dependency.

Поздний вечер в Сувоне всегда выглядел одинаково: серый, липкий, с запахом мокрого бетона и жареной курицы из круглосуточных лавок. Фонари горели через один, и их жёлтый, больной свет размазывал тени по асфальту, делая лужи похожими на чёрные зеркала, в которых отражалось ничего — только бесконечное, давящее небо без единой звезды. Бомгю стоял на заброшенной детской площадке за гаражами — там, где взял чужую закладку из щели между кирпичами. Теперь это место стало его. Не потому, что он выбрал его, а потому, что здесь его никто не искал. Площадка была старой, забытой, как и всё в этом районе. Качели — две ржавые трубы с оторванными сиденьями, одна из которых валялась на земле, вросшая в грязь. Песочница, давно заросшая бурьяном, с торчащими из земли осколками бутылок. Горка с отломанным краем, похожая на сломанную челюсть. Единственная лампочка на железном столбе мигала — то включалась на пару секунд, освещая всё вокруг мертвенно-белым светом, то гасла, погружая площадку в густую, непроглядную темноту. Бомгю стоял под этой лампочкой, и её пульсирующий свет бил по глазам, заставляя их слезиться, но он не отводил взгляда. Ему нравилось это мерцание — оно напоминало о том, что мир нестабилен, что он может исчезнуть в любую секунду, и это почему-то успокаивало. В руках он держал сигарету из пачки, которую стащил у отца два дня назад. Мужчина даже не заметил пропажи — или заметил, но ему было всё равно. В последнее время отцу было всё равно на всё, кроме одного: закладок. Парень поднёс сигарету к губам — фильтр был влажным от его собственной слюны, потому что он уже несколько минут мял его зубами, не решаясь затянуться. Зажигалка — дешёвая, прозрачная, с красной кнопкой — лежала в левой руке. Он купил её в круглосуточном магазине у дома, заплатив тысячу вон мелочью, которую собирал в карманах куртки целую неделю. Он курил не первый раз. И не второй. Первый раз был месяц назад — тогда он выкурил половину сигареты, закашлялся до слёз, выбросил окурок в лужу и поклялся, что больше никогда. Но клятва продержалась ровно до следующего вечера, когда отец снова ударил его — на этот раз за то, что Бомгю забыл забрать таблетки, потому что просто не мог заставить себя встать с кровати. Тогда он выкурил целую. И понял, что это не помогает — боль не уходит, страх не исчезает, пустота внутри не заполняется. Но в процессе курения есть что-то ритуальное, почти медитативное: ты держишь в пальцах тонкую белую палочку, смотришь, как тлеет кончик, вдыхаешь дым, чувствуешь, как он наполняет лёгкие горечью, и на несколько секунд твоё существование сводится только к этому — к вдоху, к выдоху, к тлеющему огоньку в темноте. И это почти похоже на покой. Сегодня он закурил с первой попытки. Зажигалка чиркнула, пламя лизнуло кончик сигареты, табак зашипел, и Бомгю глубоко затянулся, не кашляя. Он научился. Горло привыкло к горечи, лёгкие — к дыму. Он выдохнул серое облако в холодный воздух, и ветер сразу разорвал его на клочья, унёс куда-то в сторону гаражей. Бомгю смотрел, как тает дым, и думал о том, что его жизнь похожа на этот дым: она есть, она тлеет, но стоит подуть ветру — и её нет. Он курил каждый день. Иногда одну – утром, перед школой, украдкой, за углом дома, чтобы отец не унюхал. Днём, на перерыве — за гаражами, если успевал, или в туалете, если не успевал. Вечером — здесь, на площадке, потому что дома курить было нельзя: отец сразу замечал запах и бил за «воровство», даже если сигарета была взята из его же пачки. Бомгю уже не считал синяки. Они стали частью его тела, как родинки или шрамы. Сигарета догорала до фильтра. Бомгю затянулся в последний раз — дым был горячим, почти обжигающим горло, — и отбросил окурок в лужу. Тот зашипел, погас, и маленькая струйка дыма поднялась вверх, смешиваясь с темнотой. Бомгю постоял ещё несколько секунд, чувствуя, как никотин растекается по крови — лёгкое головокружение, едва заметное расслабление в плечах. Этого было недостаточно. Этого никогда не было достаточно. Но лучше, чем ничего. Он сунул руки в карманы куртки — пачка сигарет была в левом, зажигалка в правом — и пошёл домой. Шаги его были тяжёлыми, нехотя отрывающимися от мокрого асфальта. В кармане завибрировала раскладушка. Бомгю достал её, открыл. Экран засветился серым, и на нём высветилось сообщение. Отец: «Где ты?» Бомгю не ответил. Убрал телефон обратно в карман и ускорил шаг. Дома его ждал не отец — ждал очередной вечер, который нужно было как-то прожить. И он проживёт. Как прожил все предыдущие. По одному вдоху за раз.

