Retire

      Лютующий холод ветром раздувается в Забытом Перепутье. Содрогаются лоскуты, останки жуков, в воздухе кружатся колючки, листья. Всё ползучее в с страхе зверьё бежало с потомством, один только идущий Призрак не дрогнул.       Самой судьбой юному сосуду была предначертана пустая и прямая дорога к Черному Яйцу.       У плеча Призрака нет товарища. Нет даже врага, который дышал бы в спину с завистью.       Только равнодушный герой и его чувствующая цель наедине.       На кону участь королевства Халлоунэст. Рыцарь знал, что успешно сразит своего непригодного родственника. Не боялся ни самой идеи убить его, ни ее исполнения.       Он размеренно вздыхает и идет вперед, хватка на холодном гвозде крепка. Странно получается, что чем ты ближе к Лучезарности, тем сильнее замерзаешь.       В распечатанном Черном Яйце покоилось крайнее уродство, воплощение усталости и изношенности — Полый Рыцарь. Сковывающие его цепи уже частично вросли в хитин. Он так огромен и высок над землей, что Призрак кажется ничтожным даже со своим мощным гвоздем.       Заточенный переполнен разрывающей чумой.       Он плотно жмурит глаза — насильно спит, надеясь забыться, не принимать слабость и старость. Только бы отвергнуть свой надвигающийся конец, проворный, молодой, родственный.       Тем временем уверенный Призрак разбивает цепи одну за другой. Рубящий гвоздь словно сам отказывает в надеждах.       «Нет… Я способен… Исполнить долг… Поверь… Во мне еще достаточно места…»       Мысли зудят внутри, повторяются. Нечто в сердце сосуда содрогается особенно сильно.       Перед тем, как сломать последнюю цепь, Рыцарь остановился, безразлично всматриваясь в раскрытые, потрясенные глаза. Они — оранжевые, чумные. Совсем не похожи на черные и холодные Призрака, в которых нет ни сожаления к его судьбе, ни триумфа, ничего. Очень хочется в них найти что-нибудь, подобное чувствам, но тщетно.       Полый Рыцарь безумно заревел, ведь не выдержал настолько равнодушного зрительного контакта. Последняя окова внезапно сорвалась — теперь он пробужден. Накопленная жгучая боль, обиды и безумие от заточения разлились во все стороны горячей слизью и бубонами чумы, плескаясь одновременно с криком. Бой обещает страшное гемолимфопролитие.       Младший сосуд легко уворачивался. Он был непоколебим, как сама Пустота, когда прыгал между стенами храма, отбивая липкие сгустки заразы и удары старого гвоздя.       Полый Рыцарь теряет выдержку, изнывает.       Его стремления и мысли проснулись с целью погибнуть вместе с телом. Призрак не может их не слышать. Они зудят и вибрируют в опалённом воздухе, который пахнет напалмом и гнилью.       Беспорядочные, но сильные удары Полого Рыцаря сотрясают землю. Он борется насмерть, даже если его старый экзувий трещит при любом движении. После освобождения заточенный сосуд чувствует всю свою слабость: неустойчивость ног, ограниченность из-за отсутствия руки, ожоги от вытекающей из трещины чумы.       Наблюдая за изящными манёврами Призрака, что полны жизни и бесчувствия, Полый Рыцарь глубоко разочаровывается. Ловкие движения врага напоминают ему нечто прошедшее, то, чем он очень хочет сейчас стать, что-то сильное и молодое, упущенное.       Мысли стали громче сражения, скрежет гвоздей заглушился. Полый Рыцарь понял, что перестает чувствовать удары и проваливается в свое сознание, пока тело продолжает биться будто отдельно от разума.       «Столько боли, жертв… Пережитых мучений…       Я должен искупить его вину… Но… Хочу только забыться… Не хочу тебя знать…»       Призрак хладнокровно наносит ему разящий удар в лоб, вспрыгивая. Трещина совсем разошлась, и меж длинных рогов теперь сочатся оранжевые бубоны. Однако в оглушённом Полом Рыцаре пробудилось только воспоминание громче вопля и больней гвоздя.

