Дихотомия Хошино

      Руби любит Сэнсэя.             Ради него она красит аккуратно губы блеском — прозрачным, едва заметным. Сэнсэй не любит, когда она выглядит «взрослой», но и совсем бледной быть нельзя. Нужно найти ту самую грань.             Раз — тонкий слой, чтобы губы просто влажно поблескивали.       Два — промокнуть салфеткой лишнее.             Три — задержать дыхание, услышав шаги в коридоре.             Она смотрит на себя в зеркало и гадает: кого он увидит сегодня? Иногда ей кажется, что он ищет в её чертах тени прошлого, те самые, слабые, блеклые, пахнущие смертью и бездыханностью. В такие дни он смотрит мягко, почти жалостливо, и Руби хочется свернуться калачиком у его ног, лишь бы этот взгляд не исчезал.             А иногда… иногда его глаза становятся острыми, как скальпель в опытных руках маньяка. Он смотрит на неё, а видит кого-то другого. Кого-то, кто сияет ярче солнца. В такие моменты Руби выпрямляет спину и старается улыбаться шире, копируя те самые жесты из старых записей, которые Аква смотрит по ночам, думая, что она спит.             — Руби, ты опять выбрала эти духи? — его голос доносится позади остановившись в дверном проёме ванны. Холодный. Ровный.             Она замирает.             Четыре — сердце пропускает удар.             Пять — нужно быстро придумать оправдание.             — Тебе не нравится? — она оборачивается, стараясь не выдать дрожь в коленях.             Аква подходит ближе. Он не обнимает её, нет. Он просто наклоняется к её шее, вдыхая аромат. Руби чувствует жар, исходящий от него, и одновременно — ледяной холод его отстраненности. Это её любимая пытка.             — Слишком сладко, — роняет он, и в его глазах промелькивает тень разочарования. Или это была боль? — Ты раньше не любила приторные запахи. А Ай… Ай никогда не душилась так густо.             Руби оцепенела, боясь пошевелиться. Он произнес оба имени. Сразу. Как будто он пытается склеить их в одно целое прямо здесь, используя её тело как каркас.             Шесть — она чувствует, как его пальцы едва касаются её подбородка, приподнимая его вверх.             Семь — он ищет ответ в её глазах, но Руби сама не знает, кто она сегодня.             — Завтра я принесу тебе куплю новые, — тихо говорит он, и это звучит никак обещания подарка. Не иначе как приговор её собственной воле. — Тебе пойдет запах белых лилий. Они... правильные.             «Правильные» для кого, Аква? Для той девочки из палаты? Для той женщины со сцены?             Руби не спрашивает. Она просто кивает, чувствуя, как липкая сладость блеска на губах становится горькой. Ей всё равно, кем быть, лишь бы он продолжал смотреть. Лишь бы он продолжал лечить её своей тяжелой, удушающей любовью.             Восемь – Руби нравится быть айдолом.             Потому что только под светом софитов она чувствует, что её существование оправдано. Только там, в грохоте музыки и криках фанатов, она может быть кем угодно, оставаясь при этом его идеальной куклой.             Девять — она выходит на сцену, и её движения отточены до автоматизма.             Десять — она находит его взгляд в тени кулис.             Он всегда там. Стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает за ней, как патологоанатом за важным разрезом. В эти минуты Руби танцует и поёт не для тысяч людей, а для одного-единственного человека, который знает, как легко она ломается внутри.             Она знает, что сегодня он хочет видеть сияние. Она зажигает звезды в своих глазах так ярко, что становится больно. Руби кружится, и её юбка взлетает, как лепестки тех самых нежных лилий, которые он ей подарил. Она улыбается так широко, что мышцы лица сводит судорогой, но в голове крутится только одно: «Смотри на меня. Не на неё. На меня, которую ты создал».             После выступления она вваливается в гримерку, задыхаясь. Липкий блеск на губах смешался с соленым потом.             — Ты была хороша сегодня, — доносится его голос из глубины комнаты. — Почти идеально.             Почти. Это слово жалит больнее любого оскорбления. Руби замирает перед зеркалом, глядя на свое отражение. С лица стекает макияж, и на мгновение ей кажется, что под ним — пустота. Она так старалась собрать себя из его воспоминаний, что забыла, как выглядела её собственная душа.             