Когда зацветёт сакура

Октябрь начался с дождя. Не с того романтичного, что шелестит по крышам и заставляет кутаться в плед, прижимаясь к тёплому боку любимого человека. С другого — мелкого, противного, который сеялся с неба уже которую ночь подряд, превращая Сеул в размытое серое пятно за окном. Сынмин лежал без сна и слушал, как капли бьют по подоконнику — не ритмично, не успокаивающе, а как-то сбивчиво, нервно, словно сама природа забыла, как быть правильной. Минхо вернулся в начале первого. Сынмин услышал, как поворачивается ключ в замке — два оборота, не один, как раньше. Минхо стал запирать дверь тщательнее. Словно боялся, что кто-то войдёт следом. Или словно хотел отгородиться от того, что ждало его внутри. Сынмин не знал, что хуже. Шаги в прихожей. Тяжёлые, уставшие, как у человека, который нёс на плечах невидимый груз и только дома позволил себе показать, насколько он вымотан. Шуршание снимаемого пальто — Сынмин по звуку понял, что Минхо не повесил его, а бросил на стул. Раньше он никогда так не делал. Раньше он всегда вешал пальто аккуратно, расправляя воротник, иногда даже проводил по ткани рукой, стряхивая невидимые пылинки. Сынмин улыбался про себя, слыша этот знакомый, домашний звук. Это означало: Минхо дома. Минхо в порядке. Минхо с ним. Теперь — глухой удар ткани о дерево. Небрежно. Чуждо. Вода в ванной. Не душ — просто кран. Минхо умывался, стоя над раковиной, и Сынмин представлял его лицо в зеркале: бледное, с тенями под глазами, с плотно сжатыми губами. Он больше не напевал, когда умывался. Раньше напевал — глупые песенки из рекламы, которые цеплялись на весь день. Сынмин ворчал, что это раздражает, а сам улыбался в подушку, потому что это означало: Минхо в хорошем настроении. Минхо дома. Минхо с ним. Теперь тишина. Только звук воды, ударяющей о фаянс, — монотонный, равнодушный. Потом шаги в спальню. Матрас прогнулся под чужим весом. Минхо лёг, не коснувшись его, — между ними снова была эта полоса ледяного воздуха шириной в ладонь. Сынмин измерил её мысленно: да, примерно ладонь. Может, чуть шире. Может, в целую жизнь. Он лежал не дыша, притворяясь спящим. Научился этому за последние недели — дышать ровно, медленно, как дышат во сне. Не шевелиться. Быть невидимым. Он считал вдохи Минхо. Сто двенадцать. Сто тринадцать. Сто четырнадцать. Где-то на ста двадцати семи дыхание стало глубже, ровнее — Минхо уснул. Или притворился, что уснул. Сынмин уже не различал. Да и какая разница? Результат один: тишина, спина, холод. Он открыл глаза. За окном всё так же моросил дождь, и капли стекали по стеклу, искажая свет уличного фонаря — тот дробился, расплывался, становился похожим на жёлтые синяки. Сынмин смотрел на это и думал, что его жизнь теперь тоже такая — размытая, потерявшая чёткие очертания. Спать не хотелось. Уже давно не хотелось — сон стал роскошью, которую он не мог себе позволить. Мысли крутились по кругу, как заезженная пластинка: где он был, с кем, почему не смотрит, почему не прикасается, почему я всё ещё здесь. Они жужжали, как назойливые мухи, от которых невозможно отмахнуться. Сынмин лежал и прокручивал в голове одни и те же вопросы, зная, что ответов не будет. Ответы перестали приходить давно — может, ещё в августе, когда Минхо впервые сказал «я устал» и отвернулся к стене. Он сел на кровати. Осторожно, чтобы не скрипнуть пружинами. Минхо не пошевелился — его спина осталась такой же каменной, такой же чужой. Сынмин спустил ноги на пол. Половицы под босыми ступнями были ледяными — отопление ещё не включили, а октябрь уже давал о себе знать. Он не стал искать тапки. Холод отрезвлял. Холод напоминал, что он ещё жив, ещё чувствует, ещё не превратился окончательно в призрака в собственном доме. В прихожей было темно. Только узкая полоска света из окна — уличный фонарь, мокрый от дождя, отбрасывал на стену размытые оранжевые тени. Пальто Минхо лежало на стуле — тёмно-серая груда ткани, бесформенная, мёртвая. Сынмин смотрел на него и вспоминал, как они выбирали это пальто вместе. Прошлой осенью, в торговом центре, когда всё ещё было хорошо. Минхо крутился перед зеркалом, хмурился, одёргивал рукава. «Ну как?» — спрашивал он в