Здесь

Здесь, среди толпы людей, я стою на перроне вокзала. Один. На губах горчит вкус дешёвых сигарет — отвратительных, но вопреки тому хранивших в себе то, что всё ещё держало скудный остаток жизни, — запах воспоминаний. Весенний бриз несётся сломя голову: опаляет оголтело, печёт кожу воздушными плевками спирта и хлещет порывами, неустанно воя, как вьюга. А ледяной тремор стучит дробно и неустанно; бьётся, содрогаясь, где-то очень глубоко и крепко, точно несколько больших струн, протянутых за рёбрами. Тянет мышцы, дрожат ноги. И голос, тот самый хриплый голос — такой чуждый для всей этой грязной черни — вновь пронзает насквозь: «Мне страшно быть тут, в этом огромном мире, совершенно одному. Стань для меня тем, кто будет первым зажигать в квартире свет. Там ужасно, невыносимо одиноко…» Море безликих кипит, пышет смогом и духотой. Дурно, словно варишься в огромном бурлящем котле. Немеет горло: дёсны кровят и болезненно ноют, ободранное нёбо пылает на языке жидкой ржавчиной. Во рту горячо и приторно — мерзко до тошноты. Этот город плачет вместе со мной. Слёзы молчания душат злостно, необоримо. И травит душу резкое «уйди!», предательски заевшее на пластинке прошлого. «Я болен тобой, — горькая правда и этот сквозящий преданностью голос разрывают плоть, режут жилы, ввинчиваются в сердцевину, — не пытайся вылечить меня, я не желаю этого». Резким вихрем перекрывает кислород, часто заходится сердце: столь же больно и неподвластно, как тогда, в пьянящих объятиях родного шёпота. Когда ночи за окном навевали страсть, запах чужого тела казался неуловимым, и сигарета — одна на двоих — тушилась в рваном поцелуе недосказанностей. «Молчи, я не хочу ничего слышать», — стонал я сквозь зубы, раненым волком пытаясь перегрызть себе лапу. Страх неведомого брал в тиски, унижал, гнобил и вытравливал всё человеческое. Вместе с ним эгоизм, репейником пустивший корни в пресыщенной земле, изо дня в день рос с ужасающей силой; толстым стеблем вбирал из вен кровь, перегрызал ветвящиеся сосуды, стёсывал нутро, и некогда живые ткани скатывались вниз зловонными ошмётками изжившего мяса, так же легко и безобразно, как мокрая грязь. Сильный дождь бьёт наотмашь. Капли ровные, остро летящие и переливающиеся, мерцают в тени крытого перрона по-металлически холодно, словно бесчисленное множество игл. А старая тротуарная плитка едва не крошится под подошвой; ромбы местами сколоты, выбиты и неестественно вдавлены. Кому есть до них дело? Никому. Ведь здесь, среди толпы людей, я стою совершенно один. Где-то позади раздаётся громкий разговор по телефону. От группы парней, стоящих по левую руку, исходит стойкий запах перегара. А совсем рядом блондинистая девчушка что-то отчаянно ищет в своей новомодной сумочке. Запах от неё не менее ужасный, лишь с одним отличием: кислым привкусом кокоса. Тошнотворно. Никогда бы ранее не мог подумать, как может быть страшен голос одиночества. Его не устранить, от него не скрыться. Где бы я ни был, он преследует меня повсюду. Вездесущий, неотступно довлеющий над разумом. Разве он был со мной раньше? Когда любящие руки сбривали мою неухоженную щетину, игриво пощипывали щёки и дёргали за волосы в попытках завязать хвостик. Когда в двухкомнатной квартире — толком не обжитой, доверху забитой неразобранными коробками и прочим хламом — искрился чистый заразительный смех. И когда он, доверчивый и разморённый, припадал к моей груди с хриплым сопением и просьбой: «Выключи, пожалуйста, за меня свет…» Открытые шторы в спальне и багровые утренние лучи, воздушная лёгкость, тайно пробравшаяся через открытую форточку, свежесваренный кофе, — лишь это навевало покой и настоящее ощущение жизни. А вторая зубная щётка в замызганном стакане и постоянно оставленная половина недопитого чая словно бы напоминали о том, что эта квартира не пуста, что здесь я не один. Делю на двоих кровать, распределяю свой график и все бытовые дела тоже на двоих. Когда время уже близилось ко сну, я не выключал в прихожей свет, и даже более того — не ложился спать, а шёл на кухню и готовился к его позднему приходу с работы, что в любом другом случае делать бы точно не стал. Лишь для того, чтобы увидеть в глазах напротив заветную искру и услышать смущённое, но благодарное «не стоило так напрягаться». Никакие деньги не способны заменить эти вещи. Никогда. Резкий шум выбивает из патоки мыслей. Картина настоящего куда мрачнее: душно, под одеждой мокро, всё зудит и, кажется, прогоркло смердит, — та очень похожа на очередной бредовый кошмар. Но ведь сейчас я не сплю, потому что по своей же глупости стою здесь, среди толпы людей, на перроне вокзала. Один. Вдоль рельс тянется длинный металлический червь. Тихо, без малейшего колебания и шума. А в ушах неприятно ворочается сера, и кажется, что их залили кипятком. Пустой желудок урчит по-коровьи гнусаво: болит так, будто проглотил гвозди. Во рту терпко, тает вкус алюминия — лучше всякого удара в челюсть. Маленькие леденцы надсадно режут язык, а на самом его корне густо сворачивается желчь. Вяжет. Свербит в груди. Больно ли? Больно. Очень. Но не телу. Затоптан окурок, распахнуты двери поезда. И всё в один конец. Уже нельзя отступить. В руке изжёванная сумка, в кармане зажигалка и билет. Разные запахи, поток десятков незнакомых людей. Суетливые всплески луж, плечистая проводница и оглашающий голос. Время летит торопливо, не находя и секунды на оглядки. Мутится сознание. Западает под роговицу россыпь мельчайших страз. Обволакивающая дурь плещется в висках. Тяжело. Невыносимо. Слишком поздно что-то менять. Но рябят под ногами лужи-кляксы, и снежным холмом плывёт туман за удаляющимся поездом. Здесь, на опустошённом перроне вокзала, я остаюсь один. А в голове на повторе играет единственная песня: «Человек-верность, человек-слово, человек-лжец и пропасть…» И душит боль, и каменеют мышцы. «И это так смешно — оставаться твоим даже здесь, среди миллионов людей, на перроне пустого вокзала». В горле стонет тоска. Слёзы льются по щекам холодным дождём. Не вдохнуть, не распрямить бровей, не стиснуть ясную мысль: «Люблю». Как же нелепо, в самом деле…