время охоты

На миссии по зачистке всегда отправляли молодняк; такие задания были тренировкой терпения, умения скрываться, а еще навыка не трепаться попусту, потому что даже одно лишнее слово могло оказаться фатальным в условиях, где уши бывают даже у стен. Обычно для первого раза всегда выбирали банду поменьше и послабее, чтобы новички не только привыкли к ощущению убийства человека, но и поняли, что даже у слабых чародеев перед обычным гражданским было огромнейшее преимущество. На таких заданиях мало кто умирал; новые слабые банды появлялись, словно грибы после дождя, а руководство всегда трепетно относилось к новобранцам. Нужно было уметь держать своих маленьких чудовищ поближе к себе и подальше от остальных. Проблемы возникали обычно после первого убийства, но потом становилось легче, и даже самые отпетые моралисты прекращали зудеть про ценность человеческой жизни. Наверное, потому что самым прибыльным бизнесом в этой стране оставалась продажа людей. Мясо, жизни, девственность. На любой вкус. Аукцион семьи Сазанами ежегодно продавал более сотни молодых девушек, которых потом если и находили, то по кускам где-то в спортивных сумках. Детей превращали в игрушки, мужчин использовали для незаконной добычи минералов, женщин — для утех. Цена жизни в нашей стране, все еще страдавшей от незаживающих ран после войны, была незначительна. Но, к сожалению, чтобы продолжать существовать, нужно было принять это как данность. Чтобы одолеть врагов, надо было самим опуститься на их уровень, стать чудовищами. Молодняк этого не понимал. Те, кто прошел обряд инициации, начинали видеть в этом какой-то смысл. Я же давно к такому привык. Это не так сложно. Меня научила школа войны, когда не было возможности привыкать долго. Тебя просто пинком швыряли в бой и отправляли сражаться. Помнится, тогда мне было восемнадцать. Весна моей юности… Когда я думаю так, то понимаю, что начал стареть. В самой старости нет ничего плохого, но плохо, когда ты становишься старше год за годом, а твои друзья, которых ты сам похоронил — нет. Вот так и получается, что когда-нибудь я обернусь назад, а там будут стоять люди, с которыми я начинал этот жизненный путь. На меня посмотрит Рокухира… Он навсегда останется тридцатисемилетним. Не постареет ни на год. Порой меня страшит даже не это, а то, что станет с его сыном. В какой момент времени настанет год, когда Тихиро будет жить дольше без отца, чем подле него? Но это все детали. Миссии по зачистке являлись самыми простыми, но если попадалась особая рыбка, то туда отправляли специальные отряды. Не со всем могла справиться молодежь. Некоторые люди требовали подхода, который требовал жестокости и желания выбить все дерьмо из человека, чтобы от него даже мокрого места не осталось. Я — из таких людей… Думаю, это похоже с тем, чтобы держать на привязи собаку, а потом отпускать ее побегать во двор. Убийства становились рутиной, но они все еще приносили небольшую дозу дофамина. Правда, какая ирония, этого дофамина становилось все меньше и меньше. Нет лекарства от скуки. Да и не сказать, что я действительно наслаждаюсь этим. Просто хорошо порой убить двух зайцев одним выстрелом. Выпустить пар и сделать страну чуточку чище. Я считаю, что это прекрасный повод отправиться на охоту. Когда я прихожу один на место, которое позже покину тоже в одиночестве, на меня бросается стая хищников. Я заношу кулак. В том, чтобы раскрошить череп человеку, нет ничего сложного. Когда мы с Сибой были на войне, мы придумывали миллионы дурацких способов убить противника. Это было уже в ту пору, когда мы окончательно сошли с ума и потеряли человечность. Правительство любит хаять только вражескую сторону в зверствах, но на войне хороши все. Это уже после нее мы начинаем сожалеть и бояться, но тогда мы, юные солдаты, думаем только о том, чтобы вернуться домой — и о мести. Месть — хорошее сильное слово, и я знаю, почему Сиба позволяет Тихиро окунуться в нее с головой. Потому что Сиба сердцем где-то все еще на войне, он живет теми временами, и потому молод душой. Если он жаждет мести — он ее получит, а Тихиро просто разделяет с ним цель. Порой мне хочется наорать на них двоих, чтобы