Запястье

      Ю замечает это первой — то, как Минджон трет запястье, когда думает, что никто не видит. Не то чтобы она скрывает, просто это выходит само: круговое движение большим пальцем по тонкой коже, где синеватые вены просвечивают, как реки на старой карте. Они сидят на кухне в три часа ночи, потому что Минджон не спит, а Джимин больше не может притворяться. На столе остывает чай, который Минджон заварила час назад и так и не выпила. Джимин видит, как пар поднимается всё реже, и чувствует, как в груди разрастается что-то вязкое — не жалость, нет, что-то другое, более липкое. — Иди сюда, — говорит Джимин, и это не вопрос. Минджон поднимает голову. У неё тень под глазами — не та декоративная, которую рисуют хайлайтером, а настоящая, въевшаяся, как грязь под ногтями после прополки грядок. Улыбается краешком губ, и улыбка не доходит даже до середины щеки. — Я в порядке. — Я не спрашиваю, в порядке ли ты. Джимин протягивает руку ладонью вверх. Минджон смотрит на эту ладонь, как на что-то очень сложное, например, на уравнение, которое не может решить уже три года. Потом медленно, будто каждое движение стоит ей физического усилия, кладет свою поверх. Пальцы у Минджон холодные — всегда холодные, даже летом, даже когда Джимин держит их в своих, согревая дыханием. Джимин переворачивает её руку и проводит большим пальцем по тому самому месту. Запястье. Внутренняя сторона. Кожа здесь тоньше, чем на лице, чем на губах. Почти прозрачная. — Почему ты трёшь это место? — спрашивает Джимин не потому, что хочет знать. Она спрашивает, чтобы Минджон услышала свой голос. Иногда Минджон забывает, как он звучит. — Там что-то вроде... — Минджон замолкает, подбирая слово. — Ноет. Не болит, нет. Просто ноет. Как будто внутри что-то хочет наружу, но не знает, как. Джимин кивает, хотя не понимает. Но она научилась кивать в нужные моменты. Это одно из самых сложных умений — быть рядом с тем, кто говорит на языке, которого ты не учил. Они сидят так минут пять, может, десять. Джимин гладит запястье, и Минджон постепенно согревается — сначала пальцы перестают быть льдом, потом ладонь, потом тепло поднимается выше, до локтя, до плеча. Джимин знает этот путь наизусть. Она исследовала каждую точку тела Минджон за те годы, что они вместе, но всё равно каждый раз будто заново открывает — вот здесь, чуть выше локтевого сгиба, кожа особенно гладкая, вот здесь, на внутренней стороне бицепса, родинка, похожая на созвездие Ориона, если сильно прищуриться. — Знаешь, — говорит Минджон тихо, почти шепотом, потому что в три часа ночи даже свет лампы кажется слишком громким, — иногда мне кажется, что я состою не из костей и мяса, а из каких-то мелких осколков. И они всё время двигаются, трутся друг о друга. И когда я тру запястье, это как будто... пытаюсь пригладить их. Уложить обратно. Чтобы не торчали. Джимин перестает гладить. Берёт обе руки Минджон в свои — так, чтобы запястья оказались зажаты между их ладонями, как драгоценности в шкатулке. — А я тогда что? — спрашивает Джимин, и в голосе нет кокетства. Есть только голый, неприкрытый вопрос. Минджон смотрит на их сцепленные руки. Губы у неё дрожат — Джимин видит, потому что смотрит не на глаза, а именно на губы. В губах правда. Глаза могут врать, даже когда не хотят, а губы — нет. — Ты — клей, — наконец говорит Минджон. — Но такой, который не склеивает намертво. Который позволяет осколкам двигаться, но не рассыпаться. Это не то, что Джимин хотела услышать. Она хотела услышать что-то вроде «ты делаешь меня целой», но Минджон никогда не врёт, даже в утешение. И Джимин любит её за это, хотя иногда ненавидит. — Иди спать, — говорит Джимин, вставая и не отпуская рук. Тянет Минджон за собой, и та поднимается послушно, как марионетка, у которой всего одна нить. В спальне темно. Джимин не включает свет — она знает эту комнату на ощупь. Три шага до кровати, два до комода, один до стула, на котором всегда лежит свитер Минджон, потому