Кровь на белом нефрите

В храме Гуаньинь было душно, и явно не от недостачи свежего воздуха. Цзян Чэну не хватало воздуха… да может, он бы и рад перестать дышать. Горькая, уродливая правда о золотом ядре разъедала его изнутри хуже яда, заставляя давиться собственными слезами, забывая о достоинстве. Гуанъяо продолжал говорить своим мягким, вкрадчивым голосом, методично проворачивая нож в старых ранах и щедро добавляя от себя новых, а остальные — непреклонный Хангуань-цзюнь, благородный Цзэу-цзюнь и даже сам Вэй Усянь — просто стояли. Они молча смотрели, как Глава Ордена Цзян, гордость Юньмэна, ломается на куски прямо у них на глазах. «Позор, позор, позор», - билось в голове, и он уже не понимал значение этого слова. В этой звенящей, душной тишине, нарушаемой лишь его истерикой, внезапно раздался звонкий голос, сорвавшийся на злой хрип: — Да заткнитесь вы все! Цзинь Гуаньяо дёрнулся от неожиданности, и тонкая струна гуциня впилась сильнее в кожу Цзинь Лина. Горячая капля крови скользнула по золотому воротнику, но мальчишка даже не моргнул. Он не смотрел на опасность у своего горла, будто забыв о ней. Он смотрел только на дядю — расширенными, горящими глазами, в которых вспыхнул непередаваемый гнев Саньду Шеншоу. — Хватит нести этот бред! — заорал Цзинь Лин ещё громче, вперив свирепый взгляд сначала в опешившего Вэй Усяня, а затем в Цзян Чэна. — Дядя! Прекрати реветь! Если ты такой ужасный, бессердечный эгоист, как они тут пытаются выставить — с чего бы ты вообще за мной сюда приперся?! Зачем ты бросился под удар?! Если для тебя никто ничего не значит, так шел бы пить вино в Пристань Лотоса! Вставай! Хватит их слушать! Слова хлестнули по воздуху не хуже Цзыдяня. И в эту секунду Гуанъяо совершил фатальную ошибку: он чуть сильнее натянул струну, чтобы заставить мальчишку замолчать. Цзинь Лин тихо зашипел от боли, но в его глазах не мелькнуло и капли раскаяния. Этот тихий, болезненный звук разорвал душную тишину храма, как удар кнута. Плечи Цзян Чэна, только что дрожащие от стыда и горечи, окаменели. Реакция была мгновенной. Словно две тени, сорвавшиеся с цепи, фиолетовая и белая рванулись к Цзинь Гуаньяо с разных сторон. Цзян Чэн не думал. Он забыл про Саньду, забыл про Цзыдянь, забыл про заблокированные духовные силы. Он просто превратился в сгусток чистой, звериной ярости, готовый вырвать ублюдку горло голыми руками. Плевать. На всё плевать. Лань Ванцзи, несмотря на добровольную блокировку сил, двигался с точностью безупречного механизма, ведомый лишь одной целью — не дать ребенку умереть. Но мечом в эту секунду владел только один. Вспышка Бичэня была быстрее мысли. Голубой луч разрезал спертый воздух храма, и в тот самый миг, когда Цзян Чэн в прыжке уже протягивал окровавленные пальцы к шее Гуаньяо, ослепительно белое лезвие с тихим скрежетом прошло сквозь запястье Ляньфан-цзюня. Раздался истошный, нечеловеческий вопль, полный боли и неверия. Металлический запах стал просто невыносимым, а пол приобрёл новую окраску. Смертоносная струна ослабла и соскользнула с шеи Цзинь Лина. Мальчишка, покачнулся назад от неожиданности, и Цзян Чэн тут же подхватил его и потащил в угол храма. А отрубленная кисть Цзинь Гуаньяо, все еще сжимающая окровавленную леску, шлепнулась на каменные плиты прямо под ноги Лань Сичэня, потрясённо глядевшего на это действо. Но не успел крик Цзинь Гуаньяо затихнуть, как раздался оглушительный грохот, от которого все поморщились. Тяжелая крышка деревянного