сказать, что это приведет к плохому итогу, и что Рокухира не этого хотел своему сыну, но кто я такой, чтобы их осуждать? Я и сам жажду мести. Я и сам остался сердцем на войне. Когда я заканчиваю со швалью на входе, я вхожу внутрь. Передо мной раскрывается в полной красе территория старого завода. Когда-то здесь в железо закатывали рыбу, а теперь — людей и их останки. Я встряхиваю рукой, чувствуя, как по костяшкам течет чужая кровь, а потом бреду вперед, когда на меня вываливается охрана классом получше, не отвлечение на входе. После бойни на пороге меня ждут с распростертыми объятиями. Если бы я был хорошим человеком, я бы покинул «Камунаби», нашел бы себе мирную работу у семьи и забрал бы Тихиро себе. Отправил бы его в школу, сделал бы из него обычного человека. Так было бы правильно. Но не зря мне дали титул палача в «Камунаби». Я уже давно перестал быть человеком… наверное, когда впервые ступил на поле боя и не ощутил страха. Говорят, дольше всего живут те, кто не боится. Самые сумасшедшие. Сначала я думал, что это чушь, и все должно было быть наоборот, но потом познал, что так оно и есть. Те, кто боятся, слишком много осторожничают. Враг страшится наглости и риска. Руку или ногу можно пришить, у нас мир процветающей магии, раны заживают. Но нет ничего, кроме безрассудства, что подарило бы незабываемое ощущение, когда ты прыгаешь во вражеский окоп и видишь испуг в лице врага. Некоторые люди романтичны. Они считают, что делают все ради благого будущего, и оттого они способны сохранять рассудок дольше других. Но это ошибочное мнение — на самом деле дольше всех контролируют себя те, кто видит в смертях рутину. Я знал одного человека, что тоже считал ужасы войны необходимостью ради светлого будущего. В конце он свихнулся и за несколько минут выкосил двести тысяч человек, отчего нам пришлось срочно заметать следы. Но это потом тоже вошло в привычку. Если кто-то говорит вам, что выстроит новое государство честно, используя принципы равенства и законы — он врет, мотайте на ус. Когда я сжимаю кулак, голова в моих пальцах трескается, словно спелый арбуз. Со временем я научился стричь ногти очень коротко, чтобы не пришлось вымывать из-под них остатки мозгов и кровь, это очень затратно. Некоторые мудрости постигаешь только со временем. Не носи нижнее белье на задания зачистки, все равно кровь будет везде, а так будешь больше платить за химчистку. Выбирай обувь на плоской подошве, желательно — сапоги на резинке, чтобы не пришлось мыть шнурки или выскабливать кровь из собачки замка. Лучше носить все кожаное — с него проще смывается кровь. Всегда приезжай на задание на машине или вызывай Сибу Того. Сиба, конечно, возмущается, потому что он любит возмущаться, но он всегда поможет с телепортацией. Документы лучше хранить в целлофане за пазухой. На меня сигает молодец с ножом. Мы танцуем немного, хотя я просто ухожу от его ударов, а потом одним выпадов вперед проламливаю ему пальцем трахею. Убийство — это не про честь и принципы, а про то, как проще всего убить врага, чтобы не забрызгать себя кровью, и чтобы он случайно не вогнал нож тебе в спину. К счастью, ножей тут много, и я забираю их с трупов. Когда захожу в соседнюю комнату, то сразу вижу таящихся за стенами охранников и кидаю в них сувениры их товарищей. Моей силы хватает, чтобы пробить бетонные колонны. Они тут уже старые, изношенные, дело не шибко хитрое. Небольшая мудрость — несмотря на секретность и зачистку, каждая такая вылазка записывается на камеру, чтобы не дай бог кто-то что-то себе не спер. Государство жадно. Все закроют глаза, если ты обчищаешь карманы мелких охранников, но если ты сопрешь важный компромат, то охотника пошлют уже за тобой. Я в деньгах не нуждаюсь, потому оставляю все команде зачистки — они обычно наживаются на таких заданиях и только рады чаевым, потому что зарплаты у них не сказать, что огромные. Камеры обычно прячут на одежде. Назвать это настоящей «камерой», впрочем, даже у меня язык не повернется — это проводник для наших чародеев в штабе, которые с помощью него прощупывают сигналами местность вокруг. Связываются они уже по наушнику. Сейчас такие отличные наушники придумали — даже