dependency.

Вечер вползал в комнату не спеша, как человек, который знает, что его никто не ждёт, но всё равно приходит. Серый, липкий, с запахом мокрого бетона и далёкого дыма, он просачивался сквозь щели в шторах, сквозь неплотно закрытую форточку, сквозь трещины в стенах, которые Бомгю знал наизусть с детства. Свет фонаря за окном — тот самый, мигающий, больной — пульсировал в такт какой-то невидимой мелодии, отбрасывая на противоположную стену длинные, дрожащие тени, похожие на пальцы, которые тянулись к нему из темноты. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и не мог понять, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз открывал глаза. Тело было тяжёлым, чужим. Голова гудела глухо, равномерно, как трансформатор на столбе за окном, и этот звук смешивался с шумом дождя, который то начинался, то затихал, но никогда не прекращался совсем. Капли барабанили по подоконнику, по стеклу, по ржавой крыше соседнего гаража, и этот ритм въедался в мозг, заставляя Бомгю чувствовать каждую секунду отдельно — как удар метронома, отсчитывающего время до конца. До какого конца? Он не знал. Может быть, до того, когда он наконец заснёт. Может быть, до того, когда перестанет просыпаться. Внутри пульсировала тревога — не острая, не паническая, а тупая, тягучая, как зубная боль, которая не проходит, даже когда зажимаешь щеку. Она поднималась откуда-то из живота, расползалась по груди, сжимала горло, заставляя дышать чаще, хотя воздух был тяжёлым и влажным. Бомгю не знал, чего именно он боится. Отца? Таблеток, которые кончились? Того, что завтра придётся выйти из комнаты? Или того, что завтра он снова никуда не выйдет? Страх был везде — в стенах, в потолке, в его собственной коже, которая казалась слишком тесной для того, что внутри. Он попытался сделать глубокий вдох, но лёгкие сжались, и воздух вышел обратно коротким, сухим выдохом. Экран телефона был тёмным, но Бомгю знал, что стоит нажать на кнопку, и он засветится своим привычным серым, болезненным светом, показывая время, пропущенные вызовы, сообщения. Он не нажимал. Он боялся того, что увидит. Боялся не потому, что ждал чего-то страшного, а потому, что любая информация требовала от него реакции, а реакции не было — внутри была только пустота, ватная, мягкая, но обманчивая, потому что под этой ватой, глубоко, на самом дне, что-то шевелилось. Что-то, что не хотело оставаться в темноте. Что-то, что напоминало ему о том, что он ещё не полностью мёртв, что в нём ещё теплится что-то, кроме пустоты. И это «что-то» было самым страшным, потому что оно заставляло его чувствовать — стыд, вину, страх, надежду. А надежда была хуже всего. Надежда означала, что ему ещё есть что терять. В памяти всплывали обрывки вчерашнего — или сегодняшнего, или того дня, который был до того, как он провалился в эту тягучую, липкую пустоту. Тэхён. Книжный магазин. Бомгю помнил, как открыл телефон, как прочитал последнее сообщение от друга: «Завтра встречаемся после занятий, я не принимаю отказов. Книжный, как в прошлый раз. В шесть» Он помнил, как проигнорировал сообщения друга, а потом — ничего. Провал. Темнота. Он даже не вспомнил про Тэхёна, когда действие таблеток начало затухать, когда мир начал возвращаться в свои серые, равнодушные берега. Он вспомнил только сейчас, лёжа в этой комнате, слушая дождь, и от этого воспоминания внутри что-то сжалось — не боль, не страх, а что-то похожее на стыд, но более липкое, более въедливое, как смола, которая прилипает к коже и не смывается даже горячей водой. Стыд разъедал его изнутри, заставляя хотеть свернуться в клубок и исчезнуть, раствориться в серой пелене за окном. Он заставил себя взять телефон. Пальцы были ватными, не слушались, и раскладушка едва не выскользнула из рук. Кнопка нажалась с трудом — пришлось надавить сильнее, чем обычно. Экран засветился, и Бомгю увидел время. 