Разворот на 180°

      Военные дела шли из рук вон плохо. Враг всё активнее прогрызал оборону, и в штабе приняли решение отступать — готовить новые рубежи. Лететь на старую базу было уже равносильно самоубийству, поэтому эскадрилья шла низко, почти цепляя верхушки деревьев, чтобы избежать обморожений и лишних проблем.       Когда приказ зачитали, нервы сдали у одного из молодых. Он вскочил, и в голосе его звенела зарождающаяся истерика:— Сколько это ещё будет длиться?! Мы вообще сможем отвоевать потерянные земли? Они превосходят нас во всём!       Повисла звенящая тишина. Все замерли. Однако комдив Чжун Ли без лишних слов заботливо, но весомо влепил бойцу тяжёлой ладонью по щеке, приводя в чувство. Голос его зазвучал сухо и не терпяще возражений — он разжигал то самое пламя, которое давало им силы двигаться дальше:— А что, думаешь, фашисты смогут достичь желаемого? Те, кто убивают, грабят и насилуют детей, женщин, стариков? Те, у кого даже совести не хватит оставить невинное существо хотя бы умирать от голода, а не зверски расстреливать и вешать? Ты этого хочешь? Допустишь такое?!       Это была не просто злость — это была любовь. Любовь к Родине, к близким, к культуре. Топливо, которое не давало памяти о павших просто исчезнуть в дыму пожарищ.       Боец вытянулся по струнке, и его ответ прозвучал чётко, громко, выбивая чечётку набата:— Никак нет, товарищ комдив! Нет... Нет! Не пройдут дальше! Не дойдут д о наших домов!       По строю пронёсся электрический разряд — адреналин ненависти пробежал по венам каждого.       Тарталья наблюдал за этой сценой со стороны. Его поражало, как легко Чжун Ли удаётся поддержать всех простыми и правильными словами. Простыми, но бьющими точно в сердце. Глядя на то, сколько берёт на себя их комдив, какой неподъёмный груз тащит молча, Аякс невольно погрузился в глубокие раздумья. В этих мыслях неожиданно некстати вспомнился Андрей Михайлович...       Пока бойцы расходились, движимые яростным воодушевлением, Чжун Ли уже скрылся в здании телебашни. Там его ждал короткий, но тяжёлый тет-а-тет с кем-то «выше». Вернувшись в кабинет, комдив тяжело вздохнул и склонился над картой. Чем дольше он смотрел на пометки и линии фронта, тем безрадостнее становились мысли.       Стук в дверь вырвал его из тягостного омута раздумий.— Заходите, — бросил он, не оборачиваясь.       На пороге возник тот, кто в этом строгом, пропахшем пылью кабинете мог сойти за солнечный луч. Тарталья замер, забыв, зачем пришёл — взгляд его тут же зацепился за музейную расстановку вещей, статуэтки и детали, которые так контрастировали с фронтовой грязью.— Ох, Тарталья, — Чжун Ли оторвал взгляд от карты, и в голосе его скользнула тень усталой теплоты. — Знаете, Вы как-то часто оказываетесь рядом. И вовремя, кстати. Раздадите письма товарищам? Наверняка и вам пришло.       Он указал на пухлую пачку на столе, но Аякс лишь мельком глянул на неё и пожал плечами:— Ну... А как ещё? Вы всё же мой... э... наш комдив.       Он подошёл ближе, не сводя глаз с разложенных на столе бумаг. Письма его сейчас не интересовали. Пальцы сами потянулись к одной из стоявших фигурок.— Что, планируется что-то новое? — Аякс опёрся боком о стол, аккуратно вертя находку в руках и изучая нанесённые на карту пометки. — Поделитесь? Или нельзя?       Чжун Ли молчал, ожидая продолжения. А Тарталья вдруг усмехнулся каким-то своим мыслям и заговорил чуть тише, словно оправдывая своё присутствие:— Знаете... я вообще пришёл по привычке. Ну, нам же нужно было обычно отчитываться. А вы, в отличие от Андрея Михалыча, всё участвуете в нашей... ну, жизни, даже можно сказать?       Он наконец поставил фигурку на место, переведя взгляд прямо на комдива — смесь мальчишеского любопытства и солдатской прямоты:— По сути же, могли бы и здесь сидеть, просто руководить происходящим. А всё равно...       Он осёкся, не договорив, но в повисшей паузе читалось всё без слов. Уважение. И беспокойство.       —...Хах.Смешок вырвался сам собой, и Чжун Ли тут же поспешил оправдаться, меняя позу на более открытую и наконец глядя прямо на рыжика:— Нет, просто Вы так любовно беспокоитесь обо мне, что назвали «своим». –Тарталья, кажется, даже дышать перестал от такой прямоты.       — Да, новое, — комдив, не дав ему опомниться, ловко оттянул парня за ремень назад, словно котёнка за шкирку, разворачивая к карте. — Поскольку мы сдаём позиции, пытаемся задержать врага в подготовленной западне. Не ясно, сколько продержимся, но нам важно выиграть время.       Он выразительно постучал по чужой руке, заставляя вернуть фигурку на место. Рыжик послушно разжал пальцы.       — Мы будем вылетать отсюда. Это безопаснее, чем прошлая база, я настоял на этом. — Чжун Ли поставил на карту ещё одну фигуру, на этот раз чёрную, и его голос стал жёстче: — Нельзя допустить врага дальше этой красной линии. Хотя бы уберечь от налётов с неба.       Он отвлёкся, потянувшись к пачке писем, и принялся раскладывать их по алфавиту — потом будет легче раздавать. В движениях сквозила привычная собранность, но, когда он снова заговорил, интонация смягчилась:— Конечно участвую, а как иначе. Тем более, Вы хорошо себя показали в дуэте со мной. Так и знал, что к Вам нужен особый подход.       