без проводка. Прогресс не стоит на месте. Может, дойдем и до таких, что даже не видно будет, что ты с ним. Я не знаю, кто мой оператор, потому что он молчит. Но подозреваю, что в какой-то момент он меняется, потому что подключается новый сигнал. Я узнаю это ощущение. Так как мы связываемся с помощью чародейства, то у каждого человека есть свой «привкус». Это очень примерное описание. Некоторые не умеют различать своих операторов, а я как-то наловчился. Наверное, я слишком часто хожу на такие задания. Не сигнал ли это, что стоит сделать перерыв? — Здравствуй, Икуто, — не смотрю я на входящий, зная, кто ответит мне на той стороне. — Смотрю, развлекаешься, босс? Мне стоило привыкнуть к тому, что Хагивара всегда звучит так, словно его ничего не волнует. Но он точно такой же, все ищет дофамина в своих маленьких выходках, и мы оба знаем, что мы глубоко погрязли в этой круговой поруке. Он еще молод. Он моложе меня, но уже хорошо знает вкус этого небольшого котла в аду, в которым мы все варимся, прикрываясь чистыми идеалами. Как по мне, это настоящее лицемерие, но кто я такой, чтобы осуждать? Я ведь самый большой лицемер на свете. Как и все в руководстве, почти что целый кружок. Он всегда называет меня «босс», когда рядом никого нет, или, когда у него хорошее настроение. Скорее всего рядом есть наш главный оператор в штабе, тот, что с помощью воды засекает незаконное проникновение на базу, но он уже привыкает к отсутствию субординации. Этот человек бдит за нами денно и нощно. Он даже знает, если кто-то трахается в подсобке. Обычно в таких случаях ему звонят и просят на пять минут отключиться от комнаты. Я думаю, он все же смотрит, и где-то в «Камунаби» хранится отменная коллекция порнухи. Там есть даже я. Хотя проще сказать, кого там нет, на самом деле. — Не особо, — честно признаюсь я. — Тут просто очень сильные маги. — Так и не скажешь, что они сильные. У тебя хотя бы проблемы возникают? Я ловлю нож, запущенный в меня со второго этажа, а потом кидаю его в ответ. Тело врага падает вниз с неприятным хрустом. — Это мелочевка. Самое интересное будет впереди. — Ты ведь мог послать сюда кого-то, вроде меня. Его голос звучит насмешливо. Я пинком переворачиваю тело перед собой. Судя по татуировкам, это человек из банды «Черных Черепах». С каждым годом названия у банд становятся все тупее и тупее, но срутся они от этого не меньше. За это их можно даже уважать. Порой жестокость настолько зашкаливает, что будь я членом подпольного синдиката, начал снимать бы какой-нибудь снафф. Впрочем, не уверен, что кто-то из операторов этим не промышляет. Я переступаю через тело. — Иногда даже мне хочется размять кулаки. Нельзя же вечно сидеть в кабинете. — Какие чудесные слова из уст одного из руководителей… — Думаешь, это плохо? Я не скрываю иронию в голове. Хагивара громко цокает языком, и в тишине подсознания его цокот звучит для меня слишком громко. Я же слышу за стеной шаги. Враги идут. Строем. Это не просто банда. Наверное, кто-то из солдат, тех, что не смогли забыть войну. Как мы с Сибой, но мы нашли новый способ эскапизма. Сначала в насилии, а потом — в Тихиро, маленьком сыне Рокухиры. Дети — это простейший способ отвлечься от прошлого. Самура не сумел, но Рокухира нашел в Тихиро свое спасение. Мне иногда даже завидно. Но я знаю, что ему это было нужно, а мне было достаточно и редких встреч с ним. Когда я брал его на руки, утыкался носом в пухлую щеку. Когда в моих руках расцветала маленькая жизнь. Этими же руками я лишил жизней множество других. Однако я не Самура. Я не буду испытывать по этому поводу угрызений совести. Мне становится настолько все равно, что я могу без проблем смотреть на вивисекцию. Со временем приедается. Рутина — страшнейшее наказание. — Да нет, — вдруг отвечает Хагивара. — Просто забавно. — Правда? — Обычно люди твоего уровня любят сидеть в мягких креслах и ни хрена не делать, только языком чесать. — Вот это ты сейчас ловко обосрал половину моих коллег. — А что? — голос Хагивары весел. — Это не так? — Так, — я решаю быть честным. — Но порой мы обсуждаем действительно важные вещи. Половина из этих любителей просиживать стулья уже давно удрала бы на