что той постоянно холодно. Джимин укладывает их обеих — сначала Минджон, потом себя. Обнимает со спины, прижимается грудью к лопаткам. Чувствует, как под кожей у Минджон действительно что-то движется — может, сердце, может, те самые осколки. — Расскажи мне что-нибудь, — просит Минджон в темноту. — Что? — Всё равно. Что видела сегодня. Что ела. Какой был ветер. Мелочи. И Джимин рассказывает. Про то, как утром в кофейне бариста перепутал их заказы и она не стала переспрашивать, потому что кофе с соленой карамелью оказался вкуснее её обычного американо. Про то, как в лифте встретила соседку с третьего этажа, у которой новый пирсинг в брови, и Джимин подумала, что ей бы не пошло, а соседке идёт. Про то, как на улице ветер срывал листья с деревьев, и один лист прилип к её пальто, и она несла его до самого дома, а потом засушила между страницами книги, потому что лист был идеальной симметричной формы. Минджон слушает. Дышит ровно, но Джимин знает, что она не спит — по тому, как напряжены плечи, как пальцы Минджон сжимают край одеяла. Она всегда сжимает что-то, когда не спит, но хочет казаться спящей. — ...а потом я зашла в аптеку, — продолжает Джимин, хотя Минджон не просила продолжать. Она всегда продолжает. — Купила пластыри. Обычные, бежевые. Подумала, что если ты будешь тереть запястье, то я заклею его пластырем. Не чтобы ты перестала, а чтобы не поранилась. Минджон замирает. Даже дыхание останавливается на секунду. — Ты поэтому спросила? — голос Минджон звучит приглушенно, потому что она почти уткнулась лицом в подушку. — Про то, почему я тру? — Я и так знала, — Джимин говорит это очень спокойно, почти безразлично, но её рука на талии Минджон сжимается чуть сильнее. — Я всегда знаю. Но иногда ты должна говорить это сама. Чтобы слышать. Наступает долгая тишина. Джимин считает удары своего сердца — двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять. На двадцать седьмом Минджон поворачивается. Теперь они лежат лицом к лицу. В темноте Джимин видит только блеск глаз и смутный контур губ. — Ты боишься, что однажды я перестану говорить? — спрашивает Минджон. — Я боюсь, что однажды ты перестанешь чувствовать, что тебе есть что сказать. Минджон делает вдох. Дрожащий, неровный, как первый снег, который никак не может лечь ровно. И тянется к Джимин. Не для поцелуя — для того, чтобы уткнуться носом в её шею, в то место, где бьется пульс. — Ты пахнешь как клей, — шепчет Минджон. — Это пластыри, — так же шепотом отвечает Джимин. — Я их открыла в аптеке, чтобы проверить, не аллергичные ли. Продавщица странно посмотрела. Минджон смеётся. Коротко, почти беззвучно, но Джимин чувствует вибрацию у своей ключицы. И думает: это, наверное, и есть счастье. Не когда все осколки склеены и неподвижны. А когда они двигаются, и трутся, и ноют, но не рассыпаются, потому что кто-то держит. Пластыри останутся лежать в ящике прикроватной тумбочки. Джимин знает, что Минджон никогда их не попросит. Но каждый раз, когда Минджон будет тереть запястье, Джимин будет вспоминать, что они там есть. И этого, наверное, достаточно. Ночь не кончается. В этом доме ночи вообще какие-то резиновые — тянутся, не рвутся, и каждые три часа кажется, что сейчас должно рассвести, но вместо этого темнота становится только гуще, как будто кто-то заваривает её слишком крепко. Джимин не смыкает глаз. Она смотрит в потолок, но видит не потолок, а профиль Минджон — тот самый, который изучила до мельчайших теней: вот здесь, на переносице, крошечная вмятина от удара дверцей шкафа в детстве, вот здесь, над верхней губой, родинка, которую Джимин однажды перепутала с крошкой и попыталась стереть пальцем. Минджон тогда рассмеялась. Настоящим смехом — не тем коротким выдохом, каким смеются в три часа ночи, а глубоким, из живота, когда приходится хватать воздух ртом. Джимин хранит этот смех в отдельной ячейке памяти, как хранят вино, которое берегут для особого случая, но потом забывают выпить. — Ты