десятый раз, и в голосе его была та особая неуверенность, которую он позволял себе только с Сынмином. Сынмин смеялся, говорил, что он похож на детектива из дорамы, и Минхо фыркал, но глаза его светились. Он купил пальто и носил его всю зиму, а Сынмин каждый раз, обнимая его на прощание, утыкался носом в воротник и вдыхал родной запах — лимон, шалфей, дом. Сейчас от пальто пахло иначе. Кедр. Белый мускус. Что-то взрослое, дорогое, холодное. Сынмин поднёс рукав к лицу и вдохнул — запах ударил в нос, чужой, резкий, незнакомый. Он не был неприятным — наоборот, дорогой, изысканный. Но он был не их. Минхо купил новый парфюм и не сказал ему. Минхо перестал пахнуть ими. Сынмин стоял в тёмной прихожей, прижимая к лицу рукав чужого пальто, и чувствовал, как внутри что-то сжимается — не резко, не с болью, а медленно, неумолимо, как будто кто-то поставил на грудную клетку тяжёлый камень и ушёл, забыв его там. Он хотел курить. Эта мысль пришла неожиданно. Он бросил несколько лет назад — ещё до того, как они съехались. Бросил легко, почти без усилий, потому что Минхо сказал: «Ты мне нужен здоровым и надолго». И этого оказалось достаточно. Он не курил три года. Даже не думал о сигаретах — запах дыма вызывал лёгкое отвращение, не более. Но сейчас, стоя в тёмной прихожей, прижимая к лицу чужое пальто, пахнущее чужим человеком, он вдруг почувствовал, как сильно ему нужно что-то — хоть что-то, — что заполнит эту пустоту внутри. Что-то горькое, обжигающее, что даст иллюзию контроля. Что-то, что можно держать в руках, когда всё остальное утекает сквозь пальцы. Минхо курил. Редко, только в особенно тяжёлые дни. Сынмин знал это — чувствовал запах табака на его одежде, иногда находил смятые пачки в карманах. Никогда не ругал. Просто принимал как часть его, как принимал всё остальное. Он запустил руку в карман пальто. Пальцы нащупали пачку — мягкую, почти пустую. И зажигалку. Он вытащил и то, и другое. И что-то ещё. Бумага. Скомканная, смятая, словно от неё хотели поскорее избавиться, но забыли. Сынмин вытащил её. Развернул. Поднёс к полоске света из окна. Чек. Ресторан «Гангё». Каннам. Французская кухня. Их ресторан. Место, куда они пришли на первое свидание — оба нервные, неловкие, не знающие, куда деть руки. Минхо опоздал на пятнадцать минут, запыханный, с мокрыми от дождя волосами, с букетом ромашек, купленных у бабушки у метро. «Прости, прости, я идиот», — говорил он, вваливаясь за столик. Сынмин хотел злиться, но не мог — слишком смешно и трогательно он выглядел. Они заказали пасту, и Минхо опрокинул бокал с водой, и они оба рассмеялись так, что на них оборачивались. А потом гуляли по набережной до рассвета, и Минхо рассказывал о своей мечте — уехать когда-нибудь в Японию, купить маленький дом в горах, с видом на озеро. «И посадить сакуру, — говорил он. — Одну, но такую, чтобы цвела каждую весну». Сынмин слушал и думал: я хочу быть тем, с кем он будет сидеть под этой сакурой. С тех пор «Гангё» стал их местом. Годовщины, дни рождения, просто вечера, когда хотелось чего-то особенного. Они знали там каждый столик, каждого официанта. Знали, что у окна — лучший вид на город. Знали, что фирменный десерт — крем-брюле с лавандой — стоит каждой потраченной воны. Чек на двоих. Два основных блюда. Два десерта. Бутылка вина — того самого, что они пили на вторую годовщину. Дата — сегодня. Время — 21:47. Сынмин смотрел на цифры, и мир вокруг него замедлялся, терял звук, цвет, смысл. 21:47. В это время он сидел на диване, листал ленту, не вчитываясь, и ждал. Ждал, когда Минхо вернётся с работы. С работы. Минхо врал. Смотрел в глаза и врал. Сынмин стоял в тёмной прихожей, сжимая в одной руке пачку сигарет и зажигалку, в другой — скомканный чек, и не мог вдохнуть. Воздух стал густым, как вода, как патока, как ложь, которой его кормили неделями. Горло сдавило — не комом, а целой горой, каменной, неподъёмной. Он открыл рот, попытался втянуть воздух — получился только всхлип, жалкий, сдавленный, похожий на скулёж раненого животного. Он хотел разбудить Минхо. Ворваться в спальню, включить свет, швырнуть чек в лицо. Онхотел заорать. "Кто? Кто это был? Почему? Что я сделал не так? Чего