19:47. Семь часов сорок семь минут вечера. Он проспал весь день, проспал встречу, проспал ту единственную возможность почувствовать себя нормальным, хотя бы на пару часов, хотя бы в кресле книжного магазина, где никто не спрашивает, почему у тебя синяки. А потом он увидел сообщения. Три от Тэхёна, а следом — несколько пропущенных вызовов. Первое: «Я уже выхожу. Ты где?» Второе: «Я у входа. Жду тебя». Третье: «Бомгю, ты придёшь? Ну пожалуйста, ответь. Я волнуюсь». А дальше — пропущенные. Один, два, три. Бомгю не стал смотреть, сколько именно. Он и так знал. Тэхён ждал его почти час. Стоял у входа, в темноте, под мигающими фонарями, смотрел на часы, пил кофе из автомата, чтобы согреться, и надеялся, что вот-вот войдёт Бомгю. А Бомгю лежал здесь, в своей комнате, с пустой головой и даже не вспомнил о нём. Не вспомнил, что у него есть друг. Не вспомнил, что кто-то ждёт. Не вспомнил, что он вообще кому-то нужен. И от этого осознания тревога стала ещё сильнее — она сжала грудную клетку так, что стало трудно дышать. Он выключил телефон, положил его на тумбочку экраном вниз, чтобы не видеть мигающий зелёный светодиод. Закрыл глаза. Но сон не шёл. В голове гудело, пульсировало, и Бомгю понял, что больше не может лежать здесь, в этой комнате, где воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом отца, таблеток и его собственного отчаяния. Он сел на кровати. Голова закружилась — комната поплыла перед глазами, — но он удержался, вцепившись в край матраса, чувствуя, как пружины впиваются в ладони через тонкую ткань простыни. И тогда его рука сама потянулась к тайнику. Не потому что он хотел. Потому что тело жило своей жизнью, отдельной от разума, и оно знало, что ему нужно. Оно знало, что там, под половицей, лежит то, что может заглушить эту пульсирующее, давящее чувство внутри. Он отогнул половицу. Дерево скрипнуло — жалобно, как живое существо, которому сделали больно. Жестяная коробка лежала на месте. Бомгю открыл её. Крышка защёлкнулась с тихим щелчком, как дверь в убежище, которое на самом деле было тюрьмой. Внутри лежала одна таблетка. Он смотрел на неё, и внутри него боролись два голоса. Один говорил: «Не надо. Оставь». Второй — тихий, сладкий, будто шептал: «Разве может быть хуже? Забыл про единственного друга. Ты даже не помнишь, когда в последний раз ел. Руки трясутся. Сердце колотится как бешеное. Разве это не "плохо"?» Он взял таблетку. Пальцы дрожали — мелкой, нервной дрожью, которую невозможно было унять, когда он подносил её ко рту. Положил на язык. Горечи не было — только лёгкий привкус, который он узнал сразу, как голос старого знакомого, как запах больничной палаты, как привкус собственной крови после удара. Проглотил. Таблетка прошла по горлу, оставляя сухую, царапающую дорожку, и упала в пустой желудок, который сжался, принимая её. Бомгю закрыл коробку, положил на место, придавил половицей. Теперь тайник был пуст. Абсолютно, беспросветно пуст. Пустые пакетики, свернутые в трубочки, как мёртвые гусеницы. Несколько окурков, прилипших ко дну. Зажигалка. Пачка сигарет — почти пустая, даже никотин не мог пробить ту стену, которую возвели таблетки. И больше ничего. Ни одной таблетки. Ни одной запасной. Ни одной, чтобы взять с собой на случай, если станет ещё хуже. Паника накатила не сразу. Сначала было просто недоумение — как будто он открыл холодильник и не нашёл там еды, хотя точно помнил, что она была. Потом — холод, разливающийся по груди, по животу, по рукам, по ногам, до самых кончиков пальцев. Потом — дрожь. Мелкая, нервная, неконтролируемая, от которой стучали зубы и тряслись колени. Он закрыл глаза и стал ждать, когда подействует последняя таблетка. Ждать, когда тепло разольётся по телу. Когда мышцы расслабятся. Когда пустота внутри станет мягкой, ватной, уютной. Но вместо тепла пришла только пустота. Не та, которую он ждал, а другая — холодная, острая, как лезвие, как голод, который нельзя утолить. Он понял, что последняя таблетка не спасёт. Ничего не спасёт. Он был один. И пустота была его единственным домом.