꒷꒦꒷꒦꒷꒦꒷

Утром Бомгю проснулся от того, что горло саднило — вчерашняя сигарета оставила после себя сухость и лёгкую боль при глотании. Он сел на кровати, посмотрел в окно. За стеклом было серо, мокро, холодно — обычное утро в Сувоне. Дождь не шёл, но воздух был таким влажным, что, казалось, можно было выжать его, как губку. Он встал, прошёл на кухню, выпил стакан воды из-под крана — все той же железной, холодной, оставляющей на языке привкус ржавчины. Мужчина же ещё спал — храп доносился из-за закрытой двери, тяжёлый, надрывный, как дыхание умирающего зверя. Бомгю не заглядывал к нему. Он оделся, накинул куртку, взял рюкзак. Перед выходом заглянул в свою комнату, присел на корточки у дальней стены, где половица была чуть приподнята — он сам отогнул её несколько месяцев назад, когда понял, что ему нужно место, куда отец не заглянет. Половица поддалась с лёгким скрипом, и Бомгю засунул руку в тёмное пространство между черновым полом и бетоном. Пальцы нащупали маленькую жестяную коробку. Коробка была из-под леденцов, зелёная, с выцветшей этикеткой, на которой всё ещё можно было разобрать улыбающуюся апельсиновую дольку. Бомгю нашёл её около мусорного бака у школы полгода назад. Он вымыл коробку, высушил, и теперь она служила хранилищем для того, о чём отец не должен был знать. Бомгю открыл крышку — она защёлкнулась с тихим щелчком, как закрывающийся замок. Внутри лежали три вещи. Маленький целлофановый пакетик с остатками белого порошка — когда-то там было больше, но Бомгю принял часть до этого, растворив в воде и выпив залпом. Пара таблеток — круглых, белых, с риской посередине — он не знал точно, что это, но кладмэн, у которого отец брал товар, иногда давал ему «образцы» для передачи другим клиентам, и Бомгю всегда отщипывал понемногу для себя. Всё это было его секретом. Его личным, маленьким убежищем, куда отец не мог войти, даже если бы захотел. Потому что отец даже не подозревал, что его сын — не просто посыльный. Он сам был таким же. Только хуже. Потому что он выбирал это сам. Бомгю закрыл коробку, положил на место, придавил половицей. Встал, отряхнул колени. На его лице не было никакого выражения — только усталость, ставшая второй кожей. В учебном заведении было шумно. Коридоры гудели голосами, кто-то бежал, кто-то смеялся, кто-то ругался из-за домашнего задания. Бомгю шёл медленно, опустив голову, стараясь не привлекать внимания. Синяк на левой скуле сошёл не до конца — осталось жёлто-зелёное пятно, которое легко было принять за тень или грязь. Но под глазами залегли тёмные круги — такие глубокие, что, казалось, их можно было потрогать пальцами. Он не спал нормально уже несколько ночей. Тэхён ждал его, как всегда. Шапка надвинута на брови, руки в карманах, на губах — готовая улыбка, которая, впрочем, стала более сдержанной в последние дни. Тэхён заметил, что Бомгю стал другим — более замкнутым, более отстранённым, более пустым. Но он не знал, что делать с этим знанием, и поэтому просто улыбался и пытался говорить о нормальных вещах. — Привет, — сказал Тэхён, кивая. — Ты сегодня какой-то... не знаю. Выглядишь так, будто тебя переехало поездом, а потом ещё и обратно. — Спасибо, — ответил Бомгю, открывая шкафчик. Внутри было пусто, как всегда. Он достал тетрадь по математике — единственную, которую ещё не потерял — и взял её с собой. — Слушай, — Тэхён замялся, переминаясь с ноги на ногу. — У меня идея. После школы давай всё таки снова сходим в книжный? Тот новый, в торговом центре у вокзала. Говорят, там есть английские книги в оригинале, и можно сидеть в креслах, читать бесплатно. Ну, и кофе попьём