dependency.

2008. Старая раскладушка на дне рюкзака завибрировала так, что задребезжали плейлисты, записанные на кассету. Бомгю не смотрел на экран он знал: отец нашёл тайник. Или не нашёл. Какая разница. Проводные наушники выскользнули из ушей, когда он перегнулся через унитаз.

꒷꒦꒷꒦꒷꒦꒷

Старый телефон задрожал на подушке так резко, что старый пружинный матрас, просевший посередине, заныл в унисон этой вибрации. Бомгю не открывал глаз — он уже знал, что сейчас увидит, ещё до того, как его пальцы нащупают холодный пластик корпуса. Серая полоска экрана, белые буквы, которые складываются в короткие предложения, и дрожащая подсветка — дешёвая, выцветшая на углах. Отец почти никогда не писал сообщения. Обычно он звонил — резко, требовательно, так что голос его пробивал даже сквозь закрытую дверь комнаты Бомгю, застревая где-то в груди липким комком страха. Но в последние несколько недель что-то изменилось. Мужчина стал чаще пользоваться сообщениями. Может быть, потому что его собственный голос теперь звучал слишком ломко — даже для коротких команд. А может, потому что так было проще не слышать сына, не ловить его молчаливый ответ. Бомгю медленно, будто сквозь воду, открыл глаза. Потолок в его комнате был серым — не от природы, а от времени. Он нащупал телефон под подушкой — там, где всегда держал его по ночам. Поднёс к лицу. Четыре часа утра. Октябрьское утро даже не начиналось — оно просто существовало за окном как густая, холодная темнота, в которой не было ни звёзд, ни фонарей. Только мокрый асфальт и шум редких машин где-то далеко. Экран резанул по сетчатке, и Бомгю зажмурился на секунду, прежде чем прочитать. «Сегодня заберёшь. Как обычно. В третьей кабинке, за бачком. К обеду будь там». Он не ответил. Отец и не ждал ответа. Это была не просьба, не разговор — это было распоряжение, которое не обсуждается. Просто через час, если Бомгю ничего не сделает, телефон снова завибрирует. А потом, вечером, когда отец вернётся домой — тяжёлая ладонь, удар, от которого темнеет в глазах, и запах перегара, который не выветривается даже если открыть все окна и встать под холодный душ. Бомгю откинул одеяло. Ткань была тонкой, старой — он помнил её ещё с начальной школы, когда мать укрывала его этим же одеялом перед сном, и тогда оно казалось тёплым и мягким. Теперь от него пахло пылью, и оно не согревало. Он сел на край кровати, опустив ноги на холодный пол. Линолеум — дешёвый, в мелкую серую клетку, местами порванный — обжёг ступни так, будто Бомгю наступил на лёд. За стенкой, в соседней комнате, храпел отец. Не просто храпел — он дышал так, будто внутри него кто-то ворочал тяжёлые камни. Иногда этот звук затихал на несколько секунд, и Бомгю замирал, не дыша, думая: «Всё. Сейчас. Сейчас он проснётся». Но нет. Отец выдыхал снова — протяжно, с присвистом, как будто воздух с трудом проходил сквозь сжатое горло. Бомгю встал. Босиком прошлёпал по коридору в сторону кухни. Пол был ледяным даже в середине октября — батареи в этой старой квартире грели плохо, а отец давно перестал вызывать сантехника, потому что все деньги уходили на то, что растворяло его сознание каждый вечер. Кухня встретила его привычным запахом. Перегоревший жир на плите, остывший пепел в пластиковой пепельнице, кислый запах дешёвого пива, пустые бутылки из-под которого стояли прямо на полу, у мусорного ведра. Бомгю насчитал шесть. Или семь — он сбился. Рядом с бутылками валялись блистеры. Прозрачные, с выдавленными ячейками — некоторые пустые, некоторые только наполовину. Отец даже не прятал их. Зачем? Он жил один с сыном, и этот сын был для него скорее посыльным, чем членом семьи. Бомгю машинально сгрёб блистеры в ладонь. Пластик был тонким, хрустящим — он ломался под пальцами, когда Бомгю сжимал их сильнее, чем нужно. Он выбросил всё в мусорное ведро — туда же, где уже лежали окурки и смятые пачки из-под сигарет. Потом налил стакан воды из-под крана. Вода пахла железом и хлоркой — как всегда. Он выпил её залпом, чувствуя, как холод стекает по горлу в пустой желудок. Он не хотел есть. Он вообще редко хотел есть по утрам. Вернулся в комнату. Остановился перед маленьким трюмо, которое стояло у окна — деревянным, с облупившейся краской и мутным зеркалом. Мать когда-то красилась перед ним. Теперь на столешнице лежали только старые журналы «Céci» за 2007-й год и несколько кассет. Бомгю не стал смотреть в зеркало. Вместо этого он достал из кармана куртки, висевшей на стуле, плеер. Старенький, чёрный, с потёртыми кнопками и поцарапанным дисплеем. Мать купила его на распродаже за три месяца до того, как ушла. Тогда Бомгю казалось, что это самый дорогой подарок в его жизни. Теперь он просто не выпускал его из рук, потому что внутри этого маленького устройства жил мир, в котором не было отца, закладок и постоянного чувства, что он вот-вот упадёт. Проводные наушники — белые, с серыми амбушюрами, которые давно облезли — он вставил в уши. Холодный пластик обжёг кожу, и Бомгю поёжился. Нажал «play». Сначала шипение — то самое, которое бывает только у старых плееров, когда ты вставляешь наушники и ждёшь, пока начнётся песня. Потом — тихий, почти шёпотом, голос вокалиста. Бомгю не знал, о чём песня на самом деле — он никогда не вникал в слова. Ему нравилось, как голос звучал: хрупко, грустно, словно певец сидел рядом и говорил с ним о чём-то очень личном. Он закрыл глаза, будто позволив музыке заполнить пустоту в груди. Он делал это каждое утро. Не потому, что хотел убежать — а потому, что без этого звука внутри становилось слишком тихо. А в тишине было слышно всё: как отец ворочается за стеной, как капает вода из крана на кухне, как скрипят половицы в коридоре, будто по ним кто-то ходит, хотя Бомгю знал — там никого нет. Только музыка срезала эти звуки, как лезвие срезает грязь с поверхности. Несколько минут перед зеркалом, когда мир сужается до вибраций в динамиках, а всё остальное — школа, отец, закладки, этот город с его серыми панельными домами и вечно мокрыми улицами — отодвигается куда-то далеко, в другую реальность. Туда, где Бомгю не существует. Песня закончилась. В наушниках остался только шум — тихий, монотонный, похожий на звук дождя за окном. Бомгю выдохнул. Открыл глаза. В зеркале отражался парень, которого он почти не узнавал. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, широкие зрачки, волосы, давно не стриженные, падающие на плечи. Худые плечи под старой школьной формой — серый пиджак, белая рубашка, которую он не гладил. Бомгю смотрел на своё отражение и не чувствовал ничего. Ни злости. Ни жалости. Только тупую, тягучую усталость, которая въелась в него так же глубоко, как запах перегара въелся в стены их квартиры. Он выключил плеер, вытащил наушники, свернул их в кольцо и спрятал в карман пиджака. Пора было собираться.

