без тебя всё чёрно-белое

Тэхён нервно поправляет и без того идеально разглаженный ворот парадной формы, проходясь ладонями по плотной ткани уже, кажется, в сотый раз, словно пытаясь этим механическим действием привести в порядок не форму, а самого себя, потому что внутри всё предательски дрожит и никак не желает успокаиваться. Покусанные губы ноют, выдавая напряжение, а взгляд, случайно брошенный в зеркало, заставляет омегу едва заметно нахмуриться, потому что отражение напротив выглядит совсем не так, как должно было бы выглядеть у человека, который через считанные минуты станет офицером. На него смотрят растерянные, слишком открытые глаза, в которых сейчас слишком много тревоги и почти детской неуверенности, и от этого становится не по себе, потому что это ощущение выбивается из всего, к чему он привык за эти годы. Лицо кажется бледным, почти выцветшим, и это только сильнее подчёркивает общее состояние, в котором слишком много напряжения и слишком мало контроля. Он на секунду задерживает взгляд на собственном отражении, будто надеется, что если посмотреть чуть дольше, всё встанет на свои места, но этого не происходит, и Тэхён отворачивается, тихо выдыхая, потому что времени на это нет, да и смысла, если честно, тоже. Выпуск, окончание контракта, распределение — всё это ещё совсем недавно казалось чем-то далёким, почти абстрактным, а сейчас наваливается разом, тяжело и неотвратимо, оставляя ощущение, будто его буквально выталкивают в новую жизнь, к которой он вроде бы готовился, но до конца так и не привык. Внизу, у его ног, возится Джунхи, не желая оставлять папу одного, словно на каком-то своём уровне чувствуя это странное напряжение, которое заполняет комнату и будто бы даже воздух делает тяжелее. Малыш упрямо поднимается на ножки, цепляясь за штанину формы, и, покачнувшись, делает пару неуверенных шагов в сторону кровати, где лежит яркая игрушка, сразу перетягивая на себя всё его внимание. Тэхён замечает это движение, и напряжение в груди на секунду ослабевает, позволяя губам тронуться мягкой, почти незаметной улыбкой. Он поворачивается следом, подходит ближе и садится на край постели, подхватывая игрушку и протягивая её сыну, который тут же обхватывает её маленькими ладошками, сжимает так, будто боится, что отберут, и сразу же тянет в рот, совершенно довольный происходящим. Омега не останавливает его, лишь наблюдает, позволяя себе на короткое мгновение зацепиться за эту простую, понятную картину, в которой нет ни тревоги, ни лишних мыслей, только тепло и тихая, почти домашняя спокойная суета. Но этого оказывается недостаточно, вуки начинают дрожать сильнее, и Тэхён, будто только сейчас это осознав, опускает на них взгляд, задерживая его чуть дольше, чем нужно, словно пытаясь этим остановить неприятную дрожь, но она не исчезает, только усиливается, расползаясь по телу вместе с нарастающим напряжением. Он медленно зажмуривается, стараясь выровнять дыхание, но вместо этого чувствует, как в висках начинает давить всё сильнее, а внутри что-то сжимается, болезненно и резко, будто пытаясь предупредить о чём-то важном, только вот понять это предупреждение не получается. Резкий звук будильника, поставленного ещё неделю назад, чтобы уж точно не забыть, разрывает тишину слишком внезапно, заставляя вздрогнуть и резко вынырнуть из этого состояния, напоминая о том, что времени почти не осталось, и это ощущение только усиливает напряжение, не давая ни секунды на слабость. Но тело всё равно не двигается, и по коже пробегают мурашки, странные, не такие, как обычно, будто чьи-то невидимые пальцы на мгновение касаются рук, оставляя после себя тонкий, едва ощутимый след. Тэхён замирает, не открывая глаз, и в следующую секунду в нос ударяет запах — тёплый, густой, слишком отчётливый, чтобы его можно было списать на воображение. Слабый, почти неуловимый, но