из автомата. Бомгю хотел отказаться. Он всегда хотел отказаться, когда Тэхён звал его куда-то, потому что каждый раз, когда он соглашался, внутри просыпалось чувство вины — такое острое, такое липкое, что его хотелось содрать с себя вместе с кожей. Но сегодня ему не хотелось идти домой. Сегодня отец, скорее всего, был трезв — это значило, что он будет раздражительным, нервным, готовым взорваться от любого неосторожного слова. Бомгю не хотелось взрываться. — Ладно, — сказал он. — Пойдём. — Отлично! — Тэхён улыбнулся — той самой широкой, искренней улыбкой, которая делала его похожим на ребёнка Они пошли в сторону класса, и Бомгю заметил его сразу. Красные волосы — яркое пятно в сером коридоре, как пролитая краска, как кровь на снегу. Ёнджун стоял у окна на втором этаже, прислонившись плечом к подоконнику, и печатал что-то в телефоне. Капюшон был опущен, и красная чёлка падала на глаза, скрывая их почти полностью. Он не смотрел на Бомгю. Он вообще, казалось, ни на кого не смотрел — просто стоял, уткнувшись в экран, и ждал чего-то. Но когда Бомгю прошёл мимо — на расстоянии трёх метров, не больше, — Ёнджун поднял голову. Их взгляды встретились на секунду. В глазах Ёнджуна не было ни насмешки, ни приветствия — только холодное, отстранённое любопытство, как у человека, который рассматривает насекомое под лупой и решает, стоит ли его трогать. Бомгю опустил глаза первым — не потому, что испугался, а потому, что этот взгляд проникал слишком глубоко, туда, куда никто не должен был заглядывать. Ёнджун отвернулся и снова уставился в телефон. — Ты его знаешь? — спросил Тэхён, тоже заметив красную голову. — Он странный. Всегда один, ни с кем не разговаривает. И волосы у него... ну, такое. Говорят, он в какую-то историю вляпался, поэтому его и перевели сюда. Но никто не знает, в какую. — Не знаю его, — солгал Бомгю. — Просто смотрел. Тэхён пожал плечами и продолжил рассказывать о книжном магазине. Бомгю шёл рядом, кивал, делал вид, что слушает, но в голове у него застрял этот взгляд — тяжёлый, пронизывающий, как игла. И красные волосы, которые горели под тусклыми лампами, как предупреждение. На большой перемене они снова встретились. Бомгю выходил из столовой с пластиковым стаканчиком кофе из автомата — чёрного, горького, обжигающе-горячего, который он пил маленькими глотками, обжигая язык. В коридоре было людно, и он почти не заметил Ёнджуна, пока не поравнялся с ним. Тот стоял у стены, прислонившись спиной к плакату о вреде наркотиков — ирония была такой очевидной, что Бомгю чуть не усмехнулся. Ёнджун курил — хотя в школе курить было запрещено, но он делал это открыто, выпуская дым в сторону открытого окна, чтобы тот не разлетался по коридору. Никто не делал ему замечаний. Может, потому что всем было всё равно. Их взгляды встретились снова. На этот раз Ёнджун не отвернулся. Он медленно выдохнул дым, и струя серого тумана поплыла между ними, разделяя их, как тонкая завеса. Бомгю почувствовал, как внутри что-то ёкнуло — не страх, не волнение, а что-то другое, похожее на узнавание. Ёнджун смотрел на него несколько секунд, потом перевёл взгляд на сигарету в своей руке, на окурок, на пепел, который вот-вот должен был упасть на пол. И снова поднял глаза. Его губы чуть дрогнули — не улыбка, скорее намёк на неё, лёгкая, едва заметная насмешка. «Тоже куришь?» — словно говорил этот взгляд. Бомгю отвернулся и пошёл дальше, сжимая стаканчик с кофе так сильно, что пластик прогнулся под пальцами. Он не хотел, чтобы этот парень видел его. Не хотел, чтобы кто-то видел его вообще. Но Ёнджун уже видел. И, похоже, не собирался забывать.