꒷꒦꒷꒦꒷꒦꒷

Школа находилась в двадцати минутах ходьбы от дома, если идти быстрым шагом. Но Бомгю никогда не ходил быстро — он плёлся по тротуару, опустив голову, переступая через лужи, в которых отражалось серое, как старый бетон, утреннее небо. Район, в котором он жил — западная часть Сувона, где дома стояли так близко друг к другу, что между ними почти не проходил солнечный свет. Здесь пахло выхлопными газами, жареной курицей из круглосуточных закусочных и мокрым асфальтом, который не успевал просыхать даже в середине дня. По утрам у подъездов собирались старушки в ярких куртках, перебирая мусор в поисках картона и пластиковых бутылок. Кто-то уже вывешивал на балконах постельное бельё — серое от постоянной стирки в жёсткой воде. Где-то лаяла собака, и этот лай терялся в общем шуме просыпающегося района. Бомгю прошёл мимо автомата с напитками, у которого всегда стояла одна и та же компания — трое парней в бейсболках, с сигаретами в зубах, смеющихся над чем-то громко и противно. Они не обратили на него внимания. Никто никогда не обращал на него внимания, и это было хорошо. Учебное заведение вынырнуло из утреннего тумана неожиданно — серая коробка из бетона и стекла, с железными воротами, на которых висела табличка. Бомгю знал эти буквы наизусть — он смотрел на них каждое утро, входя внутрь, и каждый вечер, выходя обратно. Они ничего не значили. Просто название, которое ничего не меняло. Он пришёл за пятнадцать минут до первого занятия. Рюкзак — старый, чёрный, с оторванной молнией на боковом кармане — оттягивал плечо. Внутри лежали только две тетради в клетку, плеер и пенал, в котором из всего содержимого оставались одна ручка и ластик. И ещё — в самом маленьком кармашке, который Бомгю специально зашил ниткой — пустой целлофановый свёрток. Вчерашний. Тот, который он забыл выбросить, когда вернулся домой. Он сунул руку в карман рюкзака, нащупал этот свёрток — гладкий, чуть липкий от того, что внутри него когда-то было, — и сжал в кулаке. Сердце на секунду пропустило удар. Если бы кто-то нашёл это в его рюкзаке — учителя, дежурный по школе, любой, кто решил бы проверить... Он вытащил свёрток, сунул его в карман куртки и, проходя мимо урны у входа, выбросил, не глядя. Никто не заметил. Внутри школы было темно даже утром. Лампы дневного света под потолком горели тускло, жёлто, как будто вот-вот перегорят. Их свет размазывал тени по стенам, делая коридоры ещё более узкими, ещё более давящими. Запах — смесь хлорки, дешёвого мыла и тушёного риса из столовой — ударил в нос, как только Бомгю переступил порог. Он чувствовал этот запах каждый день, но так и не привык к нему. Каждый раз он находил его заново — липкий, приторный, въедающийся в одежду так, что даже дома, сняв школьную форму, Бомгю всё равно чувствовал его на своей коже. Коридоры уже заполнялись учениками. Кто-то бежал, опаздывая на линейку, кто-то стоял у шкафчиков, громко смеясь, перекрикивая шум. Девочки из старших классов сидели на подоконниках, нанося блеск для губ — маленькие зеркальца в руках, яркие тюбики, которые они прятали в карманы, когда мимо проходил завуч. Обычная жизнь, до которой Бомгю не было никакого дела. Он шёл по коридору, опустив голову, сжимая лямку рюкзака, и старался не смотреть по сторонам. — Бомгю! — голос прозвучал так неожиданно, что он вздрогнул. Кан Тэхён стоял у его шкафчика, прислонившись спиной к металлическим дверцам. Его шапка — тёмно-синяя, с выцветшим логотипом какой-то группы — была надвинута на самые брови. Из-под неё торчали чёрные, вечно взлохмаченные волосы, которые Тэхён никогда не причёсывал, потому что, как он сам говорил, «это не имеет смысла, они всё равно через пять минут встанут дыбом». На его лице сияла улыбка — широкая, искренняя, такая, что даже в этом сером, больном свете школьных