Он поднял глаза и задержал взгляд на лице рыжика — а тот всё ещё стоял до опасного близко.       Тарталья, стараясь не выдать волнения, уткнулся в карту.— М... М-хм... — он изучал расстановку, мысленно перенося всё происходящее в небо. — Знаете... А я бы напал с двух сторон. С этой точки, которую вы поставили, и ещё... например, отсюда. И идти не прямо, а дугой...       Пальцы метались над картой, но без спроса ничего не трогали — только рисовали в воздухе маршруты. Он увлёкся, и голос зазвучал увереннее:— Допустим, это команда А, а это команда Б. А вылетает раньше и совершает неожиданное нападение. Немцы будут спровоцированы, а тем временем вылетает команда Б и, пока на базе нет авиации, можно легко нанести удар по основным лагерям...       Он рассуждал чётко, каждое слово подкрепляя жестом. И только закончив и подняв взгляд на брюнета, осознал, что слишком увлёкся. Неловко замолчал и отступил на шаг назад.— Ну... я не это... не стратег. — он нервно почесал затылок, пятясь к столу. — Может, х-х- х... эм... да, бля, хуйни нанёс, забейте. Но идти просто прямо — тоже не вариант, когда силы противника превышают нас вдвое. Мы тупо можем лишиться половины команды.       Он схватился за письма, лишь бы чем-то занять руки, и принялся перелистывать, пока не нашёл своё. Пальцы дрогнули. На мгновение он замер, а потом вдруг протянул конверт комдиву.—... Эй. А не хотите... не хотите прочитать так, будто бы это написали вам?       Мягкая, немного смущённая улыбка скользнула по его губам.— Я не это... не врач по мозгам, ничего такого. Просто думаю... когда ты абсолютно один, всё равно мечтаешь получить хотя бы одно слово от близких.       Чжун Ли медленно перевёл взгляд на письмо. Смотрел в одну точку несколько секунд, и перед глазами невольно всплыло другое письмо — единственное, что оставалось от больной матери. То самое, которое он сам сжёг, оставив себе лишь память, до сих пор грызущую сожалениями. Но он помнит. Помнит каждое слово наизусть. Написанное криво-криво, но с таким старанием — видно же, как рука вырисовывала каждую букву, словно снова вела мелом по школьной доске.       Он прикрыл лицо ладонью, прогоняя наваждение.—... Будто мне? — он наконец поднял взгляд. — Я... я привык быть один, всё в порядке. И опять же, не стоит себя обманывать. — голос прозвучал глухо, и он тут же сменил тон, возвращая себе привычную командирскую собранность: — Что ж, товарищ, пойдёмте на выход. Наши ждут не дождутся увидеть письма родных.       Они вышли вместе. Отряд встретил их взволнованным гулом — конечно, все знали, что письма должны когда-то прийти. Кому-то не терпелось сразу написать ответ: не читая, хватали почти исписанный карандаш и на пустом листе с обратной стороны выплёскивали поток мыслей, накопившихся за недели.       Каждый получил своё письмо. Абсолютно каждый. Чжун Ли стоял в стороне и чувствовал что-то странное, но виду не подавал. Главное — его ребята оживились. Счастливые, они перекрикивали друг друга, делились вестями: у кого-то радость, у кого-то печаль, но даже в мелочах теплилась жизнь. «Сегодня корова телёнка родила», «связала носочки за рекордное время». Счастье и несчастье постигаются в самом простом.       Брюнет молча зажёг сигарету спичкой и сел, прислушиваясь к чужим разговорам. Взгляд то и дело выхватывал веснушчатого. Тот поглядывал в его сторону так, словно спрашивал: «Комдив смотрит? Подойдёт? Слышит?». И Чжун Ли действительно подошёл.— А у тебя что, товарищ Пулька? — он кивнул на конверт в руках рыжика. — Есть хорошие вести? Или не читал ещё?       Тарталья будто только и ждал. Ему хотелось рассказать всё. Он помнил недавнее предложение — «прочитать так, будто это написали вам» — и сейчас, может быть, если Чжун Ли услышит...       — Не читал... Волнуюсь! — честно выпалил он.       Ещё бы — такая большая семья, страшно потерять хоть одного.— Ладно-ладно! Читаю...       Он развернул лист, и его голос зазвучал на весь отряд, с душой, лишь иногда запинаясь на слишком личных строчках:       «Дорогой Сын. У нас всё хорошо. О старшем брате твоём я пока ничего не слышала, он сейчас где-то под Ленинградом, воюет каждый день! Тонька вот опять протесты устраивает, учиться не хочет. А Тевкр активно бегает в школу, каждый день, даже иногда в выходные забывается и тоже собирается. Я так рада, что ему никакая война жизни не портит, всё такой же активный. Алёша хочет по стопам отца идти, либо как ты, либо как старший брат твой, не может определиться, но я ему говорю — когда ему уже будет восемнадцать, война закончится. Очень надеемся на это, и я верю, что ты в первую очередь этому способствуешь. Я видела тебя в газете, где писали, что в начале службы ты уже отличился.       Кстати, сестра твоя старшая, оказывается, беременна. Стараюсь дуру такую дома держать, не дай бог что-то произойдёт.       А я, мама твоя, держусь. Я уже старенькая, сил мне мало на что хватает, только слушаю, говорю да письма тебе пишу. По убранству только девочки и помогают. Тяжело без тебя, сын, больше всех за тебя волнуюсь... Да благословит тебя бог, чтобы ты жил вечно и война тебя никак не коснулась. Жду ответного письма.»       