тебе не хватало во мне?" А потом он представил, как Минхо просто посмотрит на него — устало, пусто, безразлично — и скажет: «Я устал, Сынмин-а. Давай не сегодня». И он не выдержит. Просто ляжет на пол и умрёт. Прямо там, в спальне, у его ног. Он не пошёл в спальню. Он развернулся, сунул чек в карман домашних штанов и вышел на балкон, аккуратно прикрыв за собой дверь. Не до конца — оставил щель, чтобы слышать. Сам не зная зачем. Минхо всё равно не проснётся. Минхо всё равно не заметит. Минхо всё равно. Дождь к ночи усилился. Уже не морось — настоящие струи, косо летящие в лицо, стоило только высунуться из-под козырька. Сынмин сел прямо на бетонный пол, прижавшись спиной к холодной, мокрой стене. Холод проникал сквозь тонкую ткань домашних штанов мгновенно — острый, отрезвляющий, почти приятный. Хоть что-то настоящее. Хоть что-то, что можно почувствовать, кроме этой тупой, ноющей пустоты внутри. Он достал сигарету. Пальцы дрожали. Зажигалку пришлось щёлкать трижды, прежде чем появился огонь — маленький, жёлтый, дрожащий на ветру. Он прикурил, затянулся — и лёгкие мгновенно сжались в протесте, горло обожгло, глаза заслезились. Три года. Три года без этого яда, и тело забыло, как с ним справляться. Он закашлялся — глухо, в кулак, чтобы не разбудить. Слёзы брызнули из глаз, но он не был уверен, что только от дыма. Он сделал вторую затяжку. Третью. Кашель утих, уступив место странному, почти приятному онемению. Дым заполнял лёгкие, и на несколько секунд ему казалось, что он заполняет и пустоту внутри. Глупая иллюзия. Но хоть что-то. Он курил и смотрел на дождь. Капли падали на бетонный пол балкона, разбивались на тысячу мелких брызг, стекали ручейками к сливу. Он смотрел на них и думал, что его жизнь похожа на эти капли. Летит вниз, разбивается, исчезает. И никому нет дела. Слёзы пришли не сразу. Сначала была просто пустота — огромная, звенящая, занимающая всё от горла до живота. Он курил и чувствовал, как она растёт, давит изнутри, распирает рёбра. А потом — горячее, солёное — потекло по щекам. Он не заметил, когда именно это началось. Просто в какой-то момент понял, что лицо мокрое, и дождь тут ни при чём. Он плакал беззвучно. Без всхлипов, без рыданий. Просто слёзы текли и текли, смешиваясь с дождём на подбородке, капая на домашнюю футболку, на дрожащие руки с сигаретой. Он не вытирал их. Зачем? Никто не видит. Никому не важно. Он вспоминал. Их первое лето вместе. Они поехали к морю — в Сокчхо, на старом автобусе, с рюкзаками и палаткой, которую Минхо одолжил у Чана и так и не научился правильно ставить. Минхо обгорел в первый же день — ходил красный, как варёный краб, и ворчал, что песок везде, даже в ушах. Сынмин мазал ему спину сметаной, стараясь не смеяться, но смех прорывался, и Минхо дулся, но потом тоже начинал хохотать. Вечером они сидели у костра, ели жареную на решётке рыбу, которую купили у местных рыбаков, и смотрели на звёзды. Море шумело где-то в темноте — ритмично, вечно, успокаивающе. Минхо вдруг сказал: «Знаешь, я раньше не верил, что бывает так. Что можно просто сидеть с кем-то и молчать, и это не неловко, а... правильно. Как будто мы одно целое, и слова не нужны». Сынмин ничего не ответил. Просто взял его за руку — обгоревшую, горячую, родную. Они просидели так до утра, пока небо не начало светлеть над морем, и это был самый счастливый рассвет в его жизни. Теперь всё это было пеплом. Воспоминания, которые жгли, а не грели. Он докурил первую сигарету. Затушил окурок о бетон, отбросил в сторону. Достал вторую. Руки дрожали меньше — или он просто перестал замечать. Зажигалка сработала с первого раза. Он затянулся и подумал о том, кто сидел напротив Минхо в их ресторане. Пытался представить лицо — размытое, без черт, просто силуэт. Мужчина? Женщина? Кто-то с работы? Кто-то из прошлого? Кто-то, кого он никогда не видел и не увидит? Он не знал, что хуже — представлять конкретного человека или просто пустоту, которая заняла его место за их столиком. Он думал о том, как Минхо смотрел на этого человека. Так же, как когда-то на него? С тем же теплом? С той же нежностью? Держал за руку через стол — так же, как держал его на вторую