не спишь, — говорит Минджон в пространство между ними. Это не вопрос. — Ты тоже. — Я никогда не сплю. Минджон произносит это так обыденно, как будто говорит «я никогда не ем кинзу» или «я никогда не хожу в спортивный зал по понедельникам». И это самое страшное — что её бессонница стала не симптомом, а чертой характера. Частью её, как цвет глаз или отпечатки пальцев. Джимин протягивает руку и находит под одеялом пальцы Минджон. Сжимает. Не сильно, просто чтобы обозначить присутствие. — Помнишь, как мы впервые встретились? — спрашивает Джимин. Она знает, что Минджон помнит. Минджон помнит всё — это часть её проблемы. Она помнит каждое неловкое слово, сказанное ей десять лет назад, каждую дверь, которая закрылась перед носом, каждую чашку, разбитую в раковине. Память у Минджон работает как клейкая лента: всё прилипает, даже то, что хотелось бы стряхнуть. — В книжном, — говорит Минджон, и в голосе появляется что-то мягкое, почти тёплое. — Ты не могла достать книгу с верхней полки. — Я не поэтому запомнила, — Джимин улыбается в темноту. — Я запомнила, потому что ты сняла не ту книгу. Ты спросила, какую мне нужно, я показала пальцем, а ты сняла соседнюю. — Я была рассеянная. — Ты была красивая. С тех пор не изменилось. Минджон молчит. Джимин чувствует, как её пальцы в ответ сжимаются — едва заметно, как будто Минджон проверяет, не сон ли это. Джимин не говорит, что в тот день она нарочно выбрала самую высокую полку. Не говорит, что полчаса ходила вокруг стеллажа, делая вид, что выбирает, хотя на самом деле выбрала книгу ещё дома, по аннотации в интернете. Не говорит, что увидела Минджон за месяц до этого, в том же книжном, у витрины с бестселлерами, и не смогла подойти — язык прилип к нёбу, как недоваренная рисовая каша. Она не говорит этого, потому что некоторые вещи лучше хранить в себе. Иначе они становятся слишком тяжёлыми для воздуха. — Джимин, — зовёт Минджон. — Мм? — Ты когда-нибудь думала, что было бы, если бы мы не встретились? Это опасный вопрос. Джимин знает все опасные вопросы Минджон — у неё целый список, и она перебирает их как чётки, когда не может уснуть. «Что было бы, если бы я родилась в другой стране?», «Что было бы, если бы я выбрала другую профессию?», «Что было бы, если бы я сказала «нет» в тот день?». Минджон собирает альтернативные реальности, как другие собирают марки — не потому, что хочет в них жить, а потому, что боится забыть, что они существуют. — Я думала, — Джимин выбирает слова осторожно, как осколки стекла, чтобы не порезаться. — Я думала, что, наверное, у меня было бы меньше поводов улыбаться. Но не потому, что я без тебя несчастлива. А потому, что ты видишь то, чего не вижу я. Без тебя я бы просто... не замечала. Много чего. — Например? Джимин задумывается. В темноте мысли текут медленно, как патока. — Например, как пахнет первый снег. Не тот, который идёт в декабре, а тот, который бывает в ноябре, когда ещё не холодно, но земля уже белая. Ты мне сказала однажды, что он пахнет металлом. И с тех пор я чувствую этот металл. Раньше не чувствовала. Минджон поворачивает голову. Теперь Джимин видит не просто профиль, а глаза — широко открытые, блестящие, как мокрая галька. — А мне ты подарила вкус, — говорит Минджон. — Кофе с соленой карамелью. Я раньше пила только чёрный. Думала, что сладкий — это для тех, у кого всё хорошо. А ты сказала, что сладкий — для тех, кому нужно, чтобы хоть что-то было хорошо. Я тогда впервые заплакала при тебе. — Ты плакала не из-за кофе. — Нет. Из-за того, что ты назвала меня по имени. Не «вы», не «девушка», не «извините». А просто — Минджон. Как будто я существую. Джимин поднимает руку и касается щеки Минджон. Под пальцами — кожа, чуть влажная. Не от слёз, просто увлажнение перед сном, Минджон никогда не пропускает этот этап, даже когда не спит. Джимин водит большим пальцем по скуле — вверх, вниз, вверх, вниз. Медленно. Так, чтобы Минджон могла сосредоточиться на этом движении и перестать