Забота посреди метели

Метель снаружи уже перешла в настоящую бурю. Колючий снег бил в лицо, ветер выл так, будто хотел выморозить последние капли тепла из мира. Альтруист тяжело дышал, осторожно пробираясь между обледенелыми руинами. На его спине, крепко держась единственной рабочей передней лапкой, сидел Гусеница. Младший брат время от времени издавал короткие, точные писки — эхолокация помогала находить относительно ровные участки и предупреждала о скрытых провалах под снегом. Вдруг из глубины тёмного коридора разнёсся громкий механический голос: — Эй вы, малыши! Альтруист резко остановился. Гусеница на его спине вздрогнул и издал короткий вопросительный писк. — Да‑да, вы, малыши! — продолжал голос с явным циничным весельем. — Понятия не имею, как вы понимаете меня, даже не получив метку знания, но убедительно прошу вас пройти в мою камеру, а не шныряться по моему комплексу. Я укажу через наблюдатели вам путь. По стенам медленно зажглись тусклые голубоватые огоньки. Маленькие устройства‑наблюдатели мягко засветились и поплыли вперёд, указывая дорогу. Альтруист почувствовал странное облегчение. Голос не был похож ни на холодную резкость Пяти Галек, ни на грустную поэтичность Смотрящей с Луны. В нём ощущались заметные нотки циничного веселья, но почему‑то именно этому «дураку‑итератору» сразу захотелось довериться — словно они встретили старого, немного ехидного знакомого, который давно заслужил право быть услышанным. — Чем‑то говоря, одно из моих устройств давно наблюдало за вами, — продолжал голос, пока братья осторожно двигались по указанному пути. — Честно говоря, вы меня удивили своим поведением. Большинство существ этого мира даже не подумают о том, чтобы позаботиться о недееспособном представителе их вида. Они вошли в большую камеру. Здесь было заметно теплее — древние системы ещё едва поддерживали небольшое тепло. В центре на возвышении висело тело итератора на механико‑органической конечности. Огоньки на нём мерцали лениво, но живо. Голос зазвучал уже ближе, почти рядом: — Оливковый, должен сказать, твои намерения по отношению к твоему брату достойны уважения. Такой альтруизм не должен оставаться без достойного внимания. Однако я слишком много ресурсов потратил на своих посыльных, поэтому не могу сделать так много, как раньше. Альтруист осторожно опустил Гусеницу на относительно чистый участок пола. Гусеница сразу прижался к брату боком и тихо пискнул. — Судя по тому, что я смог узнать со своих наблюдателей, тебя иначе как Альтруист не назвать, — продолжал итератор. — Всем и всегда помогаешь, если они в том сильно нуждаются. Заботишься о своём младшем, который, по степени своей уязвимости, дай бог, младенца превосходит даже. НЗЗ издал короткий смешок. — Вы вроде впервые попали ко мне ещё много, по вашим меркам конечно, циклов назад. Оливковый детёныш, который несмотря ни на что тащит другого на своём горбу. Ты хоть представляешь, насколько неприятно, когда у тебя забирают несколько катушек? Мы форма жизни, богоподобная на ваш взгляд. Даже поговорка у вас появилась о самом известном нашем представителе вида: «Все дороги идут к Пять Галек». Но всё‑таки, пожалуйста, не бери мои детали без моего разрешения. Он сделал паузу, потом добавил с явным удовольствием: — Хотя нет. Такая поговорка была создана мной как шутка, не факт, что она у вас в культуре имеется в наличии. Но я уже констатировал, что довольно много ваших представителей проходило через его комплексы и его сестры. Голос стал чуть мягче, с ноткой любопытства: — Беспомощный, да? Вот только ты всё‑таки нашёл способ хотя бы не быть обузой, да, Гусеница? Твоя любовь к эхолокации помогла ориентироваться в метели, а ум твоего брата позволил тебе укрываться, когда тот не может быть рядом. Довольно‑таки интересно. Нет значимых забот помолчал, словно разглядывая их обоих через наблюдателей. — Помните меня? Хотя откуда вам… Вы были совсем крошечными, когда впервые забрели сюда, спасаясь от