коридоров становилось чуть теплее. Бомгю кивнул, подходя ближе. Тэхён был его лучшим другом. Единственным, кто разговаривал с ним так, будто Бомгю был нормальным. Единственным, кто не задавал лишних вопросов. Они дружили с первого учебного дня — с тех самых пор, когда Тэхён подошёл к нему на перемене и просто сказал: «У тебя крутые кроссовки, дай померить». Тогда Бомгю ещё не знал, что такое «закладки» и «зависимость». Тогда он был просто мальчиком, который ходил в школу, получал тройки и играл в футбол на переменах. — Ты чего бледный такой? — спросил Тэхён, наклоняя голову и вглядываясь в лицо Бомгю так пристально, что тот почти почувствовал дискомфорт. — Опять не спал? Или заболел? Выглядишь... ну, ты знаешь. — Спал, — ответил Бомгю слишком быстро, даже для себя. Голос прозвучал глухо, будто он говорил через ткань. — Всё нормально. Тэхён прищурился. Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные — на секунду замерли на лице Бомгю, изучая его так, как учитель изучает контрольную, надеясь найти ошибку. Бомгю знал этот взгляд. Тэхён был не глупым — он замечал больше, чем говорил. Но он никогда не давил. Никогда не спрашивал напрямую: «Ты снова начал?» или «Твой отец... он снова тебя ударил?». Вместо этого он просто смотрел, и Бомгю чувствовал себя так, будто его раздевают донага. Но Тэхён не стал спорить. Он улыбнулся снова — чуть мягче, чем обычно — и протянул жвачку. В синей обёртке, со вкусом мяты. — На, освежись. У нас первым уроком корейский, а ты с утра выглядишь так, будто готов заснуть прямо на парте. Имей совесть, мы же на контрольной сидим. Бомгю взял жвачку. Обёртка хрустнула под пальцами — он развернул её, сунул пластинку в рот. Мятный вкус ударил в нос, свежий, острый, почти болезненный. Он на секунду зажмурился. — Ты вообще готовился? — спросил Тэхён, пока они шли по коридору в сторону класса. — Я вчера три часа просидел, повторял. Препод сказала, что будет опрашивать. Ты помнишь хотя бы первые строчки? Бомгю не помнил. Он вообще ничего не помнил из того, что проходили на прошлой неделе. Вместо стихов в его голове крутились другие вещи: текст сообщения от отца, номер кабинки в туалете, чувство липкой паники, которое нарастало где-то в груди, как туман над рекой. — Помню, — соврал он. Тэхён усмехнулся — но не зло, а скорее понимающе. — Конечно, помнишь. Ты всё помнишь, когда надо. Ладно, не буду давить. Но после занятий может сходим в книжный? Там новый завоз, вроде как. Бомгю покачал головой, не глядя на друга. — Не могу. У меня дела. — Дела? — Тэхён поднял бровь. — Какие дела? У тебя никогда нет дел. — Домашние. Тэхён замолчал. На несколько секунд между ними повисла тишина — неловкая, тяжёлая, как мокрое одеяло. Бомгю знал, что Тэхён не верит ему. Или верит, но только наполовину. И всё равно ничего не говорит. Потому что Тэхён был хорошим другом. А хорошие друзья не лезут в душу, если их не зовут. — Ладно, — сказал Тэхён наконец, и в его голосе прозвучало что-то мягкое, почти печальное. — В другой раз. Они вошли в аудиторию. Бомгю сел на последнюю парту, у окна, откуда была видна школьная парковка и кусок серого неба. Достал какую-то тетрадь, положил на парту ручку. Тэхён же сел рядом — как всегда, через проход, чтобы прикрывать его, если преподаватель вызовет к доске, а Бомгю не будет знать ответа. Он делал так класса с пятого. Бомгю опустил голову, положив подбородок на сложенные руки. И почувствовал, как внутри снова нарастает та самая тревога — липкая, холодная, как вода, которая поднимается по ногам, когда ты стоишь на берегу и понимаешь, что сейчас начнётся прилив. Он не думал о стихах. Он думал о туалете на втором этаже, о третьей кабинке, о бачке, за которым должен лежать целлофановый свёрток. И о том, что если его там не окажется — он не знает, что будет делать.