꒷꒦꒷꒦꒷꒦꒷

После занятий они с Тэхёном пошли в книжный магазин. Торговый центр у вокзала был старым, с облупившейся краской на фасаде и вечно сломанным эскалатором. Внутри пахло пылью, старыми книгами и дешёвым кофе из автомата. Книжный магазин назывался «Банджи» — вывеска была синей, с белыми буквами, две из которых не горели, поэтому читалось «Бан_и». Тэхён сказал, что здесь можно сидеть сколько угодно, никто не выгоняет. Они нашли два кресла в углу, возле стеллажей с японской мангой и английскими детективами. Бомгю взял с полки первую попавшуюся книгу — сборник рассказов какого-то корейского автора, которого он не знал, — и уставился в страницы, не читая. Тэхён листал какой-то журнал о музыке, что-то бормотал себе под нос, иногда комментировал фотографии групп, которые Бомгю не слушал. Это было почти нормально. Почти как в те времена, когда Бомгю не знал, что такое закладки, и единственной зависимостью была кола из автомата. — Слушай, — сказал Тэхён, откладывая журнал. — Ты в последнее время совсем пропал. Я волнуюсь, ладно? Я не хочу лезть в твои дела, но... если тебе нужна помощь, ты знаешь, что я рядом, да? Я не сдам тебя. Никому. Бомгю поднял глаза от книги. Лицо Тэхёна было серьёзным, даже суровым — таким он его редко видел. Тэхён всегда был весёлым, беззаботным, тем, кто умеет смешить других даже в самые мрачные дни. Но сейчас он смотрел на Бомгю так, будто видел его насквозь — сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, до самой пустоты внутри. — Всё нормально, — сказал Бомгю. Слова прозвучали пусто, как звон монеты, брошенной в колодец. — Правда. Просто... устал. — Ты всегда устал, — ответил Тэхён. — Но раньше ты хотя бы иногда улыбался. Бомгю не знал, что ответить. Он не улыбался с тех пор, как понял, что улыбка ничего не меняет. Она не делает отца трезвее, не отменяет закладки, не возвращает мать. Она просто растягивает мышцы лица, и всё. Бесполезный рефлекс, который когда-то был нужен для того, чтобы другие думали, что ты счастлив. — Я улыбнусь, когда будет чему, — сказал он наконец. — Ты упрямый, Чхве. Знаешь это? — Тэхён вздохнул, откинулся в кресле и закрыл глаза. — Знаю. Они просидели в книжном около часа. Бомгю так и не прочитал ни одного рассказа — его взгляд скользил по строчкам, но мозг отказывался обрабатывать информацию. Вместо этого он думал о Ёнджуне. О красных волосах. О взгляде, который видел слишком много. И о том, что, возможно, этот взгляд был единственным, кто смотрел на него не как на жертву или на пустое место, а как на равного. Когда они вышли из магазина, на улице уже темнело. Тэхён сказал, что ему пора домой, и они разошлись в разные стороны. Бомгю же шёл медленно, чувствуя, как внутри нарастает знакомое, липкое чувство вины. Тэхён был его единственным настоящим другом. Тэхён предлагал помощь, а он врал ему в лицо. «Всё нормально». Ничего не было нормально. И, возможно, никогда уже не будет. Бомгю подумал о том, что, если бы Тэхён узнал правду — о закладках, об отце, о таблетках, о том, что он только что согласился встретиться с Ёнджуном в туалете, — он бы, наверное, посмотрел на Бомгю так, как смотрят на разбитую вазу, которую можно склеить, но трещины останутся навсегда. Или, может быть, он просто развернулся бы и ушёл. Бомгю не знал, что хуже.

꒷꒦꒷꒦꒷꒦꒷

Перед пятым уроком следующего дня Бомгю пошёл в дальний туалет — тот самый, на втором этаже. Ему нужно было умыться и перевести дух. Голова болела — не сильно, но ноюще, как будто кто-то медленно сжимал её в тисках. Он толкнул дверь, вошёл внутрь, и первое, что ударило в лицо, был запах. Не хлорка, не дешёвое мыло, не сырость — а дым. Табачный дым, смешанный с чем-то ещё, более сладким, более химическим, тем, что Бомгю узнал бы из тысячи. Этот запах висел в воздухе плотной пеленой, как будто здесь курили не одну сигарету, а несколько, одну за другой, и не проветривали часами. Лампы под потолком не горели — перегорели, наверное, ещё в прошлом году, и единственным источником света было маленькое окно под потолком, за которым серело сувонское небо. Свет был тусклым, молочным, он падал на плитку косыми полосами, деля помещение на светлые и тёмные зоны, как шахматную доску, на которой нельзя было сделать правильный ход. Бомгю сделал несколько шагов внутрь, и его кеды заскрипели по мокрому полу. Из-под крана в дальней раковине капала вода — не просто капала, а текла тонкой, непрерывной струйкой, оставляя на кафеле рыжие разводы. В этот раз зеркало над