поле боя, будь возможность. Я просто слишком хорошо в устранении людей, а еще моложе, вот меня и не особо держат. Изару, например, был бы только рад. Но он такой хороший оратор. Думаю, ты слышал его. — Его слышит каждый, кто проходит мимо вашего зала собраний. Мы оба смеемся, а я хрущу шеей. Навстречу мне выходят люди. Они не выглядят устрашающе, но я знаю, что это — мои бывшие коллеги. Дезертиры. Я решаю не быть козлом и киваю им, и они, зная, что палач даст им станцевать вдоволь, тоже отвечают коротким кивком. В какой-то момент ты начинаешь понимать врага лучше, а потом — уважать его. Такие битвы — самые опасные, потому что в них нет презрения, лишь желание убить. — Можешь, пожалуйста, поговорить на фоне? — прошу я. — Только не про секс. Обожаю слушать твой голос. — Ты меня сейчас обосрал, да? Хагивара всегда много болтает. Ему самая дорога в руководство. Думаю, впишется, как влитой. Да и мне нужно побольше людей на свою сторону… Хоть какая-то свежая кровь будет полезна. В этом Хагивара прав. Мы — сборище старых пердунов. Мы все давно застряли на войне, и все никак не можем взглянуть на мир свежим взглядом. Но, иронично ли, мир тоже застревает где-то там. Рокухиру убивают за грехи пятнадцатилетней давности, а его сын теперь следует по стопам величайшего психопата нашего столетия. Я могу лишь наблюдать за тем, как движется навстречу обрыву этот поезд, но ничего не могу сделать. Порой остается лишь наблюдать. Мы сражаемся. Адреналин бьет мне в голову. Мир вокруг превращается в кислотное месиво, словно я под кислотой. Мы на войне много этого дерьма употребляли. Только так и могли выжить — иначе тебя сожрет горе. Самура был из «чистых», потому он вырезал себе глаза. Для нас с Сибой вид чужих кишок превратился в рутину. А рутина, как известно… Впрочем, я повторяюсь. — Я тут недавно заходил в Новую Йошивару. — Кажется, я просил историю не про секс. — Она не про секс! — донесся до меня звонкий голос, смазанный внезапно замедляющейся реальностью. Я сжимаю кулак так крепко, что мне кажется, будто на нем сейчас лопнут мышцы. — Точнее, до секса там дело не дошло. — Я заинтригован. Тебя отшила ойран? — Я красив, а еще у меня неплохая зарплата. Нет, конечно же. Мы притащили туда Казанэ. Пожалуй, я могу предсказать конец этой истории. Я мугыкаю, когда пинком сношу голову одному из противников. Голос Хагивары и правда делает эту бойню умиротворенной. — Он очень стеснительный мальчик. Когда одна милая девушка начала мять ему плечи, он покраснел и тут же сбежал. Представляешь? Со своего посвята. — Кто же на посвящение тащит по борделям? — Мы заказывали просто алкоголь и разговоры. Секс — это дело интимное. Хагивара сказал это таким высокопарным голосом, что я даже слегка удивился. Впрочем, никакая история про побег от проститутки не отвлечет меня от битвы. На полу уже четыре трупа. Осталось два человека. Чувствую, как у меня кровит бок. Неплохо. Но недостаточно опасно, чтобы меня остановить. — И что потом? — Мы нашли его где-то в двух километрах в магазинчике. Он покупал себе сладкого. Представляешь? Вот мы оборжались. — Вот вы козлы, — я искренне поражен. — Зачем мальчика обидели? — Мы извинились и купили ему еще. — А девушка? — Из Йошивары? Ей-то что? Свою плату она получила, а вдобавок — еще и повод посмеяться. Мои пальцы тянутся вперед, и я сжимаю глотку. Она с треском ломается пополам, а я обхожу тело. Остался последний ярус. Можно было бы проверить остальные комнаты на наличие офисного планктона (тут такой бывал), но сегодня у меня нет настроения, хотя бить кулаком — удовольствие бесплатное. Не люблю свидетелей, но можно притвориться, что я милосерден. — Какая-то скучная у тебя история, Икуто. — Такова жизнь и работа в правительстве. Но я могу вспомнить что-то еще. Надо? Я слышу вдали шум и цокаю языком. Почему нет? Мне нравится его голос. Хагивара молод, но он понимает хитросплетения этого мира. Он еще не терял никого из товарищей, потому относится к работе слегка легкомысленно, но это делает его слегка безумным — и потому он все еще жив. Но в нем все же чувствуется та нотка сумасшествия, которая нужна для работы на Большого Брата. Я не хочу думать о том, что