Без названия

Свет в церкви казался слишком ярким. Он дробился на золотых нитях, скользил по плечам гостей, отражался в стеклах витражей и слепил глаза так, будто сам день решил стать свидетелем этого союза. Шёпот, шелест платьев, приглушённые голоса — всё сливалось в единый гул, от которого у Пенелопы слегка кружилась голова. Она шла к алтарю. Медленно. Ровно. Как учили. Каждый шаг отдавался в груди чуть громче, чем должен был. Сердце билось не от счастья — от напряжения, от невысказанного, от того, что стояло между ними, как тонкая, почти невидимая трещина. Он знал. И всё же не остановил этого. Впереди, у алтаря, стоял Колин. Он выглядел так же, как всегда — уверенно, спокойно, почти безмятежно. Но Пенелопа знала его слишком хорошо, чтобы не заметить едва уловимое: напряжение в линии плеч, чуть сжатые губы, взгляд, который задержался на ней на долю секунды дольше, чем следовало. Они не поговорили. Не о том, что имело значение. Не о том, что могло всё изменить. И теперь было уже поздно. Шаг. Ещё шаг. Мир словно стал вязким, густым, как мёд. Звуки приглушились. Лица гостей — размылись. Остался только он. Колин. Её почти-муж. Её любовь. Её тайна. Пенелопа приблизилась ещё на несколько шагов, и вдруг… Что-то изменилось. Сначала это было почти незаметно. Лёгкое движение его руки — как будто он хотел поправить ворот. Неровный вдох. Секунда, которая растянулась слишком долго. Она остановилась. Колин моргнул. Его взгляд дрогнул. Рука резко поднялась к шее. — Колин?.. Он не ответил. Его лицо вдруг побледнело, губы приоткрылись, словно он пытался вдохнуть — но не мог. И тогда Пенелопа увидела. Маленькое тёмное пятно на его коже. Пчела. Мир оборвался. — Врач! — чей-то голос прорезал тишину, как треск стекла. — Что происходит? — Боже, помогите ему! Голоса вспыхнули разом — громкие, резкие, чужие. Колин сделал шаг назад. Его дыхание стало рваным, судорожным. Пальцы сжались, словно он пытался удержаться за что-то невидимое. — Нет… — выдохнула Пенелопа, но её голос утонул в хаосе. Кто-то вскрикнул. Кто-то уронил веер. Кто-то уже бежал к алтарю. Пчела исчезла так же внезапно, как появилась. Но было уже поздно. Колин пошатнулся. Его взгляд на мгновение нашёл её — растерянный, почти детский. И в нём было слишком много. Слова, которые они не сказали. Правда, которую она не открыла. Жизнь, которая оборвалась, не начавшись. Он упал. Шум стал оглушительным. Пенелопа не двинулась. Она стояла. Смотрела. Как люди окружили его. Как чьи-то руки пытались помочь. Как кто-то плакал. Как кто-то звал его по имени снова и снова. — Колин! — Он не дышит… — Быстрее! Но для неё всё это было где-то очень далеко. Будто за стеклом. Будто это происходило не с ней. Не здесь. Не сейчас. Её пальцы ослабли. Букет выскользнул из рук и тихо упал на пол. Она даже не услышала этого звука. Не почувствовала, как дрожат колени. Не заметила, как слёзы так и не пришли. В груди не было боли. Ничего не было. Только пустота. Тяжёлая, глухая, бездонная. Кто-то коснулся её плеча. Чьи-то руки пытались удержать её, что-то говорили, звали, умоляли сесть. Но Пенелопа не могла оторвать взгляд. От него. От неподвижного тела у алтаря. От места, где только что должна была начаться их жизнь. И где она закончилась, так и не начавшись. Она не закричала. Не заплакала. Не упала. Пенелопа Фезерингтон просто стояла. И смотрела, как рушится её мир. В полной, звенящей тишине внутри себя.