раковиной было разбито вдребезги — не просто треснуто, а разбито, с выпавшими кусками, так что в нём отражались только обрывки лица: глаз, подбородок, лоб. Кто-то явно ударил по нему кулаком, и теперь осколки лежали на полу, присыпанные пеплом и окурками. Краска на стенах местами облупилась, открывая серый бетон, на котором кто-то чёрным маркером написал несколько слов. Бомгю не стал читать. Он знал, что там нет ничего, чего он не слышал раньше. Он подошёл к раковине, включил воду. Бомгю подставил ладони под струю, и холод обжёг кожу, заставив пальцы сжаться в кулаки. Он постоял так несколько секунд, глядя на разбитое зеркало, на своё отражение, распавшееся на куски. В одном осколке был его левый глаз — усталый, с тёмным кругом под ним. В другом — рот, сжатый в тонкую линию. В третьем — лоб с налипшими мокрыми волосами. Он чувствовал себя таким же разбитым, как это зеркало: собранным из обломков, которые никак не хотели складываться в целое. — Опять ты, — раздался голос сзади. Бомгю не вздрогнул — он уже привык к тому, что Ёнджун появляется там, где его не ждут. Он обернулся, вытирая руки о джинсы. Ёнджун стоял у входа, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на него с тем же выражением — холодным, отстранённым, но с лёгким, едва заметным любопытством. Сегодня на нём была тёмно-серая толстовка с капюшоном, красные волосы взъерошены, как после бега. Джинсы — чёрные, потёртые на коленях, с низкой посадкой. Кеды — белые, но такие грязные, что они казались серыми. В правой руке он держал сигарету — тонкую, белую, почти докуренную, с длинным столбиком пепла на кончике. В левой — телефон-раскладушку с новым глупым стикером. — Ходишь за мной? — спросил Бомгю, и в голосе его прозвучала усталость, а не раздражение. — Нет, — Ёнджун усмехнулся — той же горькой, отстранённой усмешкой, которая не касалась глаз. — Это ты ходишь за мной! Я всегда тут время отсиживаю. Но я не жалуюсь, здесь хотя бы есть с кем поговорить. Он отлепился от косяка и медленно, почти лениво, прошёл к раковине, встал рядом с Бомгю. Их разделяло меньше метра. Бомгю чувствовал запах дыма, исходящий от его одежды, и ещё что-то — лёгкий, сладковатый аромат, который он не мог определить. Может быть, гель для душа. Может быть, трава. Может быть, что-то из того, что Ёнджун принял сегодня. Ёнджун посмотрел в разбитое зеркало, на свои осколки, и, кажется, остался доволен тем, что увидел. Он поправил чёлку — длинную, красную, падающую на глаза — и повернулся к Бомгю. Теперь они стояли лицом к лицу, и Бомгю мог рассмотреть его в деталях: острые скулы, тонкие губы, маленькую родинку над левой бровью. И глаза. Тёмные, почти чёрные, с расширенными зрачками. Такими расширенными, что радужка казалась тонкой тёмной нитью вокруг огромного чёрного зрачка. Бомгю знал этот взгляд. Он видел его у отца, когда тот был под чем-то. Он видел его в зеркале, когда принимал таблетки. Это был взгляд человека, который убежал из реальности и не знал, как вернуться. — Ты под чем-то, — сказал Бомгю. Это был не вопрос. Ёнджун не ответил сразу. Он затянулся сигаретой — глубоко, так, что щёки впали, — и медленно выдохнул дым в сторону окна. Дым поплыл вверх, закручиваясь спиралями, и растворился в сером свете. Потом он стряхнул пепел в раковину, где тот смешался с ржавой водой, и повернулся к Бомгю. — А ты — нет? — спросил он, приподнимая бровь. — Ты выглядишь так, будто вчера принял что-то, что до сих пор не отпустило. Или просто не спал неделю. — Не спал, — ответил Бомгю. Он не хотел врать, но и правду говорить не собирался. — Врёшь, — сказал Ёнджун. — Но это не моё дело. Как и то, что ты куришь. Я видел тебя вчера на площадке. Ты думал, что тебя никто не видит, но я был там. Курил в машине. Бомгю почувствовал, как к горлу подкатывает холод. Он не заметил никакой машины. Никого не заметил. Это было неприятно — знать, что за тобой следят, когда ты считаешь себя невидимым. Он не ответил. Просто смотрел на Ёнджуна, на его расширенные зрачки, на красные волосы, на бледное лицо, и пытался понять, чего этот парень от него хочет. — Ты не похож на других, — продолжил Ёнджун, стряхивая пепел снова. — Обычно, когда я вижу кого-то на той площадке, это либо такие же, как я, либо те, кто ищет приключений на свою задницу. Ты не похож ни на тех, ни на других. — И что? — спросил Бомгю. Голос его был ровным, но внутри всё сжалось. Ёнджун говорил правду. И эта правда была слишком близка к тому, что Бомгю пытался спрятать даже от