Одиннадцать — он подходит со спины и кладет руки ей на плечи, приобнимает.             Двенадцать — он смотрит на её отражение, но целует воздух в сантиметре от её волос.             — Завтра мы поработаем над взглядом, — шепчет он, и Руби чувствует, как её охватывает блаженный ужас. — Ты должна смотреть так, словно весь мир — это твоя тайна. Помнишь, как она это делала?             Руби кивает. Считалочка продолжается. Она не знает, на каком числе она закончится, но точно знает, что не хочет, чтобы счет останавливался.             Тринадцать — Руби нравится быть айдолом. Потому что это единственный способ для неё не исчезнуть совсем, растворившись в его любви к мертвецам.             Четырнадцать — Руби и Аква носят одну фамилию, имеют почти одинаковые черты лица и оба очаровательны.             Для камер они — идеальный дуэт, «близнецы Хошино», генетическое чудо. Руби привыкла к вспышкам: они ослепляют, помогая не видеть, как Аква сжимает её руку чуть крепче, чем просто брат.             Пятнадцать — им нравится обманывать мир.             Она смеется, закинув голову, а он смотрит на неё с той снисходительной нежностью, которую фанаты называют «сибс-голс». Никто не знает, что под столь восторженным вниманием Руби чувствует себя так, словно они стоят нагишом посреди толпы.             Шестнадцать — возраст Ай, когда всё началось.             Семнадцать — возраст, когда всё должно закончиться.             Восемнадцать — Руби знает, что за закрытой дверью гримерки фамилия Хошино перестает быть защитой.             Она становится клеймом. Когда щелкает замок, Аква перестает играть «заботливого брата». Его взгляд тяжелеет, становясь тем самым взглядом мужчины, который нашел свою потерянную вещь и больше не намерен её делить ни с кем.             Девятнадцать — мучение.             Ей больно, когда он проводит большим пальцем по её губам, стирая тот самый розовый блеск. Он делает это медленно, словно стирает саму Руби.             — Ты слишком много улыбалась Ёшидзуме сегодня, — роняет он невзначай.             Двадцать — её попытка оправдаться застревает в горле.             — Я просто... играла роль, Сэнсэй.             Двадцать один — он целует её в уголок губ. Это не нежность. Это маркировка.             Двадцать два — пара. Две души, два тела, один грех на двоих.             Руби чувствует, как его рука скользит под ткань сценического костюма. Это неправильно. Это отвратительно. Это... то, о чем она молила в той белой палате. Когда его пальцы касаются обнаженной кожи, считалочка в её голове начинает сбиваться.             Двадцать три — она слышит, как бьется его сердце. Оно стучит ровно, по-медицински правильно, даже когда он прижимает её к стене.             Двадцать четыре — Руби закрывает глаза. Она не хочет видеть в зеркале их одинаковые профили. Она хочет видеть только Доктора.             Двадцать пять — его дыхание у её уха.             — Помнишь, что я обещал тебе, Сарина?             Двадцать шесть — она помнит. Обещание жениться стало обещанием владеть.             Двадцать семь — Руби нравится, когда он берет контроль. В этом есть какая-то жуткая чистота. Если он забирает её тело, значит, ей больше не нужно нести ответственность за то, что они делают.             Двадцать восемь — она позволяет ему расстегнуть молнию на платье.             Двадцать девять — страдание становится наслаждением.             Тридцать — они переходят черту, за которой нет ни Ай, ни фанатов, ни морали. Остается только любовь.       Тридцать один — тишина в гримёрке становится такой густой, что её можно разорвать на тысячу лоскутков.             Руби лежит неподвижно на неудобном диванчике, глядя в потолок, пока Аква нависает над ней. Она ждет. Это не предвкушение близости, это ожидание начала процедуры.             Тридцать два — его прикосновения лишены страсти, но полны точности.             Он касается её бедер так, словно проверяет симметрию. Для Аквы её тело — это анатомический атлас, в который он вписывает свою волю. Руби чувствует каждый его палец как инородное тело, как холодную сталь, которая проникает глубже, чем просто под кожу.             Тридцать три — это число её капитуляции.             