думать обо всём остальном. — О чём ты думаешь сейчас? — спрашивает Джимин. — О том, что завтра нужно купить хлеб. — Неправда. — Правда. И ещё о том, что у меня в пятницу созвон с клиентом, а я не подготовила презентацию. И о том, что на кухне течёт кран, и я уже три недели обещаю вызвать сантехника. И о том, что мама не отвечает на сообщения уже пять дней. И о том, что мне приснился дурацкий сон, где я опоздала на поезд, а поезд был последним, и я осталась одна на платформе, а вокруг никого, только осенние листья и запах дыма. Джимин слушает. Не перебивает. Она знает: если дать Минджон говорить, она выговорит всё — от хлеба до матери, от крана до поезда, и на дне этого потока окажется что-то главное, то, ради чего Минджон на самом деле не спит в три часа ночи. Поток иссякает. Минджон замолкает так же внезапно, как начала. — А теперь? — спрашивает Джимин. — А теперь я думаю, почему ты не спишь. — Потому что ты не спишь. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Минджон вздыхает. Долгий, тягучий выдох, как будто она выпускает из себя всё, что накопилось за день — все разговоры, все взгляды, все невысказанные слова. Джимин ловит этот выдох губами — не в поцелуе, просто ощущает его на коже, тёплый и чуть солоноватый. — Расскажи ещё что-нибудь, — просит Минджон. — Просто так. Не важно что. — У меня сегодня был странный день, — начинает Джимин, и её голос становится ниже, спокойнее, как будто она настраивается на волну, которую слышит только Минджон. — Я ехала в метро и увидела девочку. Лет пяти, наверное. Она сидела на коленях у мамы и рисовала фломастерами в альбоме. И она рисовала дом. Но не такой, какой рисуют обычно — квадрат, треугольник сверху, окошко. Она рисовала дом в разрезе. Со всеми комнатами, с лестницами, с людьми внутри. Мама сказала ей: «Так не бывает, дома не прозрачные». А девочка ответила: «А если я хочу видеть, что внутри?» Минджон тихо смеётся. Опять тот смех, короткий, как вздох. — Ты бы тоже хотела видеть, что внутри? — спрашивает она. — Я уже вижу, — отвечает Джимин, и её палец останавливается на скуле Минджон. — Прозрачный дом. Со всеми комнатами. С тобой внутри. Наступает пауза. Долгая, как переход через пустыню. Минджон сглатывает — Джимин видит по движению кадыка, хотя в темноте почти ничего не видно. — Ты знаешь, что внутри не только комнаты, — говорит Минджон. — Там ещё подвал. И там темно. — Я не боюсь темноты. — Ты боишься. Просто не говоришь. Джимин не спорит. Потому что это правда — она боится темноты. Не той, что за окном, а той, что иногда появляется в глазах Минджон, когда та смотрит в одну точку слишком долго. Когда её зрачки расширяются, а веки становятся тяжёлыми, и она перестаёт реагировать на голос, на прикосновения, на всё, кроме собственных мыслей. В такие моменты Джимин просто сидит рядом. Не трогает. Не говорит. Просто дышит в такт, чтобы Минджон, если захочет, могла вернуться по этому звуку, как по ниточке из лабиринта. — Сейчас не тот момент, — говорит Минджон, будто прочитав её мысли. — Сейчас я здесь. — Я знаю. — Откуда? — По твоим пальцам. Когда ты уходишь в себя, ты перестаёшь шевелиться. А сейчас ты водишь большим пальцем по моему запястью. Там, где я вожу своим. Ты это делаешь специально? Минджон замирает. Потом медленно, очень медленно, продолжает движение — круг за кругом. — Нет, — признаётся она. — Не специально. Само. Джимин закрывает глаза. Не потому, что хочет спать — сон всё равно не придёт, пока рядом дышит Минджон этим своим неровным, прерывистым дыханием. А потому, что так легче чувствовать. Без света. Без картинок. Только кожа, только тепло, только этот бесконечный круговой жест на внутренней стороне запястья, который говорит больше, чем все слова, сказанные за последний год. «Я здесь», — говорит жест. «Я не ушла. Я тру это место, потому что внутри что-то ноет, но ты рядом, и от этого ноет чуть меньше. Или чуть по-другому. Я ещё не решила, хорошо это или плохо. Но я