особенно злой метели. Один полз по полу, извиваясь всем телом, словно настоящая гусеница. А второй тащил его, не жалуясь, не бросая. Я тогда и сказал: «Смотри‑ка, настоящий Альтруист пришёл». И имя прилипло. Гусеница и Альтруист. Мои имена. Рад, что колония их не забыла. Один из наблюдателей мягко подлетел ближе и аккуратно уронил рядом небольшой кусок провода и старую батарейку — явно для новой грелки. — Так что решайте сами, мои названные. Вы можете идти дальше — к Пустоте, где вас ждёт только тишина. Или вернуться и продолжать делать то, что у вас уже отлично получается: выживать вместе в этом ледяном мире. А пока… если хотите, я покажу, где ещё валяется хороший мусор для ваших укрытий. Безвозмездно. Считайте это… незначительной заботой от старого итератора, который когда‑то дал вам имена. Гусеница тихо пискнул и коснулся единственной лапкой лапы брата — тёплый, уверенный сигнал. Альтруист молча кивнул, глядя на мерцающий нейронный массив. В камере повисла тишина, нарушаемая только далёким воем метели снаружи. — Отлично, ряд операций уже завершён, — продолжил НЗЗ после короткой паузы. — Скорее всего кто‑то из вашего вида смог сохранить метку знания достаточно долго, чтобы передать наш язык своим потомкам. Получается, вы буквально сформировали диалект нашего языка? Слизнекотики говорят на своём диалекте нашего языка? Это, должен сказать, мило. Но ты, видимо, Оливковый, сейчас слишком обескуражен своей новой встречей со старым почти божественным знакомым, чтобы говорить на своём диалекте. Однако по твоей реакции ясно, что ты осознаёшь мои слова. Не всегда понимаешь, но более чем осознаёшь. НЗЗ издал тихий, почти сочувствующий вздох. — К вашему большому сожалению, я не был создан как итератор с медицинским оборудованием. Я не могу помочь с таким серьёзным заболеванием, которое, судя по обширным файлам моих наблюдателей, связано с нервной системой младшего из вас. Я могу создать новый организм, но это не то, что ты ищешь, Альтруист. Не говоря уже о том, что ряд одновременных процессов для создания существа с жемчужиной при одном из посыльных причинил части оборудования вред. Оно всё ещё работает, но часть функционала не восстановилась. В камере снова повисла тишина. Только слабое гудение древних систем и далёкий вой метели за стенами. Гусеница прижался ближе к брату и издал длинный, низкий писк — не предупреждение, а скорее вопрос и утешение одновременно. Альтруист медленно провёл лапой по его спине, чувствуя, как внутри борются надежда и тяжёлая, холодная реальность. — Вы первые существа вашего вида, которые оказались в моей камере, — продолжил НЗЗ уже более деловым тоном. — Ну, во всяком случае не являясь продуктом моих попыток связаться с упомянутыми итераторами. Моя помощь — знания. Вы можете использовать их для создания более ясных и стабильных способов нагрева, без вредительства в сторону итераторов. Разумеется, знания, которые вы не способны осилить, я вам даже не дам. НЗЗ слегка шевельнул своей механико‑органической конечностью, и несколько маленьких наблюдателей разлетелись по камере, подсвечивая старые схемы и обломки на стенах. — Если хотите, я могу показать простые, но надёжные схемы. Как сделать грелку, которая держит тепло дольше и не требует постоянного присмотра. Как укрепить снежное укрытие, чтобы оно не обвалилось даже при самой сильной метели. Как найти самые тёплые полости под снегом, не полагаясь только на удачу. Голос итератора стал чуть тише, почти задумчивым: — Это не чудо. Это не исцеление. Но это то, что вы действительно можете забрать с собой и использовать каждый цикл. Решайте, мои названные. Хотите ли вы услышать эти знания… или всё‑таки предпочтёте искать другой путь? Гусеница издал серию коротких, ритмичных писков, касаясь лапкой брата. Альтруист почувствовал, как в груди что‑то сжимается — смесь облегчения и грусти. Надежда на чудо угасала, но вместо неё медленно разгоралось нечто другое: тихая, упрямая решимость жить.