꒷꒦꒷꒦꒷꒦꒷

Первые два занятия прошли как в тумане. Бомгю сидел, уставившись в одну точку — на доску, на затылок впереди сидящего ученика, на трещину на стене, идущую от потолка к подоконнику. Женщина у доски что-то рассказывала о размерах в стихосложении, её голос звучал ровно, монотонно, как шум дождя за окном. Бомгю не слушал. Вместо этого он считал минуты. До перемены оставался час. Потом сорок минут. Потом двадцать. На втором уроке — он достал плеер. Спрятал наушники под воротник школьной формы, пропустив провод под тканью рубашки так, чтобы учитель не заметил. Звук сделал почти шёпотом — едва слышным, но достаточным для того, чтобы заглушить голос преподавателя. Nell. Голос вокалиста звучал тихо, почти исповедально, и Бомгю закрыл глаза на несколько секунд, позволяя мелодии заполнить голову, вытеснив всё остальное. Рука его при этом не переставала сжиматься и разжиматься под партой. Пальцы дрожали — мелкой, нервной дрожью, которую он не мог контролировать. Это было не от страха — или от страха, но такого, который въелся в мышцы так давно, что Бомгю уже не отличал его от обычного состояния. Это было похоже на озноб: внутри всё сжималось, как будто кто-то сдавливал его рёбра с обеих сторон, и каждый выдох давался с трудом. Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Пальцы были бледными, почти синими у ногтей — он так сильно сжимал их в кулак, что ногти впивались в ладони, оставляя маленькие полумесяцы. Бомгю разжал ладонь, посмотрел на эти следы. Они были красными, влажными — почти как ранки. «Соберись», — сказал он себе. Ничего не изменилось. На физкультуре он сказал, что у него болит голова. Учитель — мужчина лет пятидесяти с вечно красным лицом и запахом перегара, который Бомгю узнавал слишком хорошо — махнул рукой и отпустил его в раздевалку. Бомгю сидел на деревянной скамье, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на свои кеды. Запах пота, сырого бетона, старых носков — всё это смешивалось в один тяжёлый, удушливый коктейль. Рядом, в соседней раздевалке, кто-то смеялся — громко, раскатисто, так, что эхо разносилось по всему помещению. Бомгю сжал плеер в руке. До перемены оставалось десять минут. Он встал. Поправил форму — пиджак, галстук, который он носил только потому, что без него дежурный препод не пускал в класс. Вышел в коридор. В одиннадцать сорок прозвенел звонок. Коридоры мгновенно наполнились гулом — все ломанулись в столовую, кто-то бежал, кто-то шёл медленно, разговаривая по телефону. Бомгю подождал, пока основная толпа схлынет, и медленно, стараясь не привлекать внимания, пошёл в противоположную сторону — к дальнему туалету на втором этаже, там, где почти никогда никого не было. Туалет находился в конце длинного, плохо освещённого коридора, рядом с запасным выходом, который никогда не открывался. Лампы здесь горели через одну, поэтому пол был покрыт длинными тенями, которые тянулись от каждого угла, как чьи-то руки. Стены были выкрашены в бледно-зелёный — тот самый казённый цвет, который встречается только в школах и больницах. Бомгю толкнул дверь. Она скрипнула — протяжно, жалобно, как живое существо, которому сделали больно. Внутри пахло сыростью, хлоркой и ещё чем-то кислым, въевшимся в плитку за многие годы. Этот запах был таким плотным, что, казалось, его можно было потрогать руками. Пол был выложен мелкой серой плиткой — местами отколотой, местами покрытой тёмными пятнами, происхождение которых Бомгю предпочитал не представлять. Лампы не горели — только тусклый, больной свет из маленького окна под потолком, за которым виднелось серое небо и стена соседнего здания. На стенах кто-то чёрным маркером написал номер телефона и несколько нецензурных слов. Бомгю не смотрел на них. Он прошёл мимо раковин — старых, с отбитой эмалью, из кранов которых капала вода — и остановился перед третьей кабинкой. Дверь была приоткрыта. Это означало, что никого нет. Бомгю глубоко выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках глухими, тяжёлыми ударами. Он толкнул дверь, зашёл внутрь, закрылся на щеколду. Щеколда была старой — металлической, с ржавым штырьком, который с трудом входил в паз. Он опустился на колени. Пол был липким — кто-то пролил газировку или что-то другое, Бомгю не хотел думать о том, что именно. Колени его джинсов мгновенно промокли, и холод проник сквозь ткань к коже, вызывая мурашки. Он засунул руку за бачок. Бачок был старым, керамическим, шершавым на ощупь. Там, за ним, всегда было темно — даже днём. Бомгю провёл пальцами по стене, нащупывая привычную шершавость кафеля. И ничего. Никакого целлофана. Никакого свёртка. Только холодная, влажная плитка, покрытая тонким слоем известкового налёта. Он пошарил глубже, почти по локоть засовывая руку в узкое пространство между бачком и стеной. Пальцы скребли по кафелю, ногти царапали штукатурку. Ничего. — ...