годовщину? Говорил что-то смешное и смеялся, запрокидывая голову? Облизывал губы после глотка вина — медленно, как он всегда делал, когда нервничал? Сынмин знал все его привычки. Знал каждую родинку, каждую морщинку, каждый жест. Он коллекционировал их годами, складывал в сердце, как сокровища. А теперь они принадлежали кому-то другому. От этой мысли его передёрнуло — физически, всем телом, как от удара током. Он затушил вторую сигарету, хотя она была выкурена только наполовину. Закурил третью. В пачке оставалась последняя. Дождь то усиливался, то стихал. Ветер менял направление, бросал капли в лицо, за воротник, на голые лодыжки. Сынмин дрожал, но не уходил. Холод был единственным, что держало его в сознании, не давало провалиться в ту тёмную, вязкую пустоту, которая подступала со всех сторон. --- Заметка в телефоне, 3 октября, 04:17 «Сегодня нашёл чек. "Гангё". Наш ресторан. Он был там с кем-то. В 21:47, когда я ждал его дома. Он врал. Смотрел в глаза и врал. Я не курил три года. Сегодня сорвался. Сижу на балконе, курю третью сигарету. Дождь. Холодно. Я не знаю, что делать с этой болью. Она везде. В груди, в горле, в пальцах, которыми я держу сигарету. Я думал, что знаю его. Я думал, мы — это навсегда. Каким я был дураком». --- Рассвет пришёл незаметно. Небо из чёрного стало серым, потом — грязно-белым, как старая простыня. Дождь почти стих, только редкие капли срывались с козырька и разбивались о бетон. Сынмин сидел, обхватив колени руками, и смотрел перед собой. Глаза опухли и болели — как будто в них насыпали песка. Горло саднило от сигарет, во рту был привкус пепла и горечи. Пальцы онемели от холода и никотина. Он не чувствовал ничего. Совсем. Только пустоту — огромную, звенящую, бесконечную. Внутри, в квартире, послышались шаги. Сынмин вздрогнул. Повернул голову к щели в двери. Минхо встал. Прошёл на кухню. Сынмин слышал каждый звук — привычные, родные, убийственные. Шум воды в чайнике. Звяканье кружки о столешницу. Короткая пауза — Минхо пил кофе стоя у окна. Он всегда так делал. Всегда смотрел на серый Сеул, пока пил свой горький кофе без сахара. О чём он думал в эти минуты? О работе? О человеке из ресторана? О том, как хорошо было вчера? Сынмин ждал. Ждал, что Минхо заметит пустую кровать. Заглянет в ванную. Окликнет: «Сынмин-а?» Выйдет в коридор, увидит приоткрытую балконную дверь, нахмурится, подойдёт... Ничего. Минхо допил кофе. Поставил кружку в раковину — глухой стук керамики о металл. Прошёл в ванную. Зашумела вода — на этот раз душ. Сынмин сидел на балконе, считал секунды и думал: сейчас он выйдет, оденется, уйдёт. И даже не узнает, что меня не было всю ночь. Даже не заметит, что я курил его сигареты. Даже не вспомнит, что я вообще существую. Вода перестала шуметь. Шаги в спальню. Шуршание одежды. Потом — в прихожую. Сынмин слышал, как Минхо надевает пальто — то самое, из которого он ночью вытащил чек. Пауза. Может быть, Минхо искал сигареты? Может быть, заметил, что пачка почти пуста? Может быть, нащупал скомканный чек, который Сынмин, в порыве то ли злости, то ли мазохизма, засунул обратно в карман? Хлопнула входная дверь. Сынмин подождал ещё минуту. Потом медленно, на негнущихся ногах, поднялся. Прислонился к перилам балкона, выглянул вниз. У подъезда стояло такси — тёмно-синее, с жёлтым номером. Минхо садился в него, торопливо, как всегда. Не обернулся. Не поднял голову. Не посмотрел на их окно — на пятый этаж, третье слева. Сынмин смотрел, как такси трогается, как сворачивает за угол, как исчезает в серой утренней дымке. Он стоял и смотрел, хотя смотреть было уже не на что. Просто стоял и дышал — мелкими, поверхностными вдохами, как человек, который забыл, как дышать полной грудью. Минхо не искал его. Минхо не заметил, что его нет. Минхо ушёл, даже не проверив, жив ли он. Сынмин вернулся в квартиру. Прошёл в спальню. Кровать была смята — две подушки, два одеяла, две вмятины на простынях. Он лёг на свою половину, не раздеваясь, прямо в холодной, влажной от дождя одежде. Свернулся в клубок. Закрыл глаза. Запах кедра и белого мускуса всё ещё висел в воздухе. Чужой. Холодный. Не его. Уже давно не его. Может, и не был никогда. --- Он