при этом до невозможности реальный привкус карамельного ликёра окутывает, будто кто-то стоит совсем рядом, хотя в комнате никого нет, кроме сидящего на полу Джунхи и самого омеги. Тэхён делает более глубокий вдох, сам того не замечая, словно пытаясь удержать этот запах внутри, не дать ему исчезнуть, потому что вместе с ним приходит странное, непривычное тепло, от которого на секунду становится легче, спокойнее, будто всё, что до этого давило, отступает куда-то на второй план. Хочется вдохнуть ещё раз, сильнее, глубже, задержать это ощущение в себе подольше, позволить ему заполнить всё внутри, но… — Тэхён? — голос матери, раздавшийся от двери, звучит слишком резко, слишком внезапно, и этого оказывается достаточно, чтобы всё исчезло так же быстро, как появилось. Омега вздрагивает, открывая глаза, и воздух сам вырывается из лёгких, унося с собой остатки запаха, оставляя после себя только лёгкую пустоту и странное ощущение, будто у него только что отобрали что-то важное, но он даже не успел понять, что именно. — Да, мам, уже иду, — вздыхает Тэхён, всё ещё не желая расставаться с той крошечной, почти ускользающей теплотой, что осталась внутри после странного ощущения, но прекрасно понимая, что цепляться за неё сейчас — роскошь, на которую у него просто нет времени, и потому он поднимается с кровати, машинально одёргивая китель и подхватывая на руки недовольно бултыхающего ножками Джунхи, который явно не оценил столь резкого завершения своей важной игры. Малыш тут же начинает что-то возмущённо лепетать на своём детском, с упрямством глядя на папу, словно пытаясь донести, насколько тот сейчас неправ, но стоит Тэхёну лишь мягко улыбнуться и чуть сильнее прижать его к себе, как тот, всё ещё недовольно надувая губы, сдаётся, обнимая его за шею и утыкаясь щекой в плечо, будто решает, что обижаться — дело важное, но папа-то всё-таки важнее. — Ну-ну, не злись, солнышко, — тихо воркует омега, подхватывая со стула сумку и не забывая взять кофточку для сына, потому что привычка продумывать всё наперёд давно стала чем-то естественным, почти автоматическим, даже в такие моменты, когда мысли заняты совсем другим. В коридоре их уже ждёт мама, и стоит ей только поднять взгляд на сына, как её лицо тут же меняется, наполняясь тревогой, которая, кажется, и не исчезала вовсе, просто пряталась где-то глубже, ожидая удобного момента. Она подходит ближе, почти не раздумывая, забирает Джунхи на руки, позволяя Тэхёну спокойно обуться, но при этом не отводит взгляда, внимательно всматриваясь в его лицо, будто пытаясь прочитать там что-то важное. — Ты весь белый… Не упадёшь в обморок? — тихо спрашивает она, касаясь ладонью его лба, и в этом жесте столько привычной заботы, что на секунду становится даже неловко, словно он снова маленький и нуждается в постоянной проверке. Тэхён лишь отрицательно качает головой, сосредоточенно завязывая шнурки, будто это сейчас единственное, что удерживает его в равновесии, а затем выпрямляется, снова одёргивая китель, который начинает ощущаться слишком плотным, слишком ощутимым на теле, словно давит чуть сильнее, чем должен. Дверь открывается почти сразу, и в квартиру заходит отец. Полковник выглядит ровно так, как и должен выглядеть человек на своей должности — собранный, строгий, с прямой спиной и тяжёлым, холодным взглядом, который сначала скользит по Тэхёну и его матери, будто автоматически оценивая обстановку, а затем останавливается на Джунхи, и в этот момент в нём что-то едва заметно меняется. Взгляд смягчается, почти незаметно, но этого достаточно, чтобы разрушить весь тот образ, который он держит перед остальными, потому что малыш, заметив дедушку, радостно улыбается во все свои восемь зубов и один прорезающийся и тут же тянет к нему ручки, совершенно не сомневаясь, что его обязательно возьмут. — Ну здравствуй, боец, — тихо