не одна — это точно». Джимин не знает, сколько они лежат так. Минуту, час, целую вечность. Время в этой комнате течёт по своим законам — иногда оно растягивается как жвачка, иногда сжимается до размера точки между двумя ударами сердца. Сейчас — растягивается. — Джимин, — снова зовёт Минджон, и в её голосе появляется что-то новое. Что-то похожее на удивление. — Мм? — Ты пахнешь пластырями. — Я уже говорила. Я открыла их в аптеке. — Нет. Ты пахнешь ими сейчас. Изнутри. Как будто ты сама — пластырь. Не тот, который заклеивает рану, а тот, который лежит в ящике, и ты знаешь, что он есть, и поэтому рана болит меньше. Джимин открывает глаза. В темноте она не видит лица Минджон, но видит — или ей кажется, что видит? — блеск слёз на её ресницах. — Ты плачешь? — спрашивает Джимин шёпотом. — Нет. Это просто... влажно. — Минджон. — Что? — Можно я заклею твоё запястье? Не сейчас. Когда-нибудь. Не потому, что ты должна перестать тереть. А потому, что я хочу оставить на тебе что-то своё. Кроме запаха. Минджон молчит так долго, что Джимин уже жалеет, что спросила. Она знает, что Минджон не любит, когда на неё что-то наклеивают — не только пластыри, но и ожидания, и надежды, и чужие представления о том, как ей должно быть лучше. Но потом Минджон берёт руку Джимин и подносит к своим губам. Не целует. Просто трётся о костяшки щекой, как кошка, которая хочет, чтобы её почесали, но не может попросить прямо. — Хорошо, — говорит Минджон. — Но только бежевый. Не детский, с рисунком. — Договорились. — И ты сама его наклеишь. — Конечно. — И снимешь потом. Аккуратно. Чтобы не больно. — Я всегда аккуратно. Минджон улыбается — Джимин чувствует эту улыбку кожей, потому что щека Минджон всё ещё прижата к её пальцам, и мышцы лица перестраиваются, складываясь в что-то тёплое. За окном начинает светать. Не рассвет — так, намёк на него, бледная полоска между шторой и подоконником. Джимин смотрит на неё и думает, что ночь всё-таки кончилась. Резина порвалась. Теперь придётся вставать, варить кофе, улыбаться миру, который не знает, что они не спали, потому что Минджон терла запястье, а Джимин держала её за руку и рассказывала про девочку в метро. Но это потом. Сейчас есть ещё несколько минут до того, как придётся шевелиться. Несколько минут, когда можно просто лежать и чувствовать, как дыхание Минджон становится глубже — не потому, что она засыпает, а потому, что темнота уходит, и с ней уходит что-то ещё. Что-то, чему Джимин не знает названия. Она не будет искать это название. Некоторые вещи лучше не называть, иначе они становятся слишком настоящими. Вместо этого Джимин осторожно, стараясь не спугнуть, тянется к тумбочке. Нашарит ручку ящика. Открывает. Достаёт один пластырь — бежевый, без рисунка. Кладёт его на подушку между ними. Не наклеивает. Просто кладёт. Чтобы был. На всякий случай. Свет за окном становится настойчивее. Он пробивается сквозь шторы не как солнечный удар, а как чей-то осторожный вопрос — «можно?» — и Джимин мысленно отвечает «нет, ещё не время», но свет всё равно лезет, потому что утро не спрашивает разрешения. Минджон не шевелится. Она лежит на боку, поджав колени к груди, и Джимин видит, как её позвоночник вырисовывается под тканью футболки — бусинка за бусинкой, чётки, которые можно перебирать пальцами, если провести от шеи до поясницы. Джимин так и делает. Очень медленно. Кончиками пальцев, едва касаясь, чтобы Минджон могла думать, что ей это только кажется. — Не останавливайся, — бормочет Минджон. Голос у неё низкий, с хрипотцой — не от сна, от молчания. Она не говорила вслух уже несколько часов, только шептала в темноту, а шепот не разогревает связки. — Я и не собиралась. — Ты всегда собираешься. Ты всегда знаешь, когда остановиться. Это меня пугает. Джимин замирает на середине движения — палец зависает между двумя позвонками, как муха на стекле. — Почему это тебя пугает? — Потому что это значит, что ты всё просчитываешь. Даже прикосновения. Ты