***

      Чистый и яркий Халлоунэст кажется бескрайним. В наивных глазах маленького сосуда всё такое огромное, удивительное. Белая трава очень высокая, серое небо бесконечное, а Бездна — это самая страшная часть мира, от которой сосуд прячется за отцовскими ногами. Даже капли росы, падая на него с пребольших листьев, умывают всю голову.       И сейчас совсем не гвоздь, а теплая рука Бледного Короля ложится на лоб. Нежно гладит, вытирает воду пальцем, и всё внутри само начинает трепетать и согреваться.       Сосуд ростом едва по пояс монарху. Возможно, он сожалел о выборе этого невинного дитя, быть может, знал, что придётся с ним совершить.       Но ребенок безвольно верен ему.       Он не видит ничего сильней на свете, чем отец, не замечает сомнений. Бледный Король становится ему солнцем, дождём, опорой и мечтой. Всем.       Он зарылся в белую робу, вытерся ею от росы и пригрелся к голени, как к крепчайшей стене. Рядом с королем крошечное сердце не бьётся, но преданно вибрирует.       Ох, Полый Рыцарь всё бы отдал, лишь бы вновь ощутить родительское тепло, разливающееся в пустом теле.       — Пойдем домой, моё дитя. — Голос отца мягче ветра и шелеста травы. Рука, поглаживающая рожки сосуда, обволакивает его подобно скорлупе. Глупый и маленький ребенок может скрыться в ней от всего мира, свернувшись.       Полый Рыцарь погружается в сознание глубже, а его поврежденное тело свирепеет. Храм рушится.       Бледный Король на руках несёт сына в свою резиденцию — Белый дворец. Обширное, сияющее под небом здание целиком составляет его новый мир. Новый покой.       Шлейф робы Бледного Короля служит единственным ориентиром, лишь за ним и хочется следовать. Необъятный и восхитительный зал стал зимним полем, холодный пол — льдом и почвой.       Столь сложно воспринимать детским разумом большие стены и колонны, они в этом возрасте никогда не заканчиваются: идут за горизонт и скребут небо.       «Я скучаю… Я скучаю… Ты отнимаешь у меня возможность дышать… Пропади пропадом, новый сосуд…»       Один из поражённых чумой сосудов лопнул в голове, наземь излилась зараза. Полый Рыцарь внезапно очнулся, с переменным успехом покачиваясь на своих двух. Он отчаянно держится за старый гвоздь. От ряда атак на теле трещин не счесть, все сочатся чумой и гемолимфой. Запечатанный сосуд безумным взглядом ищет Призрака на поле боя. Душа гудит, ноет в пустой грудной клетке. Рыцарь будит в нём слишком много воспоминаний, болезненных частиц, с трудом сохранившихся за годы заточения.       Полый Рыцарь ненавидит их. Они делают его неидеальным, неподходящим, ущербным сосудом. Он смертельно точно полагает, что неудачное вместилище для чумы — его личная вина. Неизгладимый грех, который нужно замаливать перед каждым жителем Халлоунэста до потери дыхания. За эту провинность запечатанный сосуд сам пробил бы пол лбом, кланяясь в ноги Бледному Королю.       В то же время Полый Рыцарь лелеял все свои воспоминания, жил только ими и боялся растерять.       «Ты отнял у меня лучшее… И решил забрать худшее, новый сосуд. Оставить ни с чем…»       Невозможно простить себе то, что ты хуже другого справляешься с единственной целью своей жизни. Это нельзя просто принять.