гроба, стоявшего посреди храма, с треском сдвинулась, и из щелей повалил густой, едкий черный дым, пропитанный концентрированной злобой. Но даже сквозь него было прекрасно видно, что это никак не могла быть мать Ляньфан-цзюня. Грубо сшитые воедино куски тела, покрытые пульсирующими черными венами, разлагающаяся плоть могли бы вызвать тошноту у любого, но у Цзинь Гуаньяо вызвал такой ужас, что он забыл про свою боль. А лицо Лань Сичэня стало белее траурных одежд его клана. Он смотрел на изуродованное тело своего старшего названого брата, спрятанное здесь младшим, и мир вокруг него окончательно рухнул. Мертвец внутри гроба конвульсивно дернулся, собираясь подняться. Но не успела тварь издать и первый яростный рык, как сработали инстинкты, отточенные годами ночных охот. Вэй Усянь, у которого на это выступление уже не осталось никакого терпения, выхватил из-за пазухи горсть желтых талисманов, начертанных собственной кровью. — Лань Чжань, прижми! — рявкнул он. Ванцзи не нужно было повторять дважды. Хлесткий удар голубой духовной энергии Бичэня с силой вбил крышку обратно на место, едва не расколов дерево пополам. В ту же секунду Вэй Ин скользнул вперед, впечатывая талисманы в стыки. Бумага вспыхнула зловещим красным светом, намертво запечатывая гроб и глуша яростный рев изнутри. Проблема была решена меньше чем за десять ударов сердца. Тишина, рухнувшая на храм после этого, казалась еще более жуткой. В центре зала, в луже собственной крови, зажимая обрубок руки, корчился Цзинь Гуаньяо. Поняв, что его страшный секрет раскрыт, а последнее доказательство раскрыто, он поднял бескровное лицо на присутствующих. И посмотрел на единственного человека, который все еще стоял неподвижно, потрясенно глядя то на отрубленную кисть у своих сапог, то на запечатанный гроб. Единственного человека, который не смотрел на него, по крайней мере, пока что как на мусор. На Лань Сичэня. Цзинь Гуаньяо тяжело дышал, захлебываясь воздухом пополам с кровью. Он пополз вперед, оставляя за собой на каменных плитах жуткий смазанный след. Здоровой рукой он вцепился в белоснежный подол одеяний Лань Сичэня, словно утопающий за соломинку. Сичэнь вздрогнул, будто от удара током. Его рука, все еще сжимавшая ножны Шоюэ, мелко задрожала. Он медленно, словно во сне, обнажил меч, направляя сияющее лезвие в грудь человека, которого столько лет называл братом. — Эр-гэ... — прохрипел Гуаньяо, и по его перепачканному лицу покатились слезы, смешиваясь с грязью. — Лань Хуань... ты ведь всё видел. Ты знал, каким был старший брат! Кончик Шоюэ остановился в цуне от сердца Гуаньяо. Но он не мог. Просто не мог. — Он презирал меня с самого начала! — голос Гуаньяо сорвался на отчаянный, жалкий визг. — Для него я всегда был сыном шлюхи, грязью под сапогами! Если бы я не ударил первым, он бы размазал меня по стене за малейшую оплошность! У меня не было выбора! Я просто хотел выжить! Сичэнь тяжело сглотнул, его губы дрожали. Взгляд метнулся к запечатанному гробу, затем снова вернулся к искаженному болью лицу А-Яо. Весь остальной мир просто перестал существовать. Присутствующие могли бы быть с таким же успехом на другом конце Поднебесной. — Но ты... — Гуаньяо поднял на него глаза, полные собачьей преданности и слез. Он намеренно не замечал направленного на него клинка. — Разве я хоть раз солгал тебе? Разве я хоть раз причинил тебе вред?! Когда Облачные Глубины сожгли, кто укрыл тебя, рискуя собственной жизнью? Кто всегда был на