Джинни хотела строить карьеру в квиддиче, путешествовать, жить на полную катушку. А я хотел тишины. Покоя. Работы, которая имеет смысл, но не требует от меня быть героем каждую минуту. Он замолчал, глядя в огонь. Воспоминания о тех годах — неловких, трудных, полных взаимных обид и невысказанных претензий — нахлынули и отступили, оставив после себя только усталость. — Мы развелись тихо. — продолжил он, — Тоже без скандалов. Джинни — она умная, она поняла раньше меня, что у нас не получится. Предложила разойтись, пока мы не начали ненавидеть друг друга. Я согласился. Собрал вещи и переехал обратно на Гриммо. Рон, конечно, был в ярости — не на меня, на ситуацию. Мол, как так, его лучший друг и его сестра не смогли... Но потом остыл. Сейчас мы все в нормальных отношениях. Джинни играет за «Холихедских Гарпий», у неё какой-то роман с тренером, кажется. Я не вникаю. Драко смотрел на него. Просто смотрел. А потом вдруг издал звук — короткий, сдавленный, совершенно не аристократический. Гарри поднял голову и увидел, что Малфой смеётся. Не громко, не обидно, а так — словно не может сдержаться. Его плечи тряслись, глаза блестели в свете камина, а на губах играла та самая улыбка, которую Гарри видел всего пару раз за всё время знакомства — настоящая, живая, без масок. — Что? — спросил он, чувствуя, как уголки собственных губ ползут вверх. — Поттер. — выдохнул Драко, отсмеиваясь, — Ты понимаешь, что мы с тобой два идиота? — В каком смысле? — В прямом. Мы оба разведены. Оба живём одни. Оба воспитываем детей — ты крестника, я сына. Оба думали, что другой женат. И оба только что узнали, что это не так. Это... — он снова хохотнул, — Это абсурд. Полный абсурд. Гарри почувствовал, как смех поднимается в груди — лёгкий, неожиданный, освобождающий. Он фыркнул. Затем ещё раз. А потом они уже смеялись вместе — двое взрослых мужчин, сидящих в гостиной Малфой-мэнора в начале двенадцатого, связанных древней магией, разведённых, одиноких и вдруг обнаруживших, что у них гораздо больше общего, чем они думали. Отсмеявшись, Гарри вытер глаза — кажется, от смеха выступили слёзы, — и посмотрел на Драко. Тот сидел, откинувшись на спинку кресла, всё ещё улыбаясь, и в его серых глазах плясали искры. Не холодные, не оценивающие — тёплые, живые, почти... Мальчишеские. — Ладно. — сказал Гарри, всё ещё улыбаясь, — Значит, ни Астория, ни Джинни не будут против. Это... Облегчение. — Согласен. — кивнул Драко, — Меньше проблем. А теперь, Поттер, давай всё-таки спать. Завтра у тебя операция, и если ты завалишь её из-за недосыпа, я буду очень зол. Мне ещё с тобой в палатке сидеть. Гарри встал, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки после долгого сидения в кресле. Связь мягко пульсировала на руке — ровно, спокойно, словно тоже была довольна тем, как разрешился этот разговор. — Спокойной ночи, Малфой. — Спокойной ночи, Поттер. Они разошлись по разным спальням гостевого крыла, но Гарри ещё долго лежал в темноте, глядя в потолок и думая о том, как странно повернулась жизнь. Драко Малфой — разведён. Он, Гарри Поттер — разведён. Оба одиноки. Оба связаны древней магией, которая через какое-то время заставит их хотеть прикасаться друг к другу. И, что самое пугающее, — Гарри не был уверен, что ему этого не хочется уже сейчас. Он перевернулся на бок, сунул руку под подушку и нащупал мятный леденец. Развернул, положил в рот и закрыл глаза. Завтра будет новый день. А пока — просто спать.