꒷꒦꒷꒦꒷꒦꒷

Таблетка подействовала через полчаса. Но не так, как раньше. Раньше было тепло, расслабление, мягкая, ватная пустота, в которой можно было раствориться, как сахар в воде, как дым в воздухе, как надежда в отчаянии. Теперь было только ощущение, что его накрыли тяжёлым, мокрым одеялом, которое не грело, а давило, мешало дышать, прижимало к кровати, как будто кто-то стоял на груди и не хотел уходить. Бомгю лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как тело становится каменным. Мысли текли медленно, вязко, как смола, и каждая мысль была о том, что таблеток больше нет. Что он не может пойти и купить новые, потому что у него нет денег. Что он не может попросить у отца, потому что отец сам в таком же состоянии. Что он не может написать Ёнджуну, потому что не знает, что сказать, и потому что боится показаться слабым, жалким, обузой. Тревога пульсировала где-то в затылке, отдаваясь глухой болью, и Бомгю не мог понять, это страх или просто усталость. Он не выходил из комнаты целый день. Может быть, два. Он потерял счёт времени. Шторы были задёрнуты, и он не знал, светло ли на улице или темно, идёт ли дождь или нет, существует ли вообще мир за пределами этой комнаты. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как тело ноет — не от боли, а от отсутствия того тепла, которое давали таблетки. Он чувствовал каждую косточку, каждый сустав, каждый миллиметр кожи. Кожа была сухой, горячей, как будто внутри горел огонь, который нельзя было потушить. Лёгкие наполнялись воздухом, и это было неприятно — каждый вдох давался с трудом, как будто воздух стал густым, как кисель. Сердце билось, и это было неприятно — оно билось слишком быстро, слишком громко, слишком настойчиво, как будто хотело выпрыгнуть из груди и убежать куда-нибудь, где его не будут мучить. Он был жив, и это было неприятно больше всего. Он пытался заснуть — не получалось. Веки были тяжёлыми, свинцовыми, но мозг отказывался отключаться. Он перебирал в голове одни и те же мысли, как чётки, как молитвы, как заклинания: «таблеток нет, таблеток нет, таблеток нет». Пытался слушать музыку — вставил наушники, включил плеер, но звук раздражал, давил, заставлял хотеть вырвать их вместе с барабанными перепонками. Гитары казались слишком громкими, голоса — слишком фальшивыми, тишина между нотами — слишком тяжёлой. Он выключил плеер, отбросил его в сторону, и тот упал на пол, звякнув пластиком о линолеум. Звук был резким, неприятным, и Бомгю вздрогнул, хотя знал, что это всего лишь плеер. Вздрогнул так сильно, что кровать заскрипела, а в груди кольнуло — может быть, сердце, может быть, просто спазм. Из-за стены доносились звуки. Мужчина ходил по кухне — Бомгю слышал его шаги, тяжёлые, неровные, с шарканьем, как будто он волочил левую ногу, которая отказывалась слушаться. Скрипел стул — отец садился. Звенела кружка — он пил чай. Кашлял — надрывно, глухо, как будто внутри что-то разрывалось, как будто лёгкие отказывались работать. Каждый звук заставлял Бомгю вздрагивать. Он чувствовал себя зверем в клетке, который слышит шаги хищника за стеной и не знает, нападёт тот или пройдёт мимо. Он прислушивался к каждому шороху, к каждому скрипу, к каждому вздоху, и это напряжение изматывало его больше, чем бессонница. Мышцы были напряжены, челюсть сжата, кулаки стиснуты — он не замечал