случится, когда настанет момент проверки — когда кто-то из его отряда умрет — но я представляю себе, что он справится. Будет зол, но примет все и вернется в строй. Таких людей легко прочесть. Новичок в отряде же, Мати Казанэ, это другой случай. Он слишком держится за мораль. Тут его сожрут. Люди, которые не способны принять работу со злом, долго в «Камунаби» не держатся. Мне навстречу выходит чародей, и я знаю, что сражаться с ним будет проблемно. Сначала мы ходим по кругу, словно два хищника, а затем кидаемся друг на друга. Описывать бои магов — это скучно. Яркие способности, словно ты смотришь хороший гонконгский боевик, нарушения законов физики и так далее… Я знаю, что Хагивара наблюдает за мной, попутно рассказывая о всякой чуши, вроде того, как они с Узуки сперли пачку кофейных зерен в столовой, и я думаю — да. Хагивара — тот, кто нужен подле меня среди руководителей. Он выдержит все, что даст ему судьба. Так я думаю, а потом вижу, как враг использует контроль тени и хватает меня за ногу — этого я не ожидаю. Я падаю назад, он кидается на меня, до столкновения считанные минуты… Внезапно в его лоб с хрустом входит небольшой нож, и враг падает на землю. Я все же падаю на землю и тут же резко откидываю голову назад, чтобы увидеть в проходе позади Хагивару. Даже мне тяжело сдержать удивления. — И долго ты выжидал? — На самом деле у меня было задание неподалеку, — он ослепительно улыбается и протягивает мне руку, помогая подняться. — Оператор сказал мне, что ты тут устраиваешь дестрой, и мне стало любопытно. А что, нельзя? У меня вроде есть доступ к такого рода информации и заданиям. Я трясу головой. Хагивара — умный мальчик, он многое понимает. Но он пришел сюда не просто так. Ему интересно посмотреть, почему на такое задание я отправился сам, а не пнул кого-то из подчиненного себе отряда, потому что последние года три я реагирую лишь по одному запросу — «Хисяку». Все же, я простой человек. Просто жажду мести. — Дело не в этом. Но ладно. Спасибо, — всегда будь благодарен. — Ты пришел к финалу. Оплаты, впрочем, не ожидай. — Я люблю неоплачиваемые сверхурочные, — смеется он. Ну не превосходный ли у нас сотрудник? Однако внутри хорошо закрытой комнаты, обитой таким слоем антимагической защиты, что, пожалуй, в нормальном случае нам бы понадобилась дрель, мы находим только труп со вспоротой глоткой. Я не узнаю человека, валяющегося в луже крови, хотя память у меня хорошая. Хагивара тут же начинает рыскать по кабинету, но мне не нужно особо много видеть, чтобы понять, что этот парень прикончил себя самостоятельно. На вид — обычный человек… Скорее обычный подпольный делец. Так почему же? Такие всегда пытаются договориться до самого конца. Я знаю их породу. Мы редко таких убиваем — с ними проще договориться. Моральная позиция у них проще, чем у нашего руководства, всегда найдут, чем откупиться. Но если он убил себя, значит… Значит, он знал что-то. Боялся. Ожидал, что за ним придут. Знал что-то о «Хисяку»… Мы с Сибой давно подозревали, что где-то в наших рядах зарылся крот. Кто-то на высшем уровне, кто помогал Рокухире скрыться, но вычислить это невозможно. Мне дали эту наводку, чтобы заманить сюда. Чтобы закрыть лишний рот, который мог проговориться. Некоторые люди видят лишь оболочку, и для них я так и останусь глупым солдатом, что так и остался сердцем на войне. Они не поймут, что я — такая же ищейка, потому что играться с огнем так близко ко мне… Впрочем, этот человек может просто издеваться, и тогда обстоятельства принимают совсем другой оборот. Хагивара подступает ко мне мягко, словно кошка. Он протягивает документы, которые не были сожжены. Поставки руды. Заказчик — подставное лицо, но я знаю, на кого он работает. Если ты долго смотришь в подполье, то становишься его частью. Глупы те, кто считают, что Большой Брат борется против преступности. Та лишь подчиняется его воле, а когда срывается с поводка, то только в тот момент и начинается большая порка. Как сейчас. Я поднимаю глаза на Хагивару, когда он ловко запрыгивает на стол и садится, качая ногами. — Подозрительно воняет, да? — Думаю, мы скоро услышим об этой самой руде, — я смотрю на ее формулу, записанную