никогда не делаешь что-то просто так, не подумав. Джимин хочет возразить, но закрывает рот, потому что Минджон права. Она действительно просчитывает. Каждый жест, каждое слово, каждое молчание — всё выверено, как рецепт в кулинарной книге, где написано «добавить щепотку соли», и ты добавляешь ровно щепотку, потому что боишься пересолить. Но в том и проблема: любовь не должна быть рецептом. Любовь должна быть импровизацией, где можно высыпать всю солонку и не бояться, что будет несъедобно. — Я боюсь сделать тебе больно, — наконец говорит Джимин. — Ты делаешь мне больно, когда не делаешь ничего. Тишина. Такая густая, что её можно резать ножом — тем самым, которым Джимин резала утром хлеб, когда Минджон ещё спала. А может, не спала. Может, просто лежала с закрытыми глазами, делая вид, что её нет в этой комнате, в этой жизни, в этом теле. Джимин убирает руку со спины Минджон и переворачивается на спину. Теперь она смотрит в потолок — белый, с мелкими трещинами, похожими на карту звёздного неба, если сильно прищуриться. — Помнишь, как мы поссорились в первый раз? — спрашивает она. — Ты про тот раз, когда я не пришла на твой день рождения? — Ты не пришла, потому что у тебя была паническая атака в автобусе. Ты не сказала мне об этом. Ты просто написала «не могу», и всё. А я решила, что тебе всё равно. — А мне было не всё равно, — Минджон тоже переворачивается на спину. Теперь они лежат рядом, как две ложки в ящике стола, но не соприкасаются — между ними несколько сантиметров воздуха, которые кажутся Джимин шире, чем вся комната. — Я знаю теперь, — говорит Джимин. — А тогда нет. Тогда я три дня не брала трубку. А ты не звонила. Думала, что я злюсь. — Я и сейчас так думаю иногда. Что ты злишься. Просто не показываешь. Джимин поворачивает голову. Профиль Минджон на фоне серого утра кажется вырезанным из бумаги — хрупкий, почти невесомый. Нос с лёгкой горбинкой, губы, которые всегда чуть приоткрыты, как будто она хочет что-то сказать, но забывает, что именно. — Я злюсь, — признаётся Джимин. — Часто. На то, что ты не ешь, когда я готовлю. На то, что ты включаешь свет в три ночи и читаешь, хотя знаешь, что мне мешает. На то, что ты говоришь «я в порядке», когда мы оба знаем, что это не так. Минджон молчит. Её ресницы дрожат — Джимин видит, потому что теперь смотрит не на профиль, а прямо в лицо. — Но это не та злость, из-за которой я ухожу, — продолжает Джимин. — Это злость, из-за которой я остаюсь. Потому что если бы я не злилась, мне было бы всё равно. — А тебе не всё равно? — Мне никогда не всё равно. Минджон закрывает глаза. Джимин думает — сейчас, сейчас она заплачет, сейчас слёзы потекут по вискам в волосы, и Джимин придётся их вытирать, и они снова замолчат, и утро станет ещё тяжелее. Но Минджон не плачет. Она просто лежит с закрытыми глазами, и её губы шевелятся, как будто она говорит что-то про себя, без звука. — Что ты говоришь? — шепчет Джимин. — Считаю, — так же шепотом отвечает Минджон. — Вдохи. Твои. Один, два, три. Когда ты злишься, ты дышишь глубже. Не быстрее, а глубже. Как будто набираешь воздух про запас. Джимин не знала этого о себе. Ей хочется спросить, что ещё Минджон заметила, что она сама в себе не видит, но вопрос застревает в горле, потому что ответ может оказаться слишком тяжёлым. — Четыре, пять, шесть, — продолжает Минджон. — Сейчас ты дышишь ровно. Злость прошла. Или ты её спрятала. — Я не прячу. — Все прячут. Я прячу. Ты прячешь. Мы все ходим с карманами, полными того, что не хотим показывать. Просто у кого-то карманы больше. Джимин протягивает руку и находит ладонь Минджон. Сплетает пальцы. Чувствует, как Минджон сжимает в ответ — не сразу, через несколько секунд, как будто ей нужно время, чтобы принять решение: позволить или нет. — У тебя карманы дырявые, — говорит Джимин. — Ты всё теряешь по дороге. Хорошее, плохое — всё вываливается. Поэтому ты трёшь запястье. Пытаешься заткнуть дыру. — А у тебя? — У меня карманы зашиты. Слишком