Нет, — прошептал он одними губами. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, и там застыло тяжёлым, холодным камнем. Бомгю перестал дышать на несколько секунд — так сильно его накрыла паника. Это было не просто разочарование. Это был страх — чистый, животный, такой, от которого немеют пальцы и темнеет в глазах. Он вытащил руку. Посмотрел на неё. Ладонь была грязной — серой от пыли и известкового налёта. Пальцы дрожали. Не мелко, как утром — а крупно, так, что Бомгю с трудом мог сжать их в кулак. «Отец писал, что закладка будет здесь», — пронеслось в голове. — «Он никогда не ошибался». Но сейчас она не лежала там, где должна была лежать. Может, кто-то забрал раньше. Может, кладмэн не успел принести. Может, это была проверка — отца или кого-то из тех, кто стоял выше по цепочке?.. Бомгю не знал. И от этого незнания становилось только хуже. Он сидел на корточках в тесной кабинке, слушая, как капает вода из крана где-то слева — кап... кап... кап... — и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Не физическая — та, которая подкатывает к горлу от страха, когда понимаешь, что не можешь изменить ничего. Когда ты в ловушке, и единственный выход — это сделать то, что от тебя требуют, но ты даже этого не можешь сделать правильно. Он заставил себя встать. Ноги затекли, в коленях кольнуло — он просидел на корточках дольше, чем думал. Вышел из кабинки, подошёл к раковине. Включил воду. Она была ледяной — такой холодной, что пальцы сразу онемели. Пахла ржавчиной — старые трубы, которые не меняли со времён постройки школы. Бомгю долго мыл руки, хотя на них не было ничего, кроме пыли. Он тёр ладони одна о другую, снова и снова, пока кожа не покраснела. Потом поднял голову и посмотрел в зеркало. Зеркало было разбито. Трещина — толстая, зигзагообразная — делила его лицо на две половины: правую и левую. Бомгю смотрел на себя и видел двух разных людей. Один — усталый, с тёмными кругами под глазами, сжатыми губами. Второй — такой же, только наоборот. Бомгю не знал, какой из них настоящий. Может, ни один. В отражении за его спиной кто-то появился. Бомгю резко обернулся, чуть не поскользнувшись на мокром полу. В дверях туалета стоял парень. Он был выше Бомгю — на полголовы, может, чуть больше. На нём была чёрная толстовка с капюшоном, накинутым на голову, и свободные джинсы, которые заканчивались выше щиколоток, открывая видавшие виды кеды. Из-под капюшона выбивалась чёлка — тёмная, прямая, падающая на глаза так, что почти полностью скрывала их. В одной руке он держал сигарету — тонкую, белую, с тлеющим кончиком, от которого к потолку тянулась струйка дыма. В другой — телефон-раскладушку, такую же старую, как у самого Бомгю, чёрную, с потёртыми углами. Парень не двигался. Он просто стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, и смотрел на Бомгю. Не насмешливо. Не угрожающе. Спокойно, даже как будто устало. Так, как смотрят на что-то привычное, что видели сотни раз. Их взгляды встретились. Секунда. Две. Три. Парень медленно выдохнул дым — серое облако поплыло в сторону открытого окна — и чуть приподнял бровь. Не вопрос. Не приветствие. Просто знак того, что он заметил Бомгю. И что ему всё равно. Потом он отвернулся, толкнул дверь ногой и вышел. Дверь хлопнула, и в туалете снова стало тихо — только капала вода из крана. Кап. Кап. Кап. Бомгю стоял не двигаясь. Вода в раковине всё текла — ледяная, ржавая, она обжигала пальцы, но он не чувствовал этого. В голове застряло одно лицо. Он видел этого парня раньше — мельком, в коридоре, на переменах, когда тот проходил мимо, всегда один, всегда с сигаретой в зубах. Старшеклассник. На год, может, на два старше. Они никогда не разговаривали. Никогда даже не смотрели друг на друга — до сегодняшнего дня. Бомгю выключил воду. Отряхнул руки о джинсы. Вышел из туалета, стараясь не смотреть по сторонам. В кармане его рюкзака не было свёртка. А это значило, что вечером у него будут проблемы.