Он замолчал, опуская конверт. Чжун Ли заметил, что рыжик где-то запнулся — но, скорее всего, просто обходил слишком личное. Или... имя. По бумагам он Тарталья, а в семье, для близких — Аякс. Комдив стоял прямо над ним и, наверное, мог бы заглянуть в строчки, прочитать настоящее имя. Но не стал.       А рыжика уже захлестнула другая мысль. Он поднял ошарашенные глаза на товарищей:— Братцы... Так это что, получается... я дядькой скоро стану?       Отряд взорвался смехом. Аякс расхохотался вместе со всеми, хлопая себя по коленям:— Ну ничего себе, подарочек! Ну, маме подкинули новые заботы, ох!       — Поздравляю! — Чжун Ли одобрительно хлопнул его по плечу, и остальные тут же подхватили поздравления. — Пополнение в семье — это всегда хорошо.       Он выждал, пока шум уляжется, и обвёл отряд взглядом — в глазах блестел тот самый огонь, что всегда загорался перед боем.— Сегодня так много хороших вестей. Видите? Благодаря вашим заслугам ваши семьи и близкие могут радоваться. Ну? Есть же силы на завтра?       — Так точно! — грянул строй.       Вот оно — ощущение единства. Когда каждый готов стоять горой за Родину, любой ценой, и никакой холод не проймёт до костей.— Ну, тогда отпразднуем за чаем? — комдив чуть расслабился, уголки губ дрогнули в подобии улыбки. — Здесь пришла посылка: мёд, варенье, выпечка. И время обеда как раз. Шевронов, помоги распределить всё.       Он встал, и вокруг сразу образовалось движение. Его уважали и уже давно перестали бояться — после траура по прошлому командиру в дивизии наконец восстановилась тёплая, почти семейная атмосфера.—... Пулька, а, Пулька. Тоже помочь хочешь? — Чжун Ли бросил взгляд на рыжика, и тот замер. — Вижу по глазам, смотришь и кричишь «я хочу всем разлить ча-ай».       Тарталья сначала не понял, откуда комдив такие мысли взял. А потом сообразил: это был не прямой приказ. Это было приглашение.— А я уже думал, что не предложите, — он расплылся в довольной улыбке и тут же умчался за чайником.       У костра уже грелась вода. Рыжик шустро раздал кружки и, вооружившись заваркой, зычно предупредил:— Так, давайте, пять минут — и завариваю чай! Не налегайте сразу на еду!       Он бросил взгляд в сторону — комдив стоял чуть поодаль, наблюдая за всей этой суетой.—... Вы тоже идите сюда! — позвал он, и брюнет, чуть помедлив, шагнул в круг.       

***

      Ночь выдалась глубокая и звонкая — из тех, что наступают перед бурей. Планов у авиации пока не было, и над лагерем повисло затишье. Тарталья не мог уснуть. Вроде бы, сиди на попе ровно ещё день, а там и вылет, — но что-то грызло, не давало покоя.       Он брёл по зимнему лесу, сам не зная куда, пока не заметил огонёк в окне домика комдива. Свет горит — значит, не спит. Ноги сами понесли к двери. Он постучался, ожидая, что ему либо откроют, либо разрешат войти.       Чжун Ли не спалось. Мысли о предстоящих боях, о том, что скоро начнутся тяжёлые времена без передышки... И при этом нужно сохранить всех, не дать сбиться с пути, не дать попасть под вражеские пулемёты. Волнительно и тревожно, но он старался надеяться на лучшее. Стук в дверь в такую позднь насторожил. Он подошёл, открыл — и выдохнул:—... Хаа-ах. Товарищ Тарталья, что вас привело в такое время? Не спится?       — Не спится, — рыжик шагнул внутрь, скидывая шинель. — Есть чего попить? Там... не важно чего.       Он устроился на предложенном стуле и оказался до странного близко к комдиву. Чжун Ли подставил ему второй стул, но взгляд его то и дело возвращался к лицу юноши. А если вдруг завтра его не станет? Он постарался выкинуть эту мысль из головы и принялся искать, чем занять руки.       — Чжун Ли... — тихо позвал Тарталья и коснулся его ладони, той самой, что всё не могла найти себе места. — У вас... всё хорошо? Может, поделитесь?       Рука замерла. Рыжик не убирал свою и только секунд через пять осознал, что переступает черту.—... Извините... товарищ комдив. — он отдёрнул пальцы, голос стал жёстче, «по-уставному», чтобы вернуть безопасные границы. — Но всё же... вам стоит поделиться внутренним миром. Я не понимаю... почему никто из наших не замечает, что вы сами ничего не рассказываете? Это потому что вы задаёте длинные и большие вопросы в ответ? Но ложное впечатление не вечно...       Он откинулся на спинку, скользнул взглядом по своей форме, пытаясь разгладить несуществующие складки. И говорил, не давая вставить ни слова: — Вы не сможете прятаться вечно. Даже самым стойким партизанам нужен отдых. Хотя бы с самим собой будьте честны.       Чжун Ли смотрел на то место, где только что лежала чужая рука. Не убрал. Не собирался. А когда его отпустили — прокашлялся, встал, потянулся за водой. Рыжик ведь просил пить.       Он не знал, что ответить. Правда стоит довериться юноше? Тот ведь и так насквозь всё видит, поэтому и приходит. Тишина затягивалась, но веснушчатый ждал — тревожно, но терпеливо. И дождался.       — Я боюсь вас потерять. Вас всех. Каждого боюсь. — голос брюнета прозвучал глухо. Он всё ещё стоял спиной, но плечи напряглись. — Не знаю, верите ли вы в проклятия и прочую ерунду, но я уже и сам не знаю, почему в моей жизни кругом смерть. Всё началось с домашнего кота... продолжилось в школе. У меня друзей-то не было — слухи дело серьёзное. Я вообще удивлён, как нашёл себе девушку. Тогда я подумал: наконец, мои неудачи закончились, всё было замечательно, но... Ха-ах.       