Когда он входит в неё, Руби не вскрикивает как в дешёвых фильмах для взрослых. Она выдыхает его имя — то, которое принадлежит только им двоим. В этот момент мораль кажется ей всего лишь побочным эффектом реинкарнации. Если они были созданы из одной крови в этой жизни, значит, так Богу было проще связать их узлом, который не развязать.             Тридцать четыре — Аква смотрит ей прямо в глаза, и Руби видит в них не страсть, а пугающую пустоту.             Он не занимается любовью с сестрой. Он пытается заполнить дыру в собственной груди, вбивая себя в ту, кто больше всего напоминает ему об утраченном. Каждый его толчок — это «прости» и «ненавижу» одновременно. Он наказывает её за то, что она жива, и вознаграждает за то, что она — его.             Тридцать пять — Руби выгибается навстречу боли, горло давится в собственном стоне.             Боль — это доказательство того, что она существует для него. Если ему нужно её сломать, чтобы почувствовать себя целым — пусть ломает. Она ловит его губы своими, слизывая остатки липкого клубничного блеска, который он так презирает и любит. Она хочет, чтобы он почувствовал вкус своей собственной манипуляции.             Тридцать шесть — слияние образов.             В экстазе её сознание окончательно расщепляется. Она больше не знает, чьи это руки на её талии. Руки брата? Руки мужчины? Руки того, кто обещал ей жизнь в белой палате? Она шепчет «Сэнсэй», и чувствует, как он вздрагивает, ускоряясь. Это слово — его триггер. Его наркоз. Его.             Тридцать семь — Аква сжимает её горло, не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала близость смерти.             В этом жесте — вся его тёмная забота. Он хочет контролировать даже её дыхание. «Ты принадлежишь мне», — не произносит он, но Руби читает это в каждом движении. «Ты — единственный человек, что мне нужен. Моя живая Ай. Моя мертвая Сарина».             Тридцать восемь — ритм считалочки ускоряется, становясь лихорадочным.             Пульс в висках, запах пота и лилий, вкус соли на коже. Руби закрывает глаза и вспыхивают миллионы чёрных искр. Они повсюду. Весь мир — это одна сплошная черная дыра, в центре которой — они, сплетенные в самом постыдном и прекрасном акте предательства человеческой природы.             Тридцать девять — финал близости, который приносит не облегчение, а опустошение.             Аква падает на неё всей тяжестью, и Руби обнимает его, гладя по волосам. Она знает: сейчас он отстранится. Сейчас он снова станет холодным. Но эти несколько минут тридцати девяти стоят того, чтобы гореть в аду вечность.             Сорок — Аква отстраняется.             Холод возвращается мгновенно, как будто в комнате выключили отопление. Он не смотрит на неё, когда поправляет одежду. Руби наблюдает за его движениями — точными, сухими, врачебными. Процедура окончена. Пациентка свободна до следующего приступа.             Сорок один — Руби натягивает платье, чувствуя, как ткань липнет к коже.             Она подходит к зеркалу и снова достает тот самый клубничный блеск. Раз — провести по нижней губе. Два — сомкнуть их. Она закрашивает следы его укусов, превращая их в невинную припухлость. В зеркале снова идеальный айдол, младшая сестренка, мечта миллионов. Но в глубине зрачков, там, где раньше сияли звезды, теперь только выжженная земля.             Сорок два — они выходят из гримерки.      

Счет окончен. Четыре-два. Ши-ни. Идти к смерти.

      Аква открывает перед ней дверь и делает шаг в сторону, пропуская её вперед. Его лицо — маска абсолютного спокойствия. Он снова лучший брат на свете, готовый защитить её от любого фаната, от любого грязного слуха.             — Готова к интервью, Руби? — спрашивает он, и его голос звучит так тепло, что у неё на мгновение подкашиваются ноги.             Руби улыбается. Она сияет. Она — профессионал.             — Конечно, братик!             Она идет по коридору, и запах белых лилий тянется за ней невидимым шлейфом, заполняя всё пространство. Люди вокруг оборачиваются, восхищенно шепчась о том, как она прекрасна и чиста. Они не знают, что под этим платьем, на её коже, всё ещё горят отпечатки его пальцев.             Они не знают, что Руби Хошино больше не существует. Есть только Сарина, которая наконец-то получила своего Доктора. И есть Горо, который наконец-то убил в себе человека, чтобы стать Богом для своей единственной пациентки.             Считалочка затихает, но она никогда не закончится. Ведь завтра будет новый день.      

И новый раз.