не спал. Просто лежал с закрытыми глазами и слушал тишину. В квартире было так тихо, что он слышал, как гудит холодильник на кухне и как капли срываются из крана в ванной — Минхо снова забыл закрыть его до конца. Раньше Сынмин вставал и закрывал. Теперь просто слушал. Кап. Кап. Кап. Ритмично, как метроном. Как счётчик дней, оставшихся до конца. Он заставил себя встать около полудня. Прошёл в ванную, долго смотрел на себя в зеркало. Лицо было чужим. Осунувшееся, бледное, с тёмными кругами под глазами — фиолетовыми, почти чёрными, как синяки. Губы обветренные, в трещинах. Он провёл языком по ним — сухо, горько, привкус пепла. Он стянул мокрую футболку. Посмотрел на себя. Ключицы выпирали — острые, как лезвия. Рёбра можно было пересчитать. Талия стала тоньше, чем он помнил. Когда он успел так похудеть? Он не помнил, когда в последний раз нормально ел. Может, неделю назад. Может, две. Еда потеряла вкус. Как и всё остальное. Он встал на весы. Смотрел на цифры и не верил. Так мало он не весил с первого курса университета, когда жил на дошираке и экономил на всём. Он сошёл с весов, снова встал. Цифры не изменились. Он смотрел на них и думал: я исчезаю. Буквально. Может, когда я исчезну совсем, он заметит. Горькая мысль. Тёмная. Он прогнал её, но она осталась где-то на краю сознания, как заноза, которую невозможно вытащить. Телефон его завибрировал. Общий чат. Чан: Ребята, кто сегодня вечером свободен? Может, соберёмся у меня? Давно не виделись. Хёнджин: Я за! Чонин: Я тоже. Феликс: И я. Сынмин-а, ты придёшь? Сынмин смотрел на экран. Буквы расплывались — то ли от усталости, то ли от слёз, которые всё ещё стояли где-то на границе. Он сглотнул. Зажмурился. Набрал ответ. Сынмин: Постараюсь. --- Заметка в телефоне, 3 октября, 12:47 «Встал на весы. Минус восемь кило. Я не замечал. Или не хотел замечать. Интересно, он заметил? Наверное, нет. Он вообще на меня не смотрит. Ликс зовёт к Чану. Не знаю, смогу ли. Не знаю, хочу ли. Просто хочу лечь и не вставать». --- Он принял душ — горячий, почти обжигающий, стоял под ним долго, пока вода не начала остывать. Смыл с себя запах сигарет, дождя, бессонной ночи. Но запах кедра и белого мускуса — воображаемый, въевшийся в память, — остался. Оделся. Джинсы, которые ещё весной сидели плотно, теперь болтались на талии — пришлось затянуть ремень на последнюю дырку. Свежая рубашка — голубая, та самая, которую Минхо подарил на прошлый день рождения. «Тебе идёт голубой», — сказал он тогда, и его пальцы скользнули по воротнику, поправляя его. Сынмин помнил это прикосновение до сих пор. Помнил тепло его пальцев. Помнил, как пахло от него — лимон, шалфей, дом. Теперь он надел эту рубашку и чувствовал себя самозванцем. Как будто он украл её у того, прежнего Сынмина, который был счастлив. Сынмин поехал на работу. Нужно было — ученики, расписание, ответственность. Он преподавал вокал в небольшой частной школе в районе Хондэ. Три дня в неделю, иногда больше. Сегодня был вторник — день, когда приходила Соён, его самая старательная ученица. Ей было четырнадцать, она обожала баллады и мечтала когда-нибудь спеть на большой сцене. — Сонсэнним, вы сегодня грустный, — сказала она, когда они закончили распевку. Сынмин моргнул. Посмотрел на неё — серьёзную, с внимательными глазами, в которых было слишком много понимания для её возраста. — Просто не выспался, Соён-а. Давай ещё раз, с третьего такта. Она кивнула, но взгляд её остался тревожным. Сынмин сделал вид, что не заметил. Он играл вступление на пианино, она пела — чисто, старательно, с душой, — а он смотрел сквозь неё и думал о том, как Минхо утром садился в такси и даже не обернулся. Как он не заметил, что Сынмина не было всю ночь. Как ему всё равно. — Сонсэнним, вы сбились, — тихо сказала Соён. Сынмин посмотрел на свои руки. Они лежали на клавишах, застыв на полпути к следующему аккорду. Он даже не заметил, что перестал играть. — Прости, Соён-а. Давай сделаем перерыв. Пять минут. Она кивнула, встала, вышла из класса. Сынмин остался сидеть за пианино. Закрыл лицо руками. Не плакать. Только не здесь. Только не при ней. После урока он сидел в пустом классе, смотрел на чёрно-белые