Он повернулся и встретился взглядом с Тартальей. Тот слушал внимательно, не перебивал. Чжун Ли уже и забыл, каково это — говорить о себе.— В общем, я лучше сам умру, нежели хоть кого-то потеряю. Особенно тебя, Тарталья. Ты ещё жизни толком не поведал, чтобы заканчивать её, даже если как герой.       Он виновато вздохнул и прикрыл лицо ладонью — давал себе несколько секунд, чтобы вернуть невозмутимый вид. А потом вдруг усмехнулся:— А такому как ты точно нужно продолжить род. Говорил ведь не раз про лицо, да? Мне уж очень оно нравится, прошу простить. — он потянулся за кружкой с водой, желая и себе смочить горло.       Тарталья же, получив этот ответ, словно сложную задачку решил. Прямо засиял — хоть история и была печальной.— Не волнуйтесь. С нами у вас будет только удача. — он легонько похлопал брюнета по плечу и протянул ему свою воду. — Ведь смотрите, сколько вы у нас уже. А нас всё так же. Всё вокруг заканчивается, разрушается, но не мы... А ведь раньше, до вас, мы потеряли трёх ребят.       Приятная тишина укутала их на несколько мгновений — а потом до рыжика дошёл смысл последних слов. Щёки вместе с ушами вспыхнули так сильно, словно настоящий огонь разожгли.— Да вы... Да чего вы все хотите меня с какими-то девушками свести, чтобы я с ними трахался... — он нахохлился, глядя куда-то в ноги брюнету. — Вот неужели нельзя... Неужели нельзя просто жить без этого? Вот если не хочу?       Ладони сжались на коленях.— Если я вам скажу то же самое: «Вы очень красивы, такому как вы нужно продолжить род, дабы не потерять такую красоту», — вам бы понравилось? — он ткнул его в плечо, подняв наконец взгляд. —... И тем более... вы ребёнка потеряли, наверняка вы теперь такого бояться будете...       Чжун Ли на мгновение опешил. Смутился? Да, определённо. От ответного комплимента внутри что-то дёрнулось. Но он лишь усмехнулся и легонько ткнул рыжика в лоб.— А парни тебе нравятся, Аякс? — слова упали, как две пули: одна в сердце, вторая в голову. —... Кажется, так тебя называли в письме? Если мне запрещено так обращаться, прошу прощения. Просто... меня тоже смущает, как ты везде оказываешься рядом. И особенно в трудные минуты для меня, вторгаешься в мои одиночные гнусные размышления... — он помолчал, давая рыжику переварить услышанное. — Я никому не скажу, так же, как и ты — про мои беспокойства. Ладно? Все уговоры я исполняю без помарок, так что ответь честно.       Тарталья побледнел.— Я... что? — сообразил он не сразу. — Да потому что... я... Блин, Чжун Ли! Да как вы не видите, что я так или иначе со всеми стараюсь общаться, стараюсь, чтобы все были со мной честны... Один вы бегаете, потому и я за вами всегда! Почему же сразу «мне нравятся парни»...       Он размахивал руками, а закончив, сжал кулаки, вжимая их в колени. Мелкая дрожь пробежала по телу. Сразу вспомнилась та баня... и страх, что его раскроют.— Да... Мх. — он сначала хотел возмутиться, но осёкся, кивнув. —... Подождите, ответить?! Нет, не буду!       Поняв, что реакция слишком яркая, Аякс прикусил губу, уставившись в стену. Убежать? Возмущаться? Или молча согласиться?— А что вам даёт мой ответ?.. Я и так бы никому не рассказал о ваших переживаниях, — заговорил он медленно, словно подводя к чему-то. — Ведь до сих пор никто не знает, что у вас совсем никого нет. И я даже не думал рассказывать, хотя товарищи спрашивали. Сомневаетесь, что я умею держать язык за зубами?       — Нет. Я просто подумал, что тебе будет легче ответить, если мы оба выступим на равных условиях. Как в контракте. — Чжун Ли откинулся на спинку стула и не сводил с него глаз, пока тот нервничал всё больше. — Извини. Извини, что спросил о таком личном, ещё и мог задеть тебя. Глупый вопрос, пришедший в голову. Вот что бывает, когда в бессонные ночи болтаешь с кем-то.       Он усмехнулся, намекая, что пора закругляться.— В любом случае, сейчас мне бесполезно говорить о том, что нельзя привязываться друг к другу. И так ясно — это точка невозврата, и в какой-то степени я сожалею.       Он поднялся, собирая бумаги в берсетку, накинул шинель, поправил ушанку и жестом пригласил юношу на выход. Морозный воздух сразу обжёг щёки краснотой. Комдив закурил.— Ну? Так неохотно всегда уходишь. Нравится лясы точить со мной? — он легонько встрепетнул рыжика по шапке.       Тот снова залился краской, укрываясь в шарфике, и брюнет, глядя на это, задумчиво произнёс, уже уходя в сторону своего ночлега:— Знаешь, я вот думаю, что влюбиться можно в кого угодно. Главное, чтобы лицом и душой человек приглянулся.       Стоп. Он же это уже говорил, когда в очередной раз пытался Тарталью с девушкой свести. А если...       Да нет. Не может быть. Комдив ведь уже с девушкой встречался.       Аякс шёл следом и прокручивал эти слова в голове снова и снова. Не важно, какой человек? Жаль, что привязался и вернуть время назад нельзя? Что это...? Нет-нет. Это ведь не правда? Да и Тарталья... Тарталья ничего не чувствует к комдиву! Он просто... добр с ним так же, как и со всеми, просто тот... слишком молод, потому ему тяжело соблюдать все эти звания...       