твоей стороне, эр-гэ?! Я убивал, предавал, шел по головам, но ради тебя я был готов на всё! Неужели... неужели теперь твоя рука не дрогнет убить меня? Лань Сичэнь замер. В его глазах отразилась целая буря: отвращение, жалость, воспоминания о былых днях и парализующее чувство вины. Шоюэ в его руках чуть опустился. И абсолютно все увидели — Гуаньяо нащупал слабину. А Первый Нефрит из раза в раз попадался. Губы Цзян Чэна презрительно скривились от этого зрелища. И тогда Не Хуайсан, вложив в голос весь свой неподдельный животный страх, истошно завопил: — Брат Сичэнь, берегись! У него за спиной нож! Этот крик, пронзительный и полный непритворного ужаса, сработал как спусковой крючок. Для Лань Сичэня, чьи нервы и так были натянуты до предела, чей разум сейчас блуждал в лабиринтах вины и боли, этот звук стал последней каплей. Рассудок отключился, уступая место рефлексам. Рука, сжимавшая Шоюэ, с силой рванулась вперед, вкладывая в удар всю духовную мощь, чтобы пронзить грудь Цзинь Гуаньяо насмерть. Но лезвие так и не достигло цели. Раздался жуткий, скрежещущий звук — звук стали, с силой врезающейся в живую кость. Лань Сичэнь потрясенно распахнул глаза. Воздух выбило из легких. Меч замер в волоске от груди Гуаньяо, остановленный непреодолимой преградой. А за безупречно-белое, сияющее лезвие Шоюэ, намертво сжав его голой ладонью, держался Цзян Чэн, излучающий такую злобу, что смотреть было страшно. Его терпение на сегодня иссякло. Горячая кровь рекой хлынула сквозь его сомкнутые пальцы. Она заливала священный клинок Ордена Гусу Лань, капала на перепачканные одежды Ляньфан-цзюня и разбивалась алыми брызгами о каменные плиты. В храме повисла абсолютная, оглушающая тишина. Слышно было лишь частое, прерывистое дыхание Сичэня и то, как кровь стучит о камень. Кажется, Вэй Усянь ахнул, но это не имело значения. Ни Цзыдяня. Ни Саньду. Только голая, изрезанная до костей рука и железная воля. На лице Саньду Шэншоу не дрогнул ни один мускул. Игнорируя разорванные сухожилия и дикую боль, он медленно поднял голову. Его глаза, потемневшие от ярости и абсолютного презрения, смотрели не на Яо. Они прошивали насквозь Главу Ордена Лань. — Ты, — процедил Цзян Чэн тихим, но оттого еще более страшным голосом, не разжимая окровавленных пальцев на чужом клинке. — Ты совсем слепой? Сичэнь стоял ни жив ни мертв, не в силах даже разжать руку на эфесе собственного меча. — Как тебе в голову пришло, — почти зашипел он, — что однорукий калека, даже если с ножом, может тебе что-то сделать? Первый Нефрит, как ты с таким-то умом Орденом правишь?! Последние слова прогремели в абсолютной тишине как раскат грома. - Не говори так с братом, - раздался ледяной голос из противоположной стороны храма. Лань Ванцзи был как всегда бесстрастен, но в глазах мелькнуло осуждение. Но Цзян Чэна было уже не остановить. Освободив руку, он выпрямился и устремил на Ханьгуан-цзюня ненавидящий взгляд. — Не тебе меня учить манерам, Второй Нефрит, — ядовито проговорил он. В его устах это обращение прозвучало как ругательство. Лань Ванцзи чуть сузил глаза. Его пальцы крепче сжали рукоять Бичэня, а Вэй Усянь за его спиной напряженно замер, готовый вмешаться, но благоразумно смолчал. Но слова Цзян Чэна, хлесткие, жестокие и абсолютно правдивые, уже сделали свое дело. Они пробили стену оцепенения Лань Сичэня. Он медленно моргнул. Пелена паники, вины и жалости, густым туманом застилавшая его разум, с треском осыпалась. Он перевел взгляд