усмехается альфа, забирая внука на руки и прижимая к себе так бережно, что становится даже странно, как эти же руки могут быть жёсткими и беспощадными на службе. Джунхи сразу находит себе занятие, цепляясь за пуговицы на его форме и довольно лепеча что-то своё, а Тэхён, наблюдая за этим, сам того не замечая, выдыхает чуть свободнее, словно часть напряжения просто уходит сама собой, растворяясь в этой простой, тёплой картине. Отец переводит взгляд на него, задерживается на секунду, а затем, не удержавшись, щёлкает сына по носу, вызывая у того лёгкую, почти детскую улыбку, которая появляется сама собой, без всякого усилия. — Чего белый такой, как мука? — уже без прежней строгости спрашивает он, одновременно перехватывая из рук Тэхёна сумку, явно не оставляя ему шансов возразить или попытаться вернуть её обратно. — Да переживаю просто… Выпуск всё-таки, — признаётся омега, не пытаясь скрыть очевидного, и, дождавшись, пока родители выйдут из квартиры, сам делает шаг следом, запирая дверь и на секунду задерживаясь, будто оставляя за ней всё лишнее. — Ой, ну подумаешь, — отмахивается полковник, спускаясь по лестнице с внуком на руках, — зато скоро тебя распределят на заставу, будешь работать спокойно. Ты вообще тревогу отбрось, она тебе сейчас ни к чему. Выпускной пройдёт как надо: станцуете свой офицерский вальс, а вечером поедете отдыхать. Он говорит это так уверенно, будто у Тэхёна и правда нет ни единой причины сомневаться, и в его голосе столько спокойствия, что за него невольно хочется зацепиться, как за что-то устойчивое и надёжное. — Ага… Чтобы меня уронили, как и тебя? — чуть хитро улыбается Тэхён, позволяя себе немного расслабиться, вспоминая ту самую историю, которая в семье давно стала чем-то вроде негласной легенды. И ведь он не врёт. Та самая кассета долгое время хранилась так, будто была чем-то совершенно секретным, но, как это обычно бывает, оказалась не в тех руках, и в один из вечеров, когда Тэхён в очередной раз слишком сильно накрутил себя, мама достала её, решив отвлечь сына хоть чем-то простым и понятным. На плёнке молодой офицер, ещё совсем не такой, каким он стал сейчас, смеётся вместе с товарищами, пока его поднимают на руки сразу несколько человек, раскачивают, явно не рассчитав силы, и в какой-то момент просто не успевают поймать. Тело с глухим звуком падает на землю, сопровождаемое таким отборным набором ругани, что даже спустя годы это вызывает смех, а запись почти сразу обрывается, будто кто-то решил, что на этом лучше остановиться и не позориться дальше. Но и этого оказалось достаточно. Тэхён тогда смеялся долго, искренне, почти забыв о своих переживаниях, и сейчас, вспоминая это, чувствует, как напряжение внутри наконец немного отпускает, позволяя сделать вдох чуть свободнее, чем раньше, словно мир на мгновение становится легче. До КПП они доходят довольно быстро, потому что территория академии, несмотря на свою масштабность, уже давно стала для них чем-то привычным и почти родным, где каждый поворот знаком до мелочей, а путь выучен на уровне мышечной памяти, и потому время будто само подстраивается под их шаги, не замедляясь и не ускоряясь, а просто позволяя этому дню наконец начаться. У самого контрольно-пропускного пункта их уже встречают заступившие в наряд курсанты первых курсов, ещё по-юношески напряжённые, со слишком прямыми спинами и старательно выученными движениями, а чуть дальше стоят преподаватели и офицеры, собравшиеся в ожидании выпускников, чтобы провести их по последнему маршруту по территории академии и затем распределить родителей по местам, откуда те будут наблюдать церемонию. Шум здесь другой — более собранный, плотный, наполненный ожиданием, и в этом шуме легко потеряться, особенно когда вокруг слишком много людей, формы, голосов и знакомых лиц, которые одновременно и успокаивают, и сбивают с