***

             Тарталья зевнул, с трудом разлепляя глаза.              Ледяная вода из ведра обожгла кожу, но легче не стало — голова была тяжёлая, будто чужая. Он совершенно не выспался. Всю ночь ворочался, прокручивая в голове каждое слово, каждый взгляд. «Влюбиться можно в кого угодно». «Жаль, что привязался». «Особенно тебя». Нет, это ведь не могло быть по-настоящему? Он просто не так понял. Ему показалось. Обязательно показалось.              — Ай... Извини, Ванька, — Тарталья в очередной раз споткнулся на ровном месте и врезался плечом в Малькова, заставив того испуганно подхватить товарища.              — Э, ты чё, Пулька? Всё нормально?              — Да... да я... Да, — он закивал, но вид у него был такой, словно он вот-вот рухнет. — Просто я что-то вообще не выспался. Никак. Ой-й... Дай боже в небе будет так холодно, что даже глаза замёрзнут и я их не смогу закрыть!              Он отмахнулся от дальнейших расспросов, уже поднимаясь с колен, но тут его словно током ударило.              —... А! Здравия желаю, товарищ комдив!              Тарталья вытянулся по струнке, отчеканивая каждое слово и глядя прямо в душу. Сонливость как рукой сняло — именно потому, что он увидел «его». Того самого, из-за чьих слов он не сомкнул глаз.              — Авиация готова к вылету в любую секунду, слушаем ваш приказ!              Он качнул головой, возвращая себя в реальность, и продолжил слушать командира. Наверное... как и в прошлые разы, для него будет отдельный канал, да?              Утренний обход шёл своим чередом — обычная процедура: состояние бойца, экипировка, готовность к вылету. Чжун Ли обводил строй внимательным взглядом, и его голос звучал ровно, привычно, успокаивающе:       — Доброе утро, товарищи. Выспались? Как по здоровью, хорошо себя чувствуете? Пусть сегодня и мороз, но нам он ни по чём, верно? Небо как на ладони — чистое, светлое, видимость как на земле, даже лучше. Это как плюс, так и минус для нас.              Все слушали не шелохнувшись. Стояли ровно, в добром здравии, ловя каждое слово.       — Придерживаемся нашей обычной стратегии, в ней мы до сих пор имеем преимущество. Попрошу вас быть особенно бдительными. Сейчас делаем контрольный обход по своим летательным аппаратам и собираемся на вылет.              Отряд зашевелился, бойцы потянулись к своим самолётам, а Тарталья будто проспал команду — или слишком поздно сообразил. Замер на месте, провожая расходящихся товарищей растерянным взглядом.              — Товарищ Пулька, хорошо себя чувствуете сегодня?              Чжун Ли подошёл ближе, остановился так, что рыжику пришлось задрать голову. Разница в росте не столь велика, а всё равно ощущается как тучи перед ярким солнцем. Между ними точно есть какая-то особенная связь: ни к кому больше брюнет отдельно так не подходил. Или подходил? В любом случае, точно не смотрел «таким» взглядом.              — Ваш план вылета немного поменялся, — заговорил Чжун Ли, и в его тоне сквозило что-то, чего Тарталья сразу не разобрал. — Теперь вы вылетаете позже, но летите вперёд, а не в нашем тылу. Вы не одни — с вами отделение самых успешных бойцов, нынешних ефрейторов и сержантов, общий канал. Если будут затруднительные вопросы, я постараюсь помочь вам, но только чем смогу. Останусь с отрядом тех, кто встретится с врагом лицом к лицу.              Ах, вот оно что. Не будет отдельного канала, где Тарталья слушал бы только голос комдива и получал похвалу только в свой адрес. Что-то в груди неприятно сжалось.              — У вас есть сейчас какие-то вопросы?              Чжун Ли заметил: веснушки на лице рыжика стали блеклыми, а щёки — не такими розовыми от холода, как обычно. Растерянность. Он видел её.              — Я... Нет, товарищ комдив... Просто... — Тарталья пожал плечами, не зная, что сказать. — Смогу ли я... вести себя правильно без... без вашей руки?              Он замялся, кусая губы, не понимая, куда себя деть. Так хотелось... что ли, обнять Чжун Ли? Это странно. Очень странно.              —... Почему так резко поменялась моя задача? Я... — он осёкся, качая головой. — Я постараюсь выполнить задачу, выложусь на все сто. Задача будет выполнена.              И развернулся, быстрым шагом уходя. Понял, что пошёл не в ту сторону, круто свернул и почти побежал — лишь бы не сойти с ума от неловкости. Точно ли он справится?              Чжун Ли смотрел ему вслед и чувствовал, что виноват. Это он напугал его вчера. Честно, у него и в мыслях не было вредить рыжику, пытаться жестоко проучить или показать, как жестока жизнь. Наоборот — он хотел бы, чтобы юноша не ощущал такого бремени. А в итоге навесил на него столько... Нужно будет обязательно извиниться. Сказать, что не нужно беспокоиться о чужих чувствах.              Тяжело вздохнув, он направился к своему самолёту.              А дальше — вылет.              Уже и не так страшно наткнуться на врагов. Первая оборонительная линия была пробита в командном бою, всё шло по плану. Подходило время второго отряда — тех, кто должен был лететь в тыл врага.              — Приём. Отряд, прошу каждого отметиться — все взлетели? — голос Чжун Ли звучал в эфире собранно и чётко.              Истребители откликнулись один за другим — как по порядковому номеру. Координаты: летят выше и дальше основной роты.              А в голове у комдива всё крутился образ бледного рыжика. Точно ли всё в порядке?              — Чёрт.              Пулемётная очередь вспорола воздух. Чжун Ли ушёл в манёвр, и все посторонние мысли вылетели прочь. Всё внимание — на безжалостном пулемёте врага.              ***                     Тарталья проверял свой самолёт лишь на работающий двигатель и кнопки. Но почему-то... захотелось проверить парашют, что скрывался под сиденьем, — точно ли всё установлено правильно? Что ж... Кажется, в норме.              