себя. — Ничего, — Ёнджун пожал плечами. — Просто наблюдаю. У тебя сигареты отца? Или свои? — Свои. — Врёшь. — Не твоё дело. — Твоё лицо — моё дело, когда ты приходишь в школу с синяками. Твои руки — моё дело, когда они трясутся так, что ты не можешь держать ручку. И твои глаза — моё дело, когда они выглядят так, будто ты смотрел в бездну и бездна посмотрела в ответ. Ёнджун шагнул ближе. Теперь они стояли на расстоянии вытянутой руки, и Бомгю чувствовал тепло, исходящее от его тела, смешанное с запахом дыма и пота. В этом было что-то почти интимное — стоять в пустом, тёмном туалете, в нескольких сантиметрах от человека, которого ты почти не знаешь, но который, кажется, знает тебя лучше, чем кто-либо другой. — Ты когда-нибудь пробовал что-то кроме сигарет? — спросил Ёнджун. Голос его стал тише, почти доверительным. — Не порошок, не тяжёлое. Просто... таблетки? Чтобы отключиться на пару часов. Бомгю молчал. Он не хотел отвечать. Не хотел признаваться, что его тайник под половицей почти опустел. Не хотел говорить, что иногда, по ночам, когда отец храпел за стеной, он доставал оттуда пакетик и принимал одну таблетку, просто чтобы перестать чувствовать собственное тело. Не хотел, чтобы Ёнджун знал, насколько он слаб. — Пробовал, — сказал он наконец. Слово вышло тихим, почти неслышным, как признание в преступлении. — И что? Помогает? — Ёнджун кивнул, как будто ожидал этого ответа. — На несколько часов. — А потом? — Потом всё возвращается. — Всегда возвращается. Вопрос в том, как долго ты можешь делать вид, что его нет. Я, например, могу делать вид почти сутки. Потом надо повторять. — Ёнджун усмехнулся, на этот раз не горько, а скорее понимающе. Он достал из кармана толстовки маленький прозрачный пакетик. Внутри лежало несколько таблеток — круглых, белых, с риской посередине. Таких же, как те, что хранились в жестяной коробке под половицей в комнате Бомгю. Бомгю смотрел на них, и внутри него что-то ёкнуло — не страх, не отвращение, а странное, тёплое облегчение. Вот оно. Возможность. Возможность выключиться на несколько часов. Возможность стать мягким, как вата, и не думать об отце, о закладках, о Тэхёне, о школе, о том, что он, Бомгю, медленно, но верно превращается в того, кого боялся всю жизнь — в своего отца. — Это чище того дерьма, что ты носишь для папаши, — сказал Ёнджун, вертя пакетик в пальцах. — Проверено. Не вставляет так, чтобы вырубиться, но всё внутри становится мягким, как вата. Ничего не болит. Ничего не имеет значения. Не хочешь — не бери. Но если хочешь попробовать что-то, что не сломает тебя окончательно — это вариант. Бомгю смотрел на таблетки. В голове пронеслось: Тэхён, книжный магазин, его улыбка, его слова «если тебе нужна помощь, я рядом». И сразу же — чувство вины, такое острое, что захотелось согнуться пополам. Он соврал Тэхёну. Сказал, что всё нормально. А сам стоял в туалете с дилером и смотрел на таблетки, которые должны были сделать его ещё более пустым, ещё более мёртвым. Он сожалел. Сожалел о том, что не смог сказать правду. Сожалел о том, что вообще пришёл сюда. Сожалел о том, что родился в этой семье, в этом городе, в этом теле. Но сожаление ничего не меняло. Оно просто добавляло ещё один слой к той горе дерьма, которую он носил на плечах. — Давай, — сказал Бомгю. Голос его был твёрдым, без колебаний. Он не колебался. Он знал, что это неправильно. Знал, что это сделает только хуже. Знал, что это ещё один шаг вниз по лестнице, с которой нет возврата. Но ему было всё равно. Потому что возвращаться было некуда. Внизу была только пустота, а пустота — это лучше, чем боль. Ёнджун смотрел на него долго — несколько секунд, которые растянулись в вечность. В его глазах, расширенных зрачках, мелькнуло что-то — удивление? Уважение? Жалость? Бомгю не смог разобрать. — Ты уверен? — спросил Ёнджун. Впервые в его голосе не было насмешки. — Уверен, — ответил Бомгю. Ёнджун кивнул. Открыл пакетик, достал одну таблетку, протянул Бомгю. Таблетка была маленькой, гладкой, чуть шершавой на ощупь — как мелкий камешек, как леденец без сахара. Бомгю взял её, положил на язык. Горечи не было — только лёгкий химический привкус, который он узнал сразу. Он проглотил, не запивая. Таблетка прошла по горлу, оставляя за собой сухую дорожку, начала растворяться, впитываться в кровь, подниматься к мозгу. — Не говори потом, что я тебя не предупреждал, — сказал он. — Захочешь ещё — найдёшь меня. Я обычно здесь, на третьем этаже, или в этом туалете. Но не привыкай. Ты