толку. Тэхён не сразу замечает, как теряет из виду родителей и Джунхи, и это происходит настолько естественно, что он даже не успевает насторожиться, просто делая шаг в сторону вместе с потоком курсантов, пока его внезапно не хватают за запястье и резко не уводят в сторону от основной толпы. Он успевает только удивлённо вдохнуть, прежде чем перед глазами мелькает знакомая светлая макушка, и напряжение тут же отпускает, потому что рядом оказывается Чимин, выглядящий на удивление воодушевлённым, будто этот день для него не конец, а какое-то начало чего-то нового и очень правильного. — Куда ты меня так тащишь? — с лёгкой улыбкой спрашивает Тэхён, едва поспевая за быстрым шагом друга и одновременно пытаясь не потеряться в потоке людей, который всё ещё движется вокруг них. — А мы тебя уже все ждём, между прочим, — без особой драмы, но с привычной живостью отвечает Чимин, даже не оборачиваясь полностью, словно уверен, что его и так поймут, — ты бы сказал, я бы за тобой зашёл. Кстати, твой папа приехал? Они как раз проходят внутрь корпуса, где шум становится глуше и плотнее, и где уже чувствуется приближение официальной части, и Чимин тянет его дальше, не давая остановиться или задуматься лишний раз. — Да я даже не опоздал, — фыркает Тэхён, но без раздражения, скорее по привычке, и тут же чуть мягче добавляет, будто переключаясь на что-то более тёплое, — а папа… Да, приехал. Джунхи его так рад видеть, что я думал, он его с рук вообще не слезет. На этих словах он на секунду улыбается чуть шире, вспоминая, как ребёнок буквально вцепился в дедушку с первого же взгляда, и это воспоминание немного разгоняет внутреннее напряжение, которое всё равно остаётся где-то на фоне. — Твой Юнги, кажется, тоже должен был приехать? — добавляет он уже тише, переводя тему, когда они замедляются возле нужного прохода. — Он задержится на пару минут, — спокойно отвечает Чимин, наконец отпуская его руку и на секунду оглядываясь, — сказал, нужно забежать к нашему офицеру поздороваться. Их время выходить на территорию приходит слишком быстро, почти внезапно, как это всегда бывает в такие дни, когда кажется, что ещё есть пара минут передышки, но на деле уже ничего не остаётся, и всё начинает двигаться в одном ритме — быстрее, громче, собраннее. Они только успевают подняться на третий этаж, где находится их аудитория, как их сразу же накрывает плотный, живой шум курсантского гама, в котором смешиваются голоса, смех, короткие выкрики и последние обсуждения перед тем, как каждый из них официально станет лейтенантом и выйдет из стен академии уже в совершенно другой статус. Воздух внутри аудитории будто становится теснее от эмоций, потому что здесь одновременно и радость, и волнение, и странное ощущение завершения чего-то огромного, к чему они шли годами, и теперь это всё должно закончиться буквально в ближайшие минуты. Тэхён с Чимином даже не успевают толком зайти и сесть на свои места, как поток курсантов, словно единый организм, начинает двигаться к выходу, выталкивая их вместе со всеми в коридор, где их тут же подхватывает остальная компания, и всё превращается в живую, шумную волну знакомых лиц и голосов. Они идут вместе, плечом к плечу, переговариваясь на ходу, перебрасываясь короткими фразами и шутками, и в этом хаосе воспоминания всплывают сами собой, одно за другим, будто мозг сам выбирает самое яркое перед тем, как окончательно поставить точку в этом этапе жизни. И среди этих воспоминаний особенно отчётливо всплывает тот самый случай с пробитой берцем дверью, о котором в академии уже давно ходят почти легенды, потому что он слишком хорошо отражает всю суть того, как иногда у них всё выходит из-под контроля, несмотря на дисциплину и порядок. Тогда Тэхён вернулся с практики на границе полностью вымотанным, не спав почти всю ночь из-за коликов у маленького Джунхи, которого