В небе, поднимаясь выше, он вдруг почувствовал давление — то, что обычно вообще никак его не касалось. А тут прямо в ушах зазвенело. Он мотнул головой и едва не врезался в хвост товарища, резко снижая высоту и скорость.              — Пулька, ты что творишь?! — раздался в рации испуганный голос.              — Тарталья, что это было? — с другого борта, и он увидел, как сосед машет рукой, намекая подняться.              — Извините, что-то пошло не так. Всё нормально, — буркнул он, возвращаясь на нужную высоту.              На горизонте уже виднелись вражеские самолёты. Они летели прямо на них, готовые открыть огонь. Команда рассыпалась в стороны — один Тарталья продолжал идти прямо, в лоб немцу. Тот сразу вильнул, узнав, кто ему попался.              — О-о-о нет, от меня не убежишь... — прошептал рыжик, поворачивая следом и начиная обстрел.              Всё завертелось перед глазами. Давление снова ударило в голову, перед взором всё потемнело, послышался скрежет металла — и он уже летит к земле. Рядом отвесно падал фашистский самолёт, объятый пламенем. Да и его собственная «ласточка» не лучше: огонь пробился сквозь треснутое стекло и уже пытался лизнуть одежду.              — Блять! — он вцепился в штурвал, пытаясь выровнять машину, но двигатель молчал. — А-а-а, сука, чё ж делать-то!              Сквозь треск пламени и вой ветра он услышал помехи рации. Второй отряд запрашивал координаты. Последнее, что он различил, — свой позывной, а за ним... имя.              ***              Очнулся он в ветках.              Парашют, который всё же успел раскрыться, зацепился за дерево. Тарталья висел, покачиваясь, и первым делом ощупал себя. Нога... сломана. Боль тупая, пульсирующая, но терпимая. Страшнее другое — начинало светать. Значит, прошло достаточно времени. Вокруг ни души, ни намёка на пожар или обломки — унесло далеко от места падения.              — Ха-а... Ну, зато живой. — он сам с собой разговаривал, нащупывая в карманах компас, а затем нож. — Если, конечно, я сейчас не на территории немцев. Э... а... ага. Понял, где я.              Судя по карте, это нейтральная полоса — ни немцы, ни свои. Пусто. Безжизненно. Он резанул по верёвкам и рухнул в снег; удар пришёлся на спину, и даже глубокий сугроб не смягчил его до конца.              Идти на восток. Долго идти. Со сломанной ногой, которая буквально смотрит в сторону.              Тишина здесь стояла гробовая. И не понять: идут ли ещё бои? Живы ли вообще свои? Дойдёт ли он сам?              ….              «Подбили! Тарталью подбили! Приём!» — кричали в рацию товарищи.              Чжун Ли услышал это, и сердце облилось кровью. Хотелось ринуться туда немедленно — прямо в пыл сражения. Но далеко. Слишком далеко и совершенно бессмысленно. Бой продолжался, пока атаку не отбили. Топливо было на исходе, нужно было возвращаться.              Комдив готов был плевать на всё и лететь искать рыжика. Но нет. Нет. Смириться и ждать — вот его задача. Ждать и надеяться на лучшее. Хотя какое лучшее? И так ясно, что умер. Все, кто сближался с брюнетом, не выживали.              ...              — Спешу доложить: всего наших подбито двое — товарищ Тарталья, позывной Пулька, и товарищ Огнёв, позывной Белка. Координаты довольно далеки, но, может, им повезло упасть рядом с деревнями... Товарищ комдив, это всё. Эм...              Рядовой боялся поднять глаза. Чжун Ли смотрел прямо перед собой — пустым, безжизненным взглядом.              — Вольно.              Голос прозвучал хрипло. Как только за подчинённым закрылась дверь, он зажёг сигару, сел за стол и вкрутил зажжённый конец себе в ладонь. А после — ещё раз, надавливая сильнее, чтобы след остался поглубже.              Он даже не зашипел, не зажмурился. Внутри клокотала такая ненависть к себе, что хотелось сделать с собой что-то ещё. Не уберёг. Ни первого, ни второго... Особенно первого. Тарталья...              Если бы он, пусть и завуалированно, но не признался — ничего бы не было. Судьба-злодейка не стала бы трогать ни в чём не виновного юношу.              Он и сам не заметил, как по щекам потекло что-то горячее. То, что он давно не ощущал. Слёзы. Ну вот ещё, будто не привык? Ненавистно. Ненавистно всё, что находится в нём, — та толика надежды на возможность любить, эмоции, чувства. Всё это ломало его.              Он достал из сапога нож, сжал лезвие как можно крепче — просто чтобы почувствовать физическую боль.              — Товарищ комдив, можно?              Он тяжело вздохнул, убирая нож:       — Зайдите.              На пороге стоял один из ефрейторов — из того же отряда, что и Тарталья.       — Товарищ комдив, я тут это... предложить облёт сделать. Я помню примерные координаты, специально глянул... Наверняка Белку найду или Пульку. Белка ближе упал, Пулька дальше, я вот... э-э-э, у вас кровь, командир.              Чжун Ли опустил взгляд на перевязанную ладонь. Кивнул.       —... Ну, попытайтесь.              Дал добро на разведку. А что ему ещё оставалось? Нет, может, Огнёва и найдут. А Тарталью...              …              Тарталья был уверен, что его не будут искать. Нет смысла тратить силы на того, кто скорее всего умер.              Он двигался медленно. Очень медленно. Сломанная нога не давала идти — он постоянно падал, то в снег, то к дереву. Одет был не по погоде, и спустя час блужданий его начало трясти так, что зубы выбивали дробь. Руки стали красными. Лицо — тоже.              Вскоре он услышал гул самолётов. Первое чувство — страх. Немцы. Фашистские разведчики долго кружили над лесом, и рыжику пришлось нырять в снег, вжиматься в стволы деревьев, молясь, чтобы его не заметили. Слава богу, улетели.              