***

      Полый Рыцарь был отброшен в стену, за его липкой от чумы спиной разошлись трещины во всю площадь. Небольшая воинственная фигура рассекла воздух и вонзила ему гвоздь прямо в грудь. Старший сын Бледного Короля зашипел и отпрянул. Он, одолеваемый бурей чувств, которые изначально не подразумевались, но стали опухолью, бился насмерть.       Малая фигура нового сосуда, несущая свет всем грезящим, вознеслась над Полым Рыцарем и вонзилась сначала в один его глаз, а затем второй… И мир сузился только до этого чувства. Страшной, роковой точки. Слепота. Она поглотила, как нечто случилось в ту ночь, когда Полый Рыцарь, ещё будучи Чистым Сосудом, готовился к запечатыванию в себе Лучезарности. Что же за изъян оставил Бледный Король тогда? В памяти, опухшей от чумы, проясняется вновь то чувство цепких рук, рвущих, собственнических… Отеческих.       — Ты моё всё. — Голос его шептал хрипло, убеждая, подавляя. Бледный король раздвигает стройные ноги своего идеального сына, сжимает. Хитин трещит под его пальцами. — Единственное, что способно спасти Халлоунэст… Спасти меня… — Он с придыханием наблюдает, как Чистый Сосуд не желает, но раскрывается перед ним. Сбрасывает серую накидку, дрожа, не может отказать, даже если так хочет прекратить.       Бледный Король поднимает его худые бёдра, обнажает свою плоть, истекающую от больного предвкушения. Чистый Сосуд задыхается, он должен принять.       — Ты сможешь… Ты не дрогнешь предо мной, если по-настоящему подходишь…       И Чистый Сосуд понимал. Если он прекрасный, подходящий — его тело выдержит изнасилование даже со стороны родного отца. Выдержит его больное желание. А Бледный Король обезумел, возжелав сына, от предчувствия скорой кончины и страшной вины перед Халлоунэстом.       Так что же держит их обоих?        Отец проникнул в сына резко, хитин треснул, и вместе с естественной смазкой хлынула гемолимфа на пол храма. Что-то в Чистом Сосуде вдруг надломилось, щёлкнув в ушах… И напросились горькие слёзы, ком в горле, тошнота.       — Идеальный… Холодный, пустой. Сын держал лицо перед бредящим королём. Даже когда всё внутри рухнуло, дефективно отразившись на душе. Ни следа плача… Даже дрожи. Член Бледного Короля входит в родное тело безжалостно — внутренности надрывает.       Чистый Сосуд теперь подвешен в цепях. Они звенят от колебаний. Его держит отец за бёдра, насаживая на член безжалостно, и сердце, — которого не должно существовать, — сжалось от боли.       Мерзко. Отвратительно. Но так важно, ведь быть нужным любимому отцу и всему королевству — это всё, ради чего он рос. Толчок за толчком он прекращает быть идеальным… Но безумный Король Халлоунэста не замечает.       — Я бесконечно люблю тебя… Как любил твою мать… О, мой немой, бесчувственный сын, слияние Черва и Корня, как сильно я вожделею твою пустоту… — Бледный Король от тоски и страха хрипит, рыдает, ускоряется. Такому невозможно отказать, и от того больнее всего.       — Я не могу спасти свой мир, но ты — продолжение меня… Можешь.       Стенки отверстия, треснувшие и предательски мокрые, сжались вокруг члена отца. Тот низко простонал и, зажмурившись, кончил. Живое семя наполняет тело Чистого Сосуда, обильно вытекая струями от переизбытка назад. Сперма капает, пузырится.       — Когда-то и ты, ха-а… Был таким беспомощным… — Прохрипел Король в паршивом оргазме, не вытаскивая член до сих пор. — Но я знаю, что тебя… Моего безупречного сына… Не заполнит даже эта жизнь.       Холодно и гнусно. Надломленный и использованный сын едва сдерживается, ощущая каждую каплю. Оно заполнило. Забило до предела, под самое горло изначально пустой сосуд.       Он ненавидит себя. Ему хочется искренне с себя содрать хитин, обломать свои рога, прокричать обожаемому отцу о том, как же это омерзительно, как он стал только что сломанным…       Но Чистый Сосуд молчит. Последнее, что слышал он тогда, в судьбоносный день — влажновато-хрустящий выход плоти отца из него и замыкание цепей при запечатывании.

***

      Эта память истощает и ранит. Он ревет от боли, понимая где-то в глублине растоптанной, недоразвитой души, что поражение его настигло. В слепоте он бьется против Рыцаря так же отчаянно, однако воспоминания подкашивают его закалённые ноги. Полый Рыцарь прокатился по разбитому полу, оттолкнулся интуитивно на Рыцаря, и золотисто-белая вспышка от представленного гвоздя разлилась по Храму Чёрного Яйца волной. Умирая, он бесконечно переглядывает воспоминания своего взросления и становления. Воспоминания о кошмарной, роковой ночи обессилили его. Вылившаяся до конца чума из ран избавила от тяжести. Со странным облегчением, наступающим вместе со смертью, он обращается последним мысленным потоком к Рыцарю, призванному по-настоящему освободить Халлоунэст. Единственной рукой он тянется куда-то вперёд, будто дирижирует жестом и так заученную молитву.       «Ты рыцарь. Тебя довелось увенчать нам. Ни слов, ни вопросов в твоей голове. Закованный в цепи, в яйцо, за печатью, Услышь этот зов. Покажи нам свой Свет…»       Это было первым и последним мгновением, когда Рыцарь мог прочесть мысли разбитого сосуда.