этого, пока не начинала болеть рука или спина. Потом он расслаблялся на секунду, и напряжение возвращалось с новой силой. Он вспомнил, как в детстве, когда отец только начинал пить и колоться, Бомгю боялся этих звуков. Он затыкал уши подушкой, прятался под одеялом, молился — хотя не верил в бога. Он просил, чтобы отец уснул. Чтобы отец ушёл. Чтобы отец умер. Теперь он не боялся. Он просто лежал и слушал, как за стеной рушится ещё один день его жизни. Где-то ближе к вечеру — или к утру, Бомгю не знал — голод заставил его подняться. Желудок сжался в тугой, болезненный узел, и Бомгю понял, что не ел со вчерашнего дня. А может, и дольше. Он не помнил. Он спустил ноги с кровати, постоял, дожидаясь, когда перестанет кружиться голова, и вышел в коридор. Пол был холодным и все таким же липким. Отец сидел на кухне. Он выглядел хуже обычного — бледнее, с синими, почти чёрными кругами под глазами, с запавшими щеками, с обветренными, потрескавшимися губами. Он похудел ещё больше — ребра проступали сквозь тонкую футболку, ключицы торчали, как камни из земли. Руки его дрожали так сильно, что он не мог поднести кружку ко рту, и чай расплёскивался на стол, оставляя тёмные, мокрые пятна на клеёнке. Перед ним лежала пустая пачка из-под таблеток — смятая, выпотрошенная, с разорванным уголком. Бомгю понял всё сразу. У отца тоже заканчивался «товар». Или уже закончился. Они были в одной лодке — оба зависимые, оба сломанные, оба ненавидящие себя и друг друга. Только один из них ещё мог встать и пойти искать новую дозу. А другой лежал в кровати и даже не помнил, какой сегодня день. Они не разговаривали несколько минут. Бомгю налил стакан воды из-под крана — ржавой, холодной, пахнущей железом и хлоркой, с мелкими пузырьками воздуха, которые поднимались кверху, как маленькие серебряные рыбки. Выпил залпом, чувствуя, как вода стекает по горлу, обжигая холодом, как она заполняет пустой желудок, вызывая неприятное, почти тошнотворное ощущение. Поставил стакан в раковину. Хотел уйти, но мужчина поднял голову и посмотрел на него. В его глазах — мутных, с жёлтыми белками, с красными прожилками — было что-то, чего Бомгю не видел раньше. Не злость. Не равнодушие. А что-то похожее на страх. Настоящий, животный страх человека, который понимает, что теряет контроль, и не знает, как его вернуть. — Ты почему на занятия не ходишь? — спросил мужчина. Голос его был хриплым, срывающимся, как у человека, который долго молчал и забыл, как говорить. Слова выходили с трудом, как будто он выталкивал их из себя через силу. Бомгю не ответил. Он смотрел в окно, на серое небо, на мокрые крыши соседних домов, на одинокую ворону, которая сидела на антенне и чистила перья, на дым, который поднимался из трубы где-то далеко и таял в воздухе, как будто его никогда и не было. — Я с тобой разговариваю! — голос отца повысился, но в нём не было прежней силы. Он был как резина — растягивался, но не пружинил. — Ты что, хочешь остаться на второй год? Хочешь быть таким же никчёмным, как... — он не договорил. Бомгю повернулся к нему. Посмотрел прямо в глаза. В отцовских глазах он увидел своё отражение — бледное, худое, с тёмными кругами, с пустым, отсутствующим взглядом. И ничего не сказал. Просто стоял и смотрел, пока мужчина не отвёл взгляд первым. Это была маленькая победа. Но она ничего не значила.