С ясного неба время суток сменялось сумерками, затем — ночью. Состояние становилось всё более удручающим, смертельно опасным. Пальцы на руках почти не двигались. Компас в дрожащей ладони замер. Тарталья рухнул в снег, не в силах даже разжечь огонь.              Всё. Это конец?              ...              — ...о алья! ...е, скорее!!       — ...ес?!       — Всё! Его ...евать!       — А ...ел нашли?       — ...!              Обрывки фраз пробивались сквозь вязкое бессознательное марево. Его подняли, понесли.              ...              — Пиздец, Пулька какой стойкий... Вы его реально такого уже в снегу нашли? Не пиздите?       — Да нет же! Реально так и было. Пашка увидел какое-то пятно в снегу, мы спустились — и оказалось, что это Тарталья был!       — Ну Пашка! Зоркий глаз!              Парень, к которому обращались, явно до сих пор был в шоке от самого факта: если бы он не захотел спуститься, проверить своё предположение — вряд ли бы они вообще нашли рыжика.              В этот момент подошёл другой солдат с бутылкой самогона. Её тут же выбили из его рук, а следом прилетело и по лицу.       — Долбоёб, ты его алкоголем поить вздумал?! — заорал Ванька Мальков, сжимая кулаки. — Ты где учился, что не знаешь, как правильно заботиться о тех, кто обморожение получил?!       — Так это... алкоголь же согревает? — растерянно моргнул боец, и тут же получил новый удар.       — Алкоголь сосуды сужает, а куда ему это, если он обморожен!       — А чё ему надо-то?..              Третий парень уже бежал с чайником и баночкой драгоценного мёда под пазухой. Заварили чай, поставили рядом, в надежде на скорое пробуждение.              — Что за суматоха, что там?              Чжун Ли вышел на шум — и замер.              На лавке лежал Тарталья. Знакомое лицо, но почти без веснушек, с обмороженными рыжими ресницами. Живой. Это не сон? Брюнет сам бросился помогать, отогревать, распоряжаться:                     — Комдив... мы это пока... пойдём, ладно? — Мальков приблизился к Чжун Ли и получил лишь короткий кивок.                     — У нас была заводная грелка. Отнесите в кабинет ко мне, я слетаю в ближайший госпиталь.              И тут же кинулся к самолёту, не дав себе ни секунды на раздумья.              …       …       …              Тепло. Очень тепло, особенно в ногах.              Тарталья был укутан в одеяло, поверх наброшена ещё одна шинель. Рядом тихо жужжала грелка — кто-то безостановочно крутил ручку, поддерживая тепло. Крутил не кто иной, как Чжун Ли.              Взгляд у него был в пол, в одну точку. Он будто спал с открытыми глазами, а рука двигалась на автомате. Но заметив шевеление, он полностью замер и медленно поднял голову.              —... Тарталья. Как себя чувствуешь?              Тарталья проснулся, конечно же, не сразу. А открыв глаза, понял: всё тело окутано дикой болью. Ныло абсолютно всё, особенно голова и руки. Руки он вообще почти не чувствовал. Не отморозил ли насмерть? Он открыл рот в попытке что-то сказать — и не смог издать ни звука. Горло сжато болью, даже слюну не проглотить. Ни одного живого места. Оставалось просто кивнуть: всё «нормально».       Чжун Ли, заметив это, подал горячий чай. С каждым глотком дышать становилось легче, возвращалась способность говорить. Но это было лишь временное облегчение.       —... Ноги почти не чувствую, — прошептал Тарталья, отодвигая чашку. —... Амп... кхм-кхм... отрезали?       Он спрашивал почти спокойно — от того, сколько времени провёл на морозе, он ожидал всего. Даже того, что стал калекой.       — Ничего не отрезали, всё на месте, — Чжун Ли сначала хотел помочь с чашкой, но когда рыжик смог удержать её сам, лишь придерживал снизу, чтобы тот не уронил. — Тебе сейчас нужно есть больше того, что разжижает кровь.       Он выудил из мешка консерву.       — Я ненавижу рыбу, но... запах потерплю.       Рыбу он пока отставил в сторонку и вдруг взял чужую холодную руку в свою — тёплую, живую. Смотрел пристально, будто пытался что-то разглядеть в самых глубинах.       — Тарталья...       Он поднял взгляд — и встретился с настороженным, как у загнанного зверька.       — Знаешь...       Их лица опасно сблизились. Но в последний миг Чжун Ли изменил траекторию, опустил голову и просто приобнял закутанное тело, замер так. Рыжик, наверное, сейчас испытывал адские боли — тело отходит от обморожения, всё ноет в жгучей агонии и щиплет. Но он не отстранился, позволяя комдиву убедиться в правдивости своего существования. Это не сон. Это реальность.       —... Чжун Ли, отпустите... — одними губами, почти беззвучно.       Комдив отдёрнулся сразу, как от огня. Испугался, что сделал больно. Тихо извинился.       Но рыжик вдруг улыбнулся, вытянул губы в слабой, но живой усмешке и пожал плечами:       — Думали, что я умру? Не-а, меня так просто судьба не возьмёт. Пусть постарается лучше...       Он кивнул на рыбу, намекая: пора поесть.       — Руки двигать не могу... накормите, если принципы позволяют? — голос сорвался, и он закашлялся, хватая воздух. — Только не уходите сейчас... пож... кхм!       Он так и не сказал главного: во всём случившемся нет «порчи» Чжун Ли, есть только факторы, сложившиеся по его собственной вине. Не выспался. Потерял контроль. Врезался.       —... Думал - да, — честно ответил Чжун Ли, глядя на свою перевязанную ладонь с глубоким шрамом. — Хах. Если это правда так, то ты родился в рубашке. Нет, даже в бронежилете.       Он усмехнулся — живой, заразительно — и потянулся за консервой.       —... Какие принципы? Что мне, товарища накормить — это что-то «этакое»?       Он обдал ложку кипятком, поморщился от рыбного запаха, но открыл банку. Скумбрия с овощной сортировкой — деликатес, не иначе.       — А ты рыбу-то хоть любишь? Всё же не в плену, есть то, что дают, даже если надо.       Тарталья активно заработал челюстями, ничуть не морщась. Напротив — ел с удовольствием. Чжун Ли подставил ещё и хлеба — дело пошло лучше.       —... Сейчас будто своего кота кормлю, — поделился он неожиданной ассоциацией и, не торопя, давал и прожёвывать, и говорить. — Я не рассказывал. У меня кот был, рыжий. Почему-то говорят, что рыжих котов не бывает. Бред ведь, всякие бывают. Его собаки загрызли. Мне лет восемь было. О-о, как долго я плакался маме, а она меня наказала, сказала, что я виноват — не уследил.       Он поднял взгляд и увидел на лице Тартальи явное негодование, молчаливый протест.       —... Думаешь, не из-за меня все беды случаются? Мне моя девушка так же говорила.       Тарталья, услышав про кота, даже поперхнулся.       — Кхм-мх! Нет, э... Чжун Ли, такое за едой не говорят... — он отвернулся, прокашливаясь.       Но тут же открыл рот за новой порцией. Прожевал. И добавил:       — Но и с девушкой я вашей согласен. Не из-за вас. Это... ст... стечение обстоятельств. Спасибо, что дали еды.       Заметив последний кусочек, он снова приоткрыл рот, уже предвкушая. Еда отвлекла от боли, помогла прийти в себя, осознать: он живой. Он точно живой.       —... Хм, считай как знаешь, — Чжун Ли не стал спорить, убрал консерву, сложил вещи и устало сел рядом. — На улицу тебе точно нельзя. Да и пока двери не открываю, я нормально так тепла намотал.       Он легонько пнул грелку, которая уже остывала.       — Одного тоже не хочу оставлять. Так что разрешишь? — он прикрыл глаза и растянулся, готовый спать прямо на стуле. — Могу отсесть, если стесняешься.       Рыжик, конечно, не был против. Вместе теплее... пусть даже просто касаясь плечами.       Но Чжун Ли вдруг обернулся:       — Ты так и не ответил тогда на вопрос. Нравятся ли тебе парни? В любовном плане.       Тарталья отвернулся, залившись краской. Брюнет решил идти в контратаку:       — Мне — да.       И ждал. А рыжик, понимая, что бежать некуда, выдохнул:       — Чжун Ли... Знаете... На стуле неудобно. Ложитесь рядом со мной. Так и теплее будет... Не хотите?       Он смотрел то на чужие руки, то в лицо, дрожа ресницами, сжав губы. По всему виду было ясно: он боится отказа. Боится до ужаса.       —... Хорошо, — тихо ответил брюнет и лёг рядом. — Можно приобнять? Просто для удобства.       И только неуверенный, почти невесомый кивок заставил его повернуться и обнять.              

***

      Прошло несколько дней.       — Можно сказать, это третья степень обморожения, но ампутация не понадобится, — молоденький медицинский фельдшер разматывала бинты, осматривая ногу Тартальи. — Просто избегайте холода — ткани повреждены, будет больно при замерзании лица и всего, не покрытого одеждой.       Она закончила осмотр и жестом попросила Чжун Ли отойти в сторонку. Что-то прошептала ему на ухо. Комдив выслушал, кивнул.       — Всего доброго!       Фельдшер распахнула дверь и едва не врезалась в толпу солдат, столпившихся у входа, как сардины в банке.       — Это что такое?       Бойцы мигом выстроились в ряд и, как только женщина ушла, предварительно постучавшись, зашли внутрь.       — Погода нелётная, снова снег. А Пулька как? — Ванька Мальков кивнул в сторону закутанного парня.       — Понял. Сказали, что ничего страшного, вдвойне повезло, — ответил комдив, принимая у связного письмо, доставленное от маршала.       Товарищи разошлись, и Чжун Ли сел за стол. Пробежал глазами по строкам: даже в лютый холод, если будет хорошая видимость, вылет обязателен — без поддержки авиации тяжеловато. В письме была ещё инструкция о правильном нападении на неповоротливые вражеские самолёты. Нужно будет рассказать на перекличке.              С тех пор, как буквально всё тело Тартальи пострадало во всех смыслах, он мог спать спокойно и долго. Проверку врача, утренний кипиш и визит товарищей он благополучно пропустил, открывая глаза только когда организм сам того захотел.              — М-хм... — в глазах всё плыло. — Ох...       Он повернул голову и увидел знакомое лицо. Чжун Ли уже подходил к нему.       — Чж... кхм... Пить хочу...       Воду сразу поставили греться. Комдив сел рядом, разглядывая всего парня.       — Ха-хаа-а... сука, ненавижу болеть... — прошептал Тарталья, пытаясь перевернуться, но не смог — не позволяла ни сломанная нога, ни общее состояние.       — Добрый день, Пулька. Скоро обед, так что вовремя ты встал. Первые три дня самые тяжёлые.       Чжун Ли прикоснулся ко лбу — всё ещё холодный. Знобит.       — Тарталья... может, тебя перевести в госпиталь? Всё же медсёстры позаботятся о тебе лучше, чем я.       — А? Нет... спасибо, нет. Я здесь останусь.       По крайней мере, он прямо рядом с комдивом. А если ещё и шинелью укроет...       —... Хорошо, тогда я позабочусь о тебе. И всё же, если вьюга отметёт — мы всей дивизией взлетим в небо. Не тяжело будет в одиночку переждать здесь? Извини. Заставляю тебя напрягаться.       Тарталья мотнул головой, не в силах даже сообразить, о чём его спрашивают.              …              Ещё пару дней он провёл рядом с Чжун Ли. Тот заботился, грел комнату, а на ночь ложился спать рядом, накрывая рукой, словно большой медведь.       Так длилось, пока небо не стало идеально чистым. И Тарталья остался один. Ну, как один — к нему приставили медсестру из лазарета. Она уделяла ему куда больше времени, чем брюнет, но всё равно...       Чжун Ли был лучше.       Время шло. Совмещая лечение и короткие визиты комдива, Тарталья постепенно приходил в себя. Участки тела, что обморозило сильнее всего, покрылись волдырями с сукровицей. Когда случайно задевал и лопал их, было нестерпимо больно, но с мазью раны быстро затянулись.                     Оставалось последнее.       — Ногу показывай, — скомандовала молоденькая медсестра, разматывая бинты.       Она осмотрела конечность, пожевала губу и вынесла вердикт:       — Ну... что могу сказать. Криво срослось. Ломаем.                     Так постельный режим продлился ещё на месяц.