крепко. Я ничего не теряю, но и достать ничего не могу. Минджон открывает глаза. Поворачивается на бок, лицом к Джимин. Теперь они смотрят друг на друга — расстояние между их носами не больше ладони. — Тогда, — говорит Минджон медленно, как будто пробует каждое слово на вкус, прежде чем выпустить, — нам нужно поменяться карманами. Ты будешь терять моё, а я — твоё. И у каждого будет ровно столько, сколько можно унести. — Это не работает так, — Джимин пытается улыбнуться, но уголки губ не слушаются. — А как это работает? — Я не знаю. Я уже три года пытаюсь понять, и до сих пор не знаю. Три года. Джимин произносит это вслух впервые — не «давно», не «столько времени», а именно «три года». Три зимы, когда Минджон мёрзла даже под двумя одеялами. Три весны, когда Джимин училась отличать молчание «я устала» от молчания «уходи». Три лета, когда они ели мороженое на скамейке в парке, и Минджон откусывала первая, и это было единственное, в чём она не сомневалась. Три осени, когда листья прилипали к мокрому асфальту, и они шли домой под одним зонтом, и Джимин держала зонт так, чтобы Минджон не промокла, даже если сама вымокнет до нитки. Три года, а кажется, что прошла целая жизнь. И кажется, что только вчера они встретились в книжном у высокой полки. — Три года, — повторяет Минджон. Голос у неё ровный, но Джимин слышит под этим ровным слоем рябь — как под тонким льдом, который уже треснул, но ещё держится. — А я помню каждый день. Каждый. Даже тот, где мы ничего не делали. Лежали на диване и смотрели в потолок. У тебя на футболке была дырка на плече, и я всё время смотрела на эту дырку, потому что не могла смотреть тебе в глаза. Боялась, что ты увидишь. — Что? — Что я не знаю, зачем я здесь. С тобой. Что я просто взяла и осталась, потому что ты не выгнала. А если бы выгнала — я бы ушла. И не вернулась бы. И это было бы правильно. Джимин резко садится. Одеяло сползает, и холодный утренний воздух врывается под футболку, но она не замечает холода. Она смотрит на Минджон — та осталась лежать, и её лицо теперь снизу вверх кажется чужим, неправильным, как отражение в кривом зеркале. — Ты правда думаешь, что я тебя выгоню? — голос Джимин звучит жёстче, чем она хотела. — Я думаю, что однажды ты устанешь. Устанешь быть пластырем. Устанешь ждать, пока я вылезу из своей головы. Устанешь от того, что я не могу быть нормальной — той, с которой можно ходить в кино без подготовки за два дня, той, которая не срывает встречи из-за того, что в метро слишком много людей. Ты устанешь, и это будет правильно. Потому что ты заслуживаешь кого-то, с кем легко. Джимин молчит. Потому что в словах Минджон есть правда — та самая, которую она прячет в дырявых карманах. Да, она устаёт. Да, иногда ей хочется, чтобы Минджон проснулась утром и сказала: «Пойдём позавтракаем в то новое место», и они просто пошли бы, без плана Б, без запасного выхода, без мысленного просчитывания всех возможных катастроф. Да, иногда она ловит себя на том, что сравнивает — свою жизнь с жизнью подруг, которые встречаются с «лёгкими» людьми, и на секунду ей становится завидно. Но это только на секунду. Потом она смотрит на Минджон — на то, как та заправляет волосы за ухо, как морщит нос, когда слишком яркий свет, как молчит в трубку с мамой, а потом кладёт телефон и долго смотрит в одну точку, — и зависть исчезает. Потому что «лёгкость» — это не про них. И никогда не было. — Я не хочу лёгкого, — говорит Джимин. Голос теперь тихий, почти беззвучный. — Я хочу тебя. Со всем твоим весом. Со всеми твоими «не могу». Со всеми ночами, когда ты трёшь запястье, а я держу тебя за руку, потому что больше ничего не могу сделать. Минджон садится следом. Теперь они сидят лицом друг к другу, колени почти касаются. У Минджон растрёпанные волосы, и Джимин видит седой волосок на виске — первый, который появился в прошлом году, и Минджон хотела его вырвать, а Джимин сказала: «Не трогай, он красивый». — Ты ничего не должна