для этого слишком молод. — Ёнджун наблюдал за ним с отстранённым, почти клиническим любопытством — Мне семнадцать, — сказал Бомгю. — Я не ребёнок. — Все мы дети, — ответил Ёнджун. — Просто некоторые из нас уже похоронены, но ещё не знают об этом. Он убрал пакетик в карман, застегнул молнию на толстовке и направился к выходу. На пороге остановился, обернулся. — Через полчаса начнёт действовать. Лучше сидеть в тихом месте. И не смей садиться за руль, если когда-нибудь получишь права. Это не для вождения. Дверь хлопнула, и он исчез. Бомгю остался стоять у раковины. Вода всё капала — кап, кап, кап. Он смотрел на своё отражение в разбитом зеркале — бледное лицо, тёмные круги, сухие губы. И зрачки. Свои собственные зрачки. Они уже начали расширяться — совсем чуть-чуть, на миллиметр, но Бомгю заметил. Он знал этот процесс. Через полчаса они станут чёрными, как у Ёнджуна, как у отца, как у всех, кто решил, что реальность — это слишком тяжело. Он молча закрыл глаза.

꒷꒦꒷꒦꒷꒦꒷

Он сидел на подоконнике в конце коридора на третьем этаже. Никого не было — все были на занятиях, а Бомгю сказал преподавателю, что ему плохо, и он отпустил его в медпункт. Но в медпункт он не пошёл. Он пошёл сюда, в тихий, тёмный коридор, где пахло пылью и старыми тряпками, и сел на подоконник, прислонившись спиной к холодному стеклу. Таблетка начала действовать. Сначала пришло тепло — не жар, а приятное, разливающееся по всему телу, от макушки до кончиков пальцев. Бомгю почувствовал, как мышцы расслабляются — те, которые он не замечал, пока они не перестали болеть. Плечи опустились, челюсть разжалась, пальцы перестали дрожать. Потом пришла тяжесть — не усталость, а именно тяжесть, как будто кто-то накрыл его одеялом, тёплым и пушистым, и придавил сверху, чтобы он не двигался. И потом — самое главное. Пустота. Не та пустота, которая была внутри всегда — чёрная, голодная, требующая заполнения. А другая пустота — мягкая, ватная, уютная. В ней не было ничего. Ни боли, ни страха, ни отца, ни закладок, ни школы, ни Тэхёна, ни Ёнджуна с его красными волосами. Только тишина. Только покой. Бомгю закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за столько времени. Улыбка была кривой, неловкой — мышцы лица будто забыли, как это делать, — но она была. Он чувствовал, как растягиваются губы, как напрягаются щёки, как теплеет кожа под глазами. Это было похоже на то, как если бы он встретил старого друга, которого не видел много лет, и понял, что скучал по нему сильнее, чем думал. Но внутри, где-то глубоко, под этой мягкой ватной пустотой, шевельнулось что-то другое. Сожаление. Он сожалел о том, что снова соврал Тэхёну. О том, что снова принял таблетку. О том, что не смог сказать «нет». О том, что он такой слабый, такой никчёмный, такой... как отец? Сожаление было тупым, ноющим, как зубная боль, которую нельзя заглушить. Оно не исчезло даже под действием таблетки. Оно просто стало тише, как звук радио, который убавили до минимума, но не выключили совсем. Бомгю знал, что оно всегда будет с ним. Что бы он ни принял, что бы ни сделал, сожаление останется. И это, наверное, было самым страшным. Он сидел на подоконнике, слушая, как где-то далеко играет музыка — из открытого окна на первом этаже доносились звуки радио, которое кто-то забыл выключить. Певица пела о любви, о расставании, о том, что всё будет хорошо. Бомгю не слушал слова. Он просто позволял звукам проходить сквозь него, не задерживаясь, не задевая, не причиняя боли. В кармане завибрировал телефон. Бомгю не хотел доставать его. Он не хотел возвращаться в реальность, где есть сообщения, которые нужно читать, и люди, которые ждут ответа. Но вибрация повторилась — сначала короткая, потом длинная, настойчивая. Он вздохнул, вытащил раскладушку, открыл. Тэхён: «— Ты где? Препод сказал, ты ушёл. Ты в порядке?» Бомгю посмотрел на экран. Буквы плыли, но он всё равно мог их прочитать. Он напечатал ответ — пальцы двигались медленно, неуклюже, как будто были налиты свинцом. «— Всё норм. Голова болит. Домой пойду». Отправил. Убрал телефон. Закрыл глаза. Через минуту телефон завибрировал снова. Тэхён: «— Ладно. Отдыхай. Завтра увидимся!» Бомгю не ответил. Он улыбнулся снова — той же кривой, неловкой улыбкой — и подумал о том, что Тэхён, наверное, единственный человек, который написал бы ему «держись», если бы знал, где он находится на самом деле. Не в школьном коридоре. Не дома. А в той мягкой, ватной пустоте, из которой так трудно возвращаться.