клавиши и не мог заставить себя встать. В дверь постучали. Заглянула коллега, Джиён, преподаватель фортепиано. — Сынмин-сси, вы сегодня допоздна? Хотите кофе? Я как раз иду в кофейню. — Нет, спасибо. Я скоро ухожу. Она кивнула и исчезла. Сынмин остался сидеть. Кофе. Минхо каждое утро пил кофе. Один. Стоя у окна. Не глядя на него. Он закрыл лицо руками и глубоко вдохнул. Не плакать. Только не здесь. --- Вечером он всё-таки поехал к Чану. Не потому, что хотел, — потому что нужно было. Потому что если бы он остался дома, он бы сошёл с ума. Потому что стены этой квартиры душили его, давили, кричали голосом Минхо, пахли кедром и ложью. Квартира Чана была полна жизни — так всегда бывало, когда они собирались вместе. Хёнджин и Феликс спорили на кухне о чём-то неважном, размахивая руками. Чонин сидел на диване с гитарой, наигрывая что-то меланхоличное — Сынмин узнал мелодию, это была та самая баллада, которую они разучивали с Соён. Чан возился с колонками, чертыхаясь, когда что-то не подключалось. Пахло едой, соджу, чьим-то парфюмом — не кедром, слава богу, не кедром. Сынмин стоял в дверях и чувствовал себя призраком. Он был здесь, но не совсем. Часть его осталась на том балконе, под дождём, с чеком в кармане. Часть его всё ещё лежала в пустой кровати, считая вдохи Минхо. Часть его уже умерла и не воскреснет. — Сынмин-а! — Феликс первым заметил его, бросился обнимать. Объятия были крепкими, тёплыми, настоящими. От Феликса пахло ванилью и чем-то сладким — он вечно возился с выпечкой. Сынмин уткнулся носом в его плечо и на секунду закрыл глаза. Просто стоял и дышал. Не кедром. Не ложью. Просто Феликсом. Просто другом. — Ты пришёл, — сказал Феликс, отстраняясь и вглядываясь в его лицо. В его глазах мелькнуло беспокойство — он заметил, как Сынмин похудел, заметил круги под глазами, заметил, что улыбка не настоящая. Но ничего не сказал. Пока. Они расселись вокруг низкого столика. Чан разлил соджу, Хёнджин разложил закуски — чипсы, сушёные кальмары, кимчи из банки. Всё как всегда. Всё как раньше, когда жизнь была простой и понятной, а самое большое беспокойство — как сдать экзамен. Сынмин пил. Больше, чем обычно. Соджу обжигала горло, но не согревала. Он слушал, как друзья смеются, спорят, рассказывают истории — про работу, про бывших однокурсников, про глупые случаи из жизни. Он даже смеялся в нужных местах. Даже вставлял какие-то реплики. Никто не заметил, что его нет. Вернее, что он есть, но не совсем. Что он — пустая оболочка, которая механически выполняет движения живого человека. — А где Минхо? — спросил Хёнджин, доливая себе соджу. — Он вообще живой? Я ему писал — игнорит. Повисла пауза. Короткая, но достаточная, чтобы Сынмин почувствовал, как все взгляды скрестились на нём. Он смотрел в свою рюмку, вертел её в пальцах. — Работает, — сказал он. Голос прозвучал ровно. Почти. — Проект какой-то важный. Устаёт. — Он всегда уставал, — заметил Чан. — Но раньше хотя бы на сообщения отвечал. И на встречи приходил. Помните, как он на прошлый мой день рождения торт уронил? Все засмеялись. Кроме Сынмина. Он помнил. Минхо тогда был пьяным, счастливым, и когда торт полетел на пол, он просто расхохотался и сказал: «Зато весело». А потом они ели остатки торта ложками прямо из коробки, и Минхо кормил Сынмина с руки, и это было нелепо, смешно и так по-настоящему. Теперь Минхо не ронял торты. Минхо ходил в их ресторан с кем-то другим. — Он вернётся, — сказал вдруг Чонин. Все посмотрели на него. Чонин сидел, обхватив колени руками, и смотрел куда-то в пол. — Ну, в смысле... он всегда возвращался. Он же Минхо-хён. Он не может просто взять и исчезнуть навсегда. У него, наверное, правда что-то важное. Сынмин поднял глаза. Чонин смотрел на него — серьёзно, без улыбки, с той детской, упрямой верой, которая бывает только у тех, кто ещё не обжигался по-настоящему. — Может, — сказал Сынмин. — Может, и важное. Он не верил в это. Но Чонину врать было легче, чем себе. После ужина, когда все разбрелись по квартире — кто курить на балкон, кто мыть посуду, кто просто валяться на диване, — Феликс отвёл Сынмина в сторону. Они стояли в маленьком коридоре у ванной, и Феликс смотрел на него — не давил, не требовал, просто смотрел. — Сынмин-а. Я же вижу. Ты не ешь, не спишь, улыбаешься как робот. Что происходит? Сынмин открыл рот. Закрыл. Прислонился спиной к стене. Коридор был узким, они стояли почти вплотную, и от Феликса пахло ванилью — уютно, по-домашнему, как когда-то пахло от Минхо. — Я не знаю, Ликс, — сказал он наконец. Голос был тихим, сломанным. — Я правда не знаю. Он где-то... не здесь. Он уходит, приходит, спит лицом к стене. Я не помню, когда он в последний раз смотрел на меня. По-настоящему смотрел. Феликс молчал. Потом взял его за руку — просто взял и держал, как когда-то Минхо. — Ты говорил с ним? — Пытался. Он говорит, что устал. Что скоро всё наладится. Но ничего не налаживается, Ликс. Становится только хуже. — Может, он правда занят? — Феликс сказал это осторожно, почти извиняясь. — Минхо не тот человек, который стал бы... ну, ты понимаешь. Сынмин посмотрел на него. В глазах Феликса была надежда — та же, что у Чонина. Та же, что когда-то была у него самого. — Я уже ничего не понимаю, — сказал он. — Я просто устал. Феликс сжал его руку крепче. — Если что — я здесь. Всегда. И Чан, и Чонин, и даже Хёнджин, хоть он и дурак иногда. Мы все здесь. Ты не один, слышишь? Сынмин кивнул. Он слышал. Но не чувствовал. --- Заметка в телефоне, 4 октября, 01:03 «Ликс спросил, что происходит. Я почти рассказал. Почти. Но остановился. Если я скажу вслух, это станет правдой. А я ещё не готов. Может, никогда не буду готов. Минхо не пришёл на встречу. Все спрашивали о нём. Я врал. Снова. Я устал врать». --- Он вернулся домой за полночь. Пьяный не телом — мыслями, усталостью, пустотой. В квартире было темно. Минхо ещё не пришёл. Сынмин снял обувь, не глядя бросил ключи на тумбочку, прошёл в гостиную. Сел на диван. Уставился в тёмный экран телевизора. Он сидел так, наверное, час. А может, десять минут. Время потеряло смысл. Тишина в квартире была такой плотной, что, казалось, её можно потрогать. Он слушал её и думал о том, что когда-то тишина с Минхо была уютной. Они могли сидеть в одной комнате, заниматься каждый своим делом — он читал, Минхо работал за ноутбуком, — и молчать. И это молчание было не пустым, а полным. Полным присутствия, тепла, «мы». Теперь тишина была другой. Она звенела. Она давила на уши. Она кричала о том, чего больше нет. Входная дверь открылась. Минхо вошёл — Сынмин услышал его шаги, шуршание пальто, тяжёлый вздох. Он не стал включать свет. Прошёл в спальню. Не заметил Сынмина на диване. Или заметил, но не подошёл. Сынмин сидел в темноте и слушал, как Минхо ложится в их постель — в ту самую, где они когда-то лежали обнявшись. Он думал о том, что больше не может. Не может ждать, не может надеяться, не может дышать этим воздухом, пропитанным кедром и ложью. Он встал. Прошёл в спальню. Минхо лежал, отвернувшись к стене. Сынмин смотрел на его спину — каменную, чужую, не его. — Минхо. Тишина. — Минхо, я знаю про ресторан. Спина напряглась. Едва заметно, но Сынмин увидел. — Я нашёл чек. «Гангё». Наш ресторан. Ты сказал, что был на работе. Минхо медленно повернулся. В полумраке его лицо казалось серым, уставшим, старым. Он смотрел на Сынмина, и в его глазах было что-то, чего Сынмин не мог разобрать. Страх? Вина? Раздражение? — Это была встреча, — сказал он. Голос был ровным, слишком ровным. — По работе. — В нашем ресторане? — Сынмин не узнал свой голос. Он стал чужим, резким, с надрывом. — С вином? С десертом? Ты водишь туда коллег? Минхо сел на кровати. Свесил ноги. Посмотрел на свои руки. — Это сложно объяснить. — Объясни. Я слушаю. Я здесь. Я всегда здесь, Минхо. В отличие от тебя. Минхо поднял голову. Посмотрел на него — долго, слишком долго. В его глазах было что-то, похожее на отчаяние. Но оно исчезло так быстро, что Сынмин не успел ухватиться. — Потерпи, — сказал он. — Ещё немного. Скоро всё закончится, и я всё объясню. Я обещаю. — Ты говоришь это уже месяц. Два. Три. Я устал терпеть. Я устал ждать. Я устал быть один. Минхо ничего не ответил. Просто сидел и смотрел на свои руки. Сынмин смотрел на него — на родной затылок, на острые лопатки, на чужую спину — и чувствовал, как внутри что-то умирает окончательно. Он