тогда ещё нужно было буквально успокаивать на руках, и, несмотря на это, он всё равно пришёл на занятия, потому что пропускать он не мог, как бы тяжело ни было. Его поставили в наряд «секрет», и там, в тишине и относительном покое, он должен был просто следить за порядком, но усталость оказалась сильнее, и он, сам того не заметив, уснул, попросив перед этим сокурсника разбудить его через полчаса, потому что понимал, что иначе просто не выдержит до конца дня. И когда тот действительно попытался его разбудить, всё пошло совершенно не по плану — резкое пробуждение, накопившееся напряжение, недосып и раздражение слились в одно мгновение, и в следующую секунду в сторону двери уже летел тяжёлый берец, брошенный почти на автомате, как реакция, которую никто не успел остановить. Удар оказался настолько точным и неудачно сильным, что дверь с громким треском получила повреждение, и этот момент потом ещё долго обсуждали по всей академии, потому что сложно было поверить, что один уставший курсант мог устроить подобное буквально одним движением, не планируя этого вовсе. Время, отведённое на построение перед выходом, заканчивается почти незаметно, будто кто-то просто щёлкает переключателем внутри самой академии, и шум, который до этого свободно гулял по коридорам, резко становится собранным и направленным, потому что каждый здесь уже понимает — ещё немного, и они перестанут быть курсантами. Первый этаж встречает их плотным, живым гулом, в котором смешиваются голоса, смех, короткие команды и резкие вдохи тех, кто пытается удержать спокойствие, хотя внутри всё равно дрожит ожидание. Аудитория, в которую они заходят, уже не выглядит привычным учебным пространством — она будто сжалась в один общий пульс, где каждый стул, каждая форма, каждый взгляд направлен только на одно: выпуск. — Слишком громко, курсанты, — звучит где-то впереди голос курсового офицера, не злой, но такой, который мгновенно собирает внимание, и шум действительно становится тише, хотя полностью не исчезает, просто уходит в фон, как дыхание перед прыжком. Тэхён даже не успевает толком встать, как рядом оказывается Чимин, быстро и почти привычно цепляясь плечом, будто иначе здесь просто невозможно удержаться, и уже в следующую секунду их подхватывает остальная компания, выныривая из разных рядов, словно их всех тянет в одну точку. — Я же говорил, что ты будешь опаздывать до последнего, — тянет Чимин с какой-то почти радостной усталостью, оглядывая Тэхёна, и в его голосе нет упрёка, только привычная насмешка, за которой всегда пряталось спокойствие. — Я не опоздал, — фыркает Тэхён, поправляя китель и всё ещё пытаясь понять, как его вообще успели вытащить из этого потока людей так быстро, будто у Чимина был заранее составленный маршрут. — Я, между прочим, пришёл вовремя. — Это твой уровень успеха на сегодня, — спокойно добивает Чимин, и где-то рядом кто-то уже не выдерживает и тихо смеётся, потому что напряжение у всех одинаковое, просто проявляется по-разному. Они говорят быстро, почти перебивая друг друга, и в этих обрывках слов вдруг всплывает то, о чём обычно не говорят вслух — весь путь здесь, все пять лет, которые сейчас сжимаются в один день. И среди всего этого кто-то обязательно вспоминает ту самую историю с дверью, с гвоздями и с ещё кучей приключений, которые теперь навсегда останутся в памяти, а в старости будут пересказаны внукам с улыбкой и слезами на глазах. — Я до сих пор не могу поверить, что ты вообще выжил после этого, — хрипло смеётся один из сокурсников, вспоминая, как тогда ночью в корпусе стояла тишина, а потом внезапно раздался глухой удар и треск, будто кто-то решил начать войну прямо в коридоре. И память сама рисует ту сцену, и ведь тогда никто не знал, смеяться или писать объяснительные, но сейчас это уже стало легендо, что поползла на курсы ниже. Смех затихает не