꒷꒦꒷꒦꒷꒦꒷

Последний урок он просидел, глядя в одну точку на доске, где преподаватель писала неправильные глаголы. Бомгю не видел букв. Он видел только лицо отца — красное, опухшее, с мутными глазами. И слышал голос: «Ты. Где закладка? Где?» — и потом удар, от которого всё плывёт перед глазами, а во рту появляется привкус крови. Пальцы его выстукивали по парте какой-то бессмысленный ритм — нервный, прерывистый, как сердцебиение. Он не мог усидеть на месте. Внутри всё кипело, переворачивалось, и единственное, что Бомгю мог сделать, — это сидеть и смотреть, как стрелка часов ползёт к концу урока. Когда прозвенел звонок, он вскочил с места быстрее, чем кто-либо в классе. Не дожидаясь Тэхёна, который что-то крикнул ему вслед, Бомгю вылетел в коридор, чуть не сбив с ног какого-то ученика. Проскочил мимо раздевалки, мимо турникетов на выходе, мимо дежурного, который что-то сказал ему вслед про форму — Бомгю не слышал. Он выбежал на улицу — и сразу попал под дождь. Октябрьский дождь в Сувоне был особенным: не ливень, не гроза, а мелкая, противная морось, которая не смывает, а только размазывает грязь по лицу, по одежде, по всему, к чему прикасается. Она проникала под воротник, застревала в волосах, делала воздух тяжёлым и влажным, как в бане. Бомгю не укрылся. Он шёл быстрым шагом, опустив голову, переступая через лужи, в которых отражалось серое небо и его собственное размытое отражение. Он не пошёл домой. Он свернул за угол школы, туда, где за гаражами была небольшая площадка — пустырь, заросший сорняками, с ржавыми качелями, которые не использовали уже лет пять. Сюда редко заходили ученики — здесь пахло мочой и гнилыми листьями, и никто не хотел торчать в этом месте дольше, чем необходимо. Но Бомгю пришёл сюда, потому что здесь его никто не найдёт. Он сел на корточки у стены гаража — стена была бетонной, шершавой, покрытой граффити, которые давно смыло дождями. Достал плеер. Вставил наушники. В этот раз включил первую попавшуюся песню — без разницы, какую. Главное — чтобы звук заполнил голову. Гитары зазвучали резко, нервно, в такт с его дыханием. Бомгю закрыл глаза. Дождь стучал по капюшону — глухо, однообразно, как метроном. По листьям, по ржавой крыше гаража, по битому стеклу под ногами. Он не думал ни о чём. Он просто сидел и ждал, когда внутри всё перестанет дрожать. Не помогло. Он открыл глаза и увидел его снова. Тот самый парень сидел на крыльце запасного выхода — метрах в десяти от Бомгю, под маленьким козырьком, который почти не защищал от дождя. Капюшон был опущен, и Бомгю впервые рассмотрел его лицо. Острые скулы, пухлые губы, глаза, которые в сером свете казались почти чёрными — бездонными, пустыми. Мокрые волосы прилипли ко лбу, и парень время от времени смахивал их со лба тыльной стороной ладони — машинально, как будто это была привычка, от которой невозможно избавиться. Сигарета дымилась в его пальцах — почти догоревшая, с длинным столбиком пепла, который вот-вот должен был упасть. Парень заметил, что на него смотрят, и чуть повернул голову. Его взгляд скользнул по лицу Бомгю — равнодушно, без любопытства — и вернулся к сигарете. Он щёлчком сбил пепел, потом медленно затянулся, выпустил дым в сторону — вверх, в серое небо, где он растворился почти сразу. Бомгю хотел отвернуться — но не смог. Слишком много совпадений для одного дня. Сначала в туалете, когда Бомгю стоял с мокрыми руками перед разбитым зеркалом. Потом здесь, на пустыре, куда никто