развернулся и вышел из спальни. Сынмин не спал эту ночь. Сидел в гостиной, смотрел в стену. На обоях, слева от окна, было пятно от протечки — они всё собирались вызвать мастера, но так и не собрались. Пятно расползалось, становилось больше, темнее. Как и всё в этой квартире. Как и всё в их отношениях. Под утро он встал. Прошёл по квартире, трогая вещи. Книги на полке, которые они собирали вместе, — томик поэзии, который Минхо подарил ему на первый день рождения вместе, и надпись на форзаце: «Тому, кто научил меня, что слова бывают лишними». Кружка, из которой Минхо пил кофе каждое утро, — тёмно-синяя, с маленькой трещиной на ободке, они всё собирались её выбросить, но рука не поднималась. Старая футболка Минхо в шкафу — та, что он не носил, но не выбрасывал, серая, с выцветшим принтом какой-то рок-группы. Сынмин достал её. Прижал к лицу. Она пахла не кедром — старым стиральным порошком, пылью, прошлым. Тем самым прошлым, где Минхо ещё был его. Он стоял так долго, дыша в ткань, а потом аккуратно сложил футболку и убрал обратно. В семь утра хлопнула входная дверь. Минхо ушёл. Даже не заглянул в гостиную. Даже не проверил, здесь ли он. Сынмин взял телефон. Набрал маму. — Сынмин-а? — голос был тёплым, родным, с лёгкой хрипотцой — она, наверное, только проснулась. — Ты чего так рано? Всё в порядке? — Всё хорошо, мам. Просто хотел услышать твой голос. Пауза. Мама чувствовала — матери всегда чувствуют, когда с их детьми что-то не так. — Как там Минхо? Давно его не видела. Ты передавай ему привет. Скажи, что я скучаю и жду вас обоих в гости. — Передам, — сказал Сынмин. — Он... работает много. Устаёт. — Берегите друг друга, — сказала мама. — Это самое главное. Всё остальное — работа, деньги, планы — это всё придёт и уйдёт. А люди — остаются. Если их беречь. Сынмин закрыл глаза. Если их беречь. Бережёт ли он Минхо? Бережёт ли Минхо его? Или они оба просто смотрят, как всё рушится, и ничего не делают? — Хорошо, мам. Я люблю тебя. — И я тебя, сынок. Позвони, если что. В любое время. Он положил трубку. Посмотрел на экран телефона. Обои — их совместное фото, прошлогоднее, из той поездки к морю. Минхо обгоревший, смешной, счастливый. Сынмин рядом, прижимается щекой к его плечу. Они оба улыбаются. Он смотрел на это фото и не мог вспомнить, когда в последний раз видел Минхо таким. Может, никогда больше не увидит. Он взял сумку. Побросал вещи — бельё, пара футболок, джинсы, зарядка. Больше ничего не нужно. В прихожей остановился. Оглядел квартиру. Их дом. Их жизнь. Теперь — просто стены. Снял ключи с крючка. Положил на тумбочку. Без записки. Просто ключи. Этого достаточно. Постоял у двери. Посмотрел на полоску света под дверью спальни. Там никого не было, но он всё равно ждал. Считал до шестидесяти. Дверь не открылась. Он вышел в холодный октябрьский подъезд. Дверь закрылась за ним с тихим, окончательным щелчком. Сынмин шёл по утреннему Сеулу, не чувствуя холода. В наушниках играла какая-то баллада — та самая, которую пела Соён на уроке. О любви, которая заканчивается не громким скандалом, а тишиной. О том, как люди расходятся не потому, что разлюбили, а потому, что забыли, как быть вместе. Сынмин слушал и думал о сакуре, которая цветёт недолго. О любви, которая не ждёт. О доме, который он, наверное, уже потерял. В кармане куртки лежала почти пустая пачка сигарет Минхо и зажигалка. Он не вернул их. Сам не знал почему. Может, как трофей. Может, как улику. Может, как единственное, что у него осталось от человека, которого он любил. Он не знал, что будет дальше. Не знал, вернётся ли. Не знал, будет ли Минхо искать его. Он знал только одно: сегодня он больше не может. А завтра... завтра будет новый день. И он просто будет дышать. Как-нибудь. По капле. По секунде. По одному вдоху за раз. Больше он ничего не мог. --- Заметка в телефоне, 6 октября, 08:53 «Я ушёл. Оставил ключи. Не знаю, вернусь ли. Не знаю, хочет ли он, чтобы я вернулся. Я просто устал. Так устал, что даже дышать больно. У меня осталась его пачка сигарет. Почти пустая. Я не знаю, зачем взял её. Наверное, чтобы помнить. Чтобы было доказательство, что он существует. Что он был. Что всё это было не сон».