делать, — говорит Минджон. — Ты уже делаешь. Ты просто... здесь. И этого достаточно. Даже когда мне кажется, что недостаточно — это не про тебя. Это про то, что внутри меня слишком много места, и я не знаю, чем его заполнить. — Заполни мной. — Ты не поместишься. Ты слишком большая для такого маленького пространства. — Тогда расширь пространство. — Я пытаюсь. Каждый день. Каждую ночь. Но стены какие-то... резиновые. Я нажимаю, они растягиваются, а потом сжимаются обратно. Как будто я никогда не выберусь. Джимин берёт лицо Минджон в ладони. Большие пальцы — на скулах, остальные — на затылке. Она чувствует под пальцами кости — слишком отчётливо, Минджон похудела за последние месяцы, хотя ест нормально, просто вес уходит куда-то, как вода сквозь песок. — Ты не должна выбираться, — говорит Джимин, глядя прямо в глаза Минджон. Они серые сегодня, не карие, как обычно — это игра света, утреннего, бледного, безжалостного. — Ты должна научиться жить внутри. Сделать это место обитаемым. Поставить мебель. Повесить шторы. — А ты поможешь? — Я уже помогаю. Я принесла пластыри, помнишь? Для начала. Минджон смеётся. Настоящим смехом — тем самым, из живота, который Джимин хранит в отдельной ячейке. Смех вырывается неожиданно, громко, и от этого звука что-то внутри Джимин переворачивается, как лодка на волне. — Пластыри — это не мебель, — говорит Минджон сквозь смех. — А что ты понимаешь в дизайне интерьеров? — улыбается Джимин. — Может, пластыри — это новый тренд. Минимализм. Бежевый цвет. Всё, что нужно для счастья. Минджон перестаёт смеяться, но улыбка остаётся — та самая, краешком губ, которая не доходит до середины щеки, но хотя бы пытается. — Ты странная, — говорит она. — Я знаю. — Я люблю тебя за это. Джимин замирает. Минджон редко говорит эти слова. Не потому, что не чувствует — потому, что каждое «люблю» для неё как монета, которую нужно достать из самого глубокого кармана, и монет этих ограниченное количество. Их нельзя тратить на каждый день. Их нужно беречь для тех моментов, когда без них никак. Сейчас, видимо, такой момент. — Я тоже тебя люблю, — отвечает Джимин, и чувствует, как горло сжимается. — Даже когда ты не ешь мой суп. Даже когда ты включаешь свет в три ночи. Даже когда ты говоришь, что тебе всё равно, хотя на самом деле не всё равно. Даже когда ты трёшь запястье, и я не могу это остановить. — А ты пыталась? — Нет. Я же сказала — я не хочу тебя останавливать. Я хочу быть рядом. Минджон наклоняется вперёд и утыкается лбом в плечо Джимин. Не обнимает — просто прислоняется, как кошка, которая хочет греться, но не готова просить. Джимин обнимает её сама. Кладёт подбородок на макушку, чувствует запах шампуня — кокос, Минджон уже три года пользуется одним и тем же, потому что боится пробовать новое, даже в мелочах. За окном уже совсем светло. Джимин слышит, как за стеной сосед включает кофемашину, как где-то на улице лает собака, как мир просыпается и начинает своё обычное движение. А они всё сидят на кровати, обнявшись, и время для них всё ещё не течёт — стоит на месте, как вода в пруду, который забыли открыть. — Джимин, — голос Минджон приглушён тканью футболки. — Мм? — Пластырь. Тот, который ты положила на подушку. Он всё ещё там? Джимин тянет руку, не размыкая объятий, и нащупывает подушку. Пластырь на месте — бежевый квадратик, почти незаметный на серой наволочке. — Здесь, — говорит она. — Наклей его. Не сейчас. Потом. Когда я снова начну тереть. Не дожидаясь, пока я попрошу. Просто наклей. — А если ты скажешь «не надо»? — Скажу. Но ты всё равно наклей. Джимин кивает, хотя Минджон не видит — её лицо всё ещё спрятано в плече. Но она чувствует кивок по тому, как напряглись мышцы шеи Джимин, и этого достаточно. Солнце поднимается выше. Луч пробивается между шторами и падает на край кровати — туда, где лежит бежевый пластырь, дожидаясь своего часа. Он может прождать день, неделю, месяц. Пластыри терпеливые. Они умеют ждать. Как и Джимин.