с окровавленных рук Ваньиня вниз, на Цзинь Гуаньяо. Действительно. Искалеченный, истекающий кровью человек на полу. Какая угроза? Откуда? Затем Сичэнь медленно повернул голову к тени колонны. Не Хуайсан побледнел так, что едва не слился со стеной. Он судорожно вцепился в свой веер и тут же опустил глаза в пол, не выдержав прямого взгляда. И в этот момент Глава Ордена Лань всё понял. Его не просто предали в прошлом. Его только что попытались использовать как оружие. Конечно. У него бы получилось лучше, чем у Не Хуайсана. В глазах Цзэу-цзюня угасла последняя искра той мягкой, всепрощающей наивности, за которую он так дорого заплатил. На ее место пришел пугающий, ледяной холод. — Достаточно, — голос Сичэня прозвучал тихо, но в нем лязгнула сталь, которой позавидовал бы сам Чифэн-цзюнь. Цзинь Гуаньяо, поняв, что последняя ниточка оборвалась, в отчаянии подался вперед, пытаясь ухватиться здоровой рукой за сапог Сичэня: — Эр-гэ, умоляю… — Не трудись, — мёртвым голосом ответил он, — Это будет правильно. И это сделаю я. В движении Лань Сичэня больше не было ни паники, ни сомнений. Только безжалостная ясность Главы Ордена, выносящего приговор. Шоюэ сверкнул в тусклом свете храма и с глухим, влажным звуком пронзил грудь Цзинь Гуаньяо, оборвав его ложь навсегда. Сичэнь выдернул клинок, и тело Ляньфан-цзюня безвольно рухнуло на каменные плиты. Всё было кончено. В храме пахло озоном, сыростью и смертью. Цзян Чэн молча отвернулся от трупа. Кровь остановилась, но боль казалась только сильнее. Ну и ладно. Он был даже рад ей после всего, что случилось. Смотреть больше не на что, и он был не намерен тратить больше ни мгновения на этих людей. — А-Лин. Идем, — коротко бросил он, не глядя ни на кого из присутствующих. Саньду и Суйхуа послушно легли под ноги, зависнув в полуметре от земли. Цзян Чэн уже шагнул на лезвие и потянул за собой племянника, когда его окликнул тихий, надломленный голос: — Глава Ордена Цзян. Постойте. Ваньинь замер. Лань Сичэнь стоял в нескольких шагах. Его безупречные белые одежды были безнадежно испорчены чужой кровью, а во взгляде читалась бездонная, выжигающая усталость. Цзэу-цзюнь медленно поднял руки и сложил их в глубоком, благодарном поклоне. — Я... в неоплатном долгу перед вами, Ваньинь. Вы остановили мой меч. Вы спасли мою честь и меня от необдуманного поступка... — Оставьте это при себе, Цзэу-цзюнь, — ледяным тоном оборвал его Цзян Чэн. Он даже не обернулся полностью, лишь бросил на Первого Нефрита презрительный, тяжелый взгляд через плечо. — Я остановил ваш меч не ради вас. Я просто не вынес зрелища того, как Глава великого Ордена Гусу Лань позволяет жалкому интригану вытирать об себя ноги. Вы были так ослеплены своим благородством и жалостью, что позволили этому ублюдку пустить кровь моему племяннику прямо у вас на глазах. Лань Сичэнь болезненно вздрогнул, словно его снова ударили по лицу, но головы не поднял. — Засуньте свои благодарности туда же, где всё это время пряталась ваша проницательность, — безжалостно выплюнул Саньду Шэншоу. — Спасать вас от вашей же глупости в мои обязанности не входит. Просто сделайте одолжение — впредь держитесь от меня и моего Ордена подальше. С этими словами Цзян Чэн бросил последний, нечитаемый взгляд на Вэй Усяня, застывшего тенью за спиной Второго Нефрита. Ни сожалений, ни прощаний. Больше нечего сказать. Фиолетовая и золотая вспышки взлетели и исчезли в небе, даже не обращая внимания на удивлённый взгляд Цзэу-цзюня.