꒷꒦꒷꒦꒷꒦꒷

Ночью — или тем, что Бомгю называл ночью, потому что за окном было темно, а фонарь мигал своим жёлтым, больным светом, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, — мужчина пришёл в его комнату. Он не постучал. Никогда не стучал. Дверь открылась с громким скрипом, который разнёсся по всей квартире, как крик, как предупреждение, как звук, от которого у Бомгю заледенела кровь. Свет из коридора упал на кровать, где Бомгю лежал, глядя в потолок. Он не притворялся спящим. Он просто лежал и смотрел. Ждал. Потому что ждать было легче, чем бояться. Отец шатался. Он был под чем-то — Бомгю видел по глазам, по расширенным, огромным зрачкам, которые делали его похожим на куклу с пустыми глазницами, по тому, как он дышал — часто, поверхностно, как загнанная лошадь. В одной руке он держал пустую бутылку из-под рисового вина, в другой — шприц. Не новый, с мутной жидкостью внутри, с капелькой на игле, с пузырьками воздуха, которые поднимались кверху, как маленькие серебряные рыбки. — Где мои деньги? — спросил отец. Голос его был тихим, но в нём чувствовалась опасность — та самая тихая злость, которая всегда предшествовала удару. Она была как затишье перед бурей, как напряжение в воздухе перед грозой. Бомгю не понял, о чём он. Он лежал, смотрел на отца, и в голове было пусто. Пустота была такой глубокой, что даже мысли тонули в ней. Он не брал никаких денег. В последние дни он вообще не выходил из комнаты, кроме как на кухню за водой. Он не мог взять деньги, потому что не вставал с кровати. Но отец смотрел на него с уверенностью в его виновности, и эта уверенность была страшнее крика. — Я из кармана достал, — сказал отец, делая шаг вперёд. Бутылка звякнула о косяк. — Там было меньше. Ты взял? Ты украл у меня? У своего отца? — Я не брал, — сказал Бомгю. Голос его был тихим, хриплым, почти неслышным. — Я не выходил из комнаты. Я не брал твоих денег. — Врёшь! — мужчина шагнул ближе, и Бомгю почувствовал запах — перегар, пот, и что-то сладкое, химическое. — Ты всегда врёшь! Кто ещё мог взять? Это ты, мелкий, никчёмный... Он замахнулся. Бутылка вылетела из его руки, ударилась о стену и разбилась, разлетевшись осколками по полу. Стекло звякнуло, зазвенело, рассыпалось на тысячу маленьких кусочков. Бомгю не пошевелился. Он смотрел на отца. Внутри него тревога достигла пика — сердце колотилось где-то в горле, кровь стучала в висках, руки дрожали. Но он не отвёл взгляда. Удар должен был прийтись в лицо — как всегда, в левую скулу, в то самое место, где ещё не до конца зажил прошлый синяк, где кожа была тонкой, чувствительной, где боль вспыхивала ярче всего. Бомгю видел, как заносится рука, видел, как напряглись мышцы на предплечье. И в этот момент что-то щёлкнуло внутри него. Не гнев. Не страх. А что-то другое — усталость, доведённая до предела, превратившаяся в холодную, твёрдую, как лёд, решимость. Усталость, которая перестала быть пассивной и стала активной. Он поймал отцовскую руку на полпути. Пальцы сомкнулись на запястье — тонком, горячем, с выступающими венами, которые пульсировали под кожей, как живые существа. Кожа была липкой, влажной от пота. Он сжал. Не сильно — у него не было сил. Но достаточно, чтобы мужчина замер. Он смотрел на Бомгю с непониманием, как будто видел его впервые. Как будто этот худой, бледный парень, который лежал на кровати и сжимал его запястье, был не его сыном, а кем-то другим. Кем-то, кто не боялся. Кем-то, кто не отступал. Кем-то, кто готов был дать сдачи. — Я не брал твоих денег, — сказал Бомгю. Голос его был ровным, холодным. — Потерял сам. Или пропил. Не моё дело. Мужчина смотрел на него несколько секунд, тяжело дыша. Его лицо то бледнело, то краснело. Потом его рука опустилась, и он отступил на шаг. Постоял, покачиваясь, развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Бомгю слышал, как он что-то бормочет в коридоре — проклятия или молитвы. Потом — тишина. Только дождь. Только пустота. Он думал о том, что только что сделал. Он впервые дал отпор. Впервые не отвёл взгляд. Впервые не зажмурился в ожидании удара. И это ничего не изменило.