не ходит. Этот парень был везде — или Бомгю начинал сходить с ума? Через минуту старшеклассник встал. Отбросил окурок в лужу — тот зашипел и погас, оставив после себя тонкую струйку дыма. Потом достал из кармана толстовки моток скотча — широкого, прозрачного — и маленький свёрток в целлофане. Бомгю замер. Он видел такие свёртки сотни раз. Белый порошок внутри прозрачного пакетика, завязанного узлом или запаянного зажигалкой. Иногда — цветные таблетки, рассыпанные горстью. Но чаще всего — порошок. Тот самый, который отец заставлял его приносить домой. Парень ловко обмотал свёрток скотчем — раз, два, три, так, чтобы края не торчали. Потом огляделся — быстрым, профессиональным взглядом, который Бомгю узнал сразу. Так смотрят те, кто привык, что их могут увидеть в любой момент. Убедившись, что вокруг никого нет, парень подошёл к водосточной трубе — старой, ржавой, прилепленной к стене гаража — и сунул свёрток в щель между кирпичами, у самой земли, почти незаметно. Потом достал раскладушку, быстро напечатал сообщение — пальцы бегали по кнопкам с такой скоростью, будто он делал это тысячу раз — и убрал телефон обратно в карман. И только после этого снова посмотрел на Бомгю. Они встретились взглядами в третий раз за день. Бомгю замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок. В голове щёлкнуло, как затвор фотоаппарата: это он. Кладмэн. Тот, кто должен был оставить закладку в туалете. Но не оставил. Почему? Парень не ответил на незаданный вопрос. Он просто смотрел — спокойно, как смотрят на незнакомца, который оказался не в том месте не в то время. Потом развернулся, накинул капюшон и пошёл прочь, не оглядываясь. Бомгю смотрел ему вслед, пока чёрная толстовка не растворилась в серой пелене дождя. Потом перевёл взгляд на водосточную трубу. В щели между кирпичами белел край целлофана. Он знал, что нельзя. Это могла быть ловушка. Или проверка. Или очередная игра, в которой он всегда был пешкой. Если он возьмёт эту закладку — он станет не просто посыльным, а тем, кто ворует чужой товар. А это совсем другая история. Это риск, на который он не имел права идти. Но отец ждал дома. Бомгю поднялся. Ноги затекли, в коленях хрустнуло. Дождь всё шёл — мелкий, противный, он затекал за шиворот, и Бомгю поёжился. Сделал шаг к трубе. Потом ещё один. Он опустился на корточки рядом с водосточной трубой, запустил руку в щель между кирпичами. Пальцы нащупали целлофан — гладкий, прохладный, чуть влажный от дождя. Вытащил свёрток. Он был небольшим — помещался на ладони. Белый порошок внутри казался почти чистым, если не считать нескольких серых вкраплений. Бомгю сжал свёрток в кулаке, сунул в карман куртки. Встал. Огляделся — никого. Только дождь, серое небо и он сам, стоящий посреди пустыря с чужим товаром в кармане. Он делал это на автомате. Не потому, что хотел. Не потому, что считал правильным. А потому, что так надо. Потому что если он не принесёт закладку домой — отец убьёт его. Не сразу. Сначала будет кричать. Потом ударит. Потом ещё раз. И ещё. А потом, когда Бомгю уже будет лежать на полу, свернувшись в клубок, и молиться, чтобы это скорее закончилось, отец выпьет ещё одну бутылку и уснёт, оставив его в темноте с гудящей головой и привкусом крови на губах. Бомгю знал это. Он знал это так же хорошо, как знал запах собственной крови и комнаты по утрам. Поэтому он взял свёрток. И пошёл домой, под дождём, сжимая его в кармане так сильно, что целлофан хрустел под пальцами.