꒷꒦꒷꒦꒷꒦꒷

Он вернулся домой, когда уже стемнело. Мужчина сидел на кухне, пил чай — зелёный, из того же заварника. Увидев Бомгю, он поднял голову, посмотрел на его лицо, на расширенные зрачки, которые ещё не вернулись в норму. Ничего не сказал. Может, не заметил. Может, заметил, но ему было всё равно. Бомгю прошёл в свою комнату, закрыл дверь. Снял куртку, сел на кровать. Достал из кармана телефон — на экране мигал значок нового сообщения. Он открыл. Неизвестный номер: «— Если захочешь ещё — завтра в то же время. Не раньше. И не бери больше одной за раз. Ты не железный». Бомгю не знал, откуда Ёнджун взял его номер. Не знал, зачем он написал. Не знал, можно ли ему верить. Он просто смотрел на экран, на белые буквы на сером фоне, и чувствовал, как внутри ворочается что-то тёплое — не таблетка, а что-то другое. Может быть, надежда. Может быть, просто любопытство? Он не ответил. Убрал телефон под подушку, встал, подошёл к дальней стене. Опустился на корточки, отогнул половицу. Жестяная коробка лежала на месте, нетронутая. Бомгю открыл её, достал пакетик с таблетками — теми самыми, которые хранил несколько недель. Пересчитал. Три штуки. Плюс одна, которую он принял сегодня — её действие уже заканчивалось, и пустота внутри начинала снова чернеть. Он положил пакетик обратно, закрыл коробку, спрятал под половицу. Потом лёг на кровать, закрыл глаза. Отец не знал про тайник. Отец не знал, что его сын — такой же, как он. Может быть, когда-нибудь узнает. Может быть, тогда он посмотрит на Бомгю не как на посыльного, а как на равного? Может быть, тогда он перестанет бить. А может, наоборот, начнёт бить сильнее. Бомгю не знал. И не хотел знать. Он просто лежал в темноте, слушал, как за стеной отец включает телевизор — какой-то старый фильм, где люди говорили о любви, о жизни, о чём-то, что не имело значения. И ждал, когда сон придёт и заберёт его обратно в ту мягкую, ватную пустоту, где ничего не болит. Но сон не приходил. Вместо него пришло сообщение на телефоне — ещё одно. Бомгю нехотя достал раскладушку из-под подушки, открыл. Неизвестный номер: «— Кстати. Тот свёрток, который ты взял у трубы. Там было не только то, что ты отдал отцу. Там была вторая закладка — для другого человека. Ты её не заметил? Или взял себе?» Бомгю замер. Сердце пропустило удар. Он не заметил никакой второй закладки. Он взял только один свёрток — тот, что лежал на виду. Но если там был ещё один, спрятанный глубже... если он не заметил, и кто-то другой его забрал... или если он всё-таки взял, но не помнит, потому что был в полуобморочном состоянии от страха... Он не ответил. Просто выключил телефон, положил его на тумбочку экраном вниз, чтобы не видеть свет. И закрыл глаза. Тишина. Только капли дождя за окном. И пустота внутри — чёрная, глубокая, холодная, как космос. Он знал, что завтра снова увидит Ёнджуна. И, возможно, снова возьмёт у него таблетку. И, возможно, спросит про ту вторую закладку. И, возможно, ответ ему не понравится. Но это было завтра. А сегодня — сегодня была только тишина, дождь, пустота.