꒷꒦꒷꒦꒷꒦꒷

Он лежал в темноте, слушая, как за стеной отец ворочается и кашляет, и чувствовал, как внутри медленно созревает решение — не из гордости, не из желания доказать свою правоту, а из чистого, липкого отчаяния. Отец всё равно считал его вором. Обвинил, ударил бы, если б дал отпор, и ушёл, убеждённый в своей правоте. А значит, если он уже виноват в чужих глазах — пусть хотя бы вина будет настоящей. Отчаяние победило. Ровно как и клевета отца, потому что в этот раз деньги он у него всё-таки возьмёт. Не для того, чтобы оправдать ложь, а потому, что таблетки нужны были ему больше, чем совесть, которая всё равно уже ничего не значила в этом доме. Бомгю не спал всю ночь. В голове было пусто и одновременно тесно — мысли мешались, как осколки в разбитой банке, и каждая была острой, режущей. Он думал о Тэхёне, который ждал его у книжного и ушёл ни с чем. Он думал об отце, о его руке, застывшей в воздухе. Он думал о пустой коробке под половицей, о том, что там больше нет таблеток. И внутри ныло — не от ломки, а от того, что нечем было заткнуть пустоту. Пустота была голодной. Она требовала заполнения, и единственной едой, которую она принимала, была химия. Под утро он встал. Ноги были ватными, голова кружилась, и каждый шаг давался с трудом, как будто он шёл по дну океана. Он вышел в коридор, прошёл на кухню. Отец спал на диване в зале — Бомгю видел его через открытую дверь. Он лежал на спине, раскинув руки, и храпел — тяжело, надрывно, как дыхание умирающего зверя. На столе в кухне лежала его куртка — старая, потёртая, с выцветшими нашивками. Бомгю долго смотрел на неё. Внутри него боролись стыд и отчаяние. Стыд говорил: «Не делай этого. Он твой отец». Отчаяние отвечало: «Какой отец? Тот, кто бьёт тебя каждый день? Тот, кто заставляет тебя таскать наркотики?» Отчаяние победило. Он подошёл, засунул руку в карман. Пальцы нащупали несколько купюр — мелких, мятных, пахнущих табаком и потом. Бомгю вытащил их, пересчитал. Четыре тысячи вон. Этого хватит хотя бы на одну таблетку, если найти правильного человека. Он зажал деньги в кулаке, вышел на лестничную клетку. Там, в темноте, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Холод проникал сквозь тонкую ткань рубашки, сквозь кожу, сквозь мышцы — до самых костей, и это было почти приятно, потому что холод отвлекал от того, что было внутри. Он стоял так несколько минут, слушая, как где-то внизу хлопает дверь, как кто-то поднимается по лестнице тяжёлыми шагами, как капает вода из прорванной трубы. Он думал о Ёнджуне. О его красных волосах, которые горели в темноте, как пожар. О его отстранённом, насмешливом взгляде. Ёнджун был единственным, кто знал. Кто видел его не как посыльного, не как жертву, не как пустое место. Кто не отворачивался. Кто писал ему сообщения и спрашивал, жив ли он. Бомгю достал телефон, открыл контакт. «Крашенный». Он смотрел на экран, на белые буквы на сером фоне, и хотел написать. Хотел сказать: «У меня кончились таблетки». Хотел сказать: «Мне нужна помощь». Хотел сказать: «Я украл у отца деньги». Но пальцы не двигались. Он не мог. Не потому что гордый. Потому что не знал, как просить о помощи. Потому что всю жизнь его учили, что просить бесполезно. Он убрал телефон в карман, не написав. И спустился по лестнице на улицу. Было холодно. Ветер дул в лицо, сырой, пронизывающий, пахнущий дождём и бензином, гнилыми листьями и мокрым асфальтом. Фонари горели через один, и их жёлтый, больной свет размазывал тени по асфальту, делая лужи похожими на чёрные зеркала. Бомгю стоял у подъезда, сжимая в кулаке четыре тысячи вон, и чувствовал, как внутри пустота сжимается, как она требует заполнения, как она кричит. Он не знал, куда пойти. Не знал, у кого купить. Не знал, как жить дальше. Он знал только одно: сегодня он, наверное, всё-таки пойдёт к Тэхёну. Не потому что хотел. Потому что если он останется здесь ещё на один день, он сойдёт с ума. Он вернулся в комнату, спрятал деньги в жестяную коробку. Теперь там будут деньги. На одну таблетку. Если он найдёт, где купить. Если решится. Если не передумает. Он лёг на кровать, закрыл глаза. За окном начинался серый, холодный рассвет. Дождь кончился, но небо было таким же тяжёлым, как всегда. Бомгю смотрел на него через щель в шторах и думал о том, что сегодня он пойдёт в школу. Сядет на последнюю парту. Наденет наушники. Будет делать вид, что всё нормально.