карандашом в углу, и вспоминаю, что уже видел эти значения, когда двадцать лет назад Рокухира начал изготавливать магические клинки. — И я бы не очень хотел сталкиваться с ней напрямую. Датенсеки, изучение минералов. Был лишь один пример успешного использования этого ядовитого материала — магический меч. «Хисяку»… Кто-то угрожал дельцу, потому что тот начал слишком много требовать. Так обычно и бывает. Все это становится рутиной. — Если в руководстве так много крыс, то почему не уйдешь? Я снова смотрю на Хагивару, но в этот раз тот не улыбается. Серьезным он кажется старше. — А какая разница? Неважно, где ты существуешь, ты в любом случае окажешься под пятой Большого Брата. Изнутри я хотя бы могу наблюдать. Но «Камунаби» так просто не отпустят меня, пусть с моими знаниями и возможностями я мог бы ускользнуть далеко за море, а я не хочу закончить на полу какого-то грязного подвала, как этот делец. То, что я оказался здесь, то, что мне позволили это увидеть — предупреждение. Внутренняя борьба продолжается. Кто-то подозревает кого-то и отсылает меня, верную псину Рокухиры, чтобы «случайно» наткнуться на след. «Хисяку» скоро начнут действовать. Я опираюсь на стол рядом, и Хагивара наклоняется ко мне. Он хорошо выглядит, очень свежо. У него живые глаза. Мои навсегда запечатлели войну, потому уже не блестят. У меня, у Сибы… Всех, кто застал ту мясорубку и сражался в ней. Потому Самура вырезал свои. Когда Хагивара становится слишком близко, я склоняю голову набок. Хуже интриг в руководстве только долгие заигрывания. Молодые коллеги любят прелюдии, а я понимаю, что уже слишком стар для такого. В юности время шло иначе. Это тоже превращается в рутину. — Столько загадок, — когда Хагивара растягивает губы в улыбке, он похож на лисицу. — Сколько же слухов, что бродят по штабу, на самом деле правдивы? — Иногда самые абсурдные — правда. — Действительно? — он так близко, что я чувствую запах его парфюма, едва ощутимого. — И какой твой любимый? — Про темную комнату. Глаза Хагивары загораются огнем. — О, и про что же этот слух? — Про то, что оператора заколебал ваш ссаный флирт, — доносится до нас двоих голос главного наблюдателя штаба. — Твою мать! Хагивара, ты бы хоть постеснялся! Еще и на стол сел, ты это из какого дерьмового фильма взял? А Вы, полковник? Зачем позволяете? — Я уже стар и не понимаю намеков… — Отвянь, чудила, — беззлобно огрызается Хагивара, и оператор вздыхает. — Даже я вру лучше. Ладно, голубки, чао. Это я записывать уже не буду. Когда мы остаемся одни, Хагивара пристально смотрит мне в глаза, а потом приближается. Это пройдет, я знаю. Хагивара пока молод и не знает правил игры, но он уверен, что если завалить босса в койку, то повышение обеспечено. Я не стану разрушать надежды юнца, да и не сказать, что он мне противен. Просто он еще молод и наивен, а наивность часто ведет к ошибкам. Я знаю. Когда-то я был уверен, что если мы запечатаем шестой клинок, то никаких проблем не возникнет, но сначала Самуру посещает неизвестный человек, а потом несколько лет спустя Рокухиру убивают. Я размышляю об этом, когда Хагивара хватает меня за плечи, игнорируя мокрую насквозь от крови форму, проникает языком в рот — он полагает, что это романтично, но я мог бы устроить тут нечто поинтереснее, но не могу сосредоточиться, хоть и поддаюсь ему, позволяю вести игру дольше. Я не шутил. Староват я стал для таких игрищ. Но Хагивара молод и хорош собой, с ним легко расслабиться. Я же чувствую, что нахожусь на грани, где еще напоминаю человека. Мои коллеги по цеху уже давно стали теми мрачными руководителями, что предпочитают не вылезать из кожаных кабинетов. Возможно, именно поэтому я соглашаюсь на такие миссии, пусть эта — и обманка, пустышка. Попытка мне что-то сказать. Просто чтобы ощутить себя живым. Но мне все не дает покоя вопрос… Мой взгляд снова падает на документы. На имя, что десять лет тревожит черный рынок. Подставное лицо Содзе Гэнити. В моей голове вертится уйма вопросов, которые не способен осознать молодняк, который поймет лишь предатель и я. Почему «Хисяку» начнут действовать так быстро? Неужели им удалось сделать что-то с кейсом на «Синути»? Почему сейчас?