сразу, но постепенно уходит в сторону, потому что где-то внизу по дороге уже проходит команда на построение, и этот звук будто отрезает всё лишнее, оставляя только главное. Их выстраивают быстро, почти без лишних слов, потому что сегодня нет смысла растягивать момент. Форму проверяют внимательно, но без привычной строгости, скорее по инерции, чем из желания найти ошибку. Белые воротнички, идеально выглаженные кители, застёгнутые до последней пуговицы, аккуратные причёски — всё это сейчас выглядит не как требование, а как финальный штрих к тому, кем они стали. — Сегодня вы перестаёте быть курсантами, — звучит голос в начале построения, и на секунду становится так тихо, что в этой плотной, натянутой до предела тишине отчётливо слышно, как кто-то рядом тяжело сглатывает, не выдерживая веса этих слов, оседающих где-то внутри. Тэхён стоит ровно, плечи выверены до идеала, подбородок приподнят так, как вбивали годами, но внутри всё равно появляется странное, непривычное ощущение, будто земля под ногами вдруг стала чуть менее устойчивой, чем обычно, словно привычная опора незаметно сместилась, и это почти невозможно уловить, но тело всё равно чувствует, реагирует, напрягаясь сильнее, чем нужно, потому что за эти годы он привык стоять твёрдо даже тогда, когда не хотел, даже тогда, когда внутри всё срывалось и требовало совсем другого. Команда звучит коротко, отрывисто, без права на задержку, и движение начинается сразу, подхватывая всех одновременно, выстраивая в знакомую цепочку — сначала по отделениям, затем по курсам, и каждый шаг отдаётся слишком чётко, слишком выверенно, будто сама академия заставляет их запомнить этот ритм, впитать его в себя до последнего, чтобы он остался где-то глубоко, даже когда всё закончится, а за окнами уже собираются люди — родители, приглашённые, офицеры, преподаватели, чужие лица, напряжённые, внимательные, ищущие, и среди них обязательно есть те, кто пришёл именно за ним, кто будет ловить каждое движение, каждую секунду. Но задержаться на этом не получается, потому что поток курса движется слишком ровно, слишком организованно, не давая ни секунды на лишнее, и когда они выходят на плац, воздух меняется сразу — становится шире, холоднее, будто пронизывает насквозь, и одновременно плотнее от количества людей, голосов, ожидания, и Тэхён только успевает скользнуть взглядом по трибунам, пытаясь выхватить знакомые силуэты, но его почти сразу уносит этим движением, выбивая из ритма на долю секунды, отрывая от общей линии, и он успевает лишь вдохнуть глубже, чем нужно, прежде чем чья-то рука резко цепляет его за локоть, крепко, уверенно, без лишней осторожности, возвращая обратно. — Ты чего отстаёшь, офицер будущий? — быстро бросает Чимин, даже не сбавляя шага, и тянет его за собой, не давая окончательно выпасть из строя, и этого короткого, почти будничного вмешательства оказывается достаточно, чтобы реальность снова встала на место, чтобы дыхание выровнялось, а тело вернуло контроль. Вокруг слишком много шума, слишком много движения, большая площадь заполнена незнакомыми лицами — чиновники, командиры, военные из тех подразделений, куда их совсем скоро направят, взгляды цепляются, скользят, оценивают, и их строят быстро, почти резко, не давая ни времени, ни возможности собраться с мыслями, команды следуют одна за другой, чёткие, безапелляционные, белые перчатки надеваются на ходу, пальцы у кого-то едва заметно подрагивают, но никто не позволит этому вырваться наружу, потому что сейчас нельзя выглядеть слабым, нельзя дать даже малейшую трещину. По рядам проходит офицер, взгляд у него цепкий, привычно выискивающий ошибки, и когда он останавливается на секунду, окидывая их новым взглядом, уже не курсантским, а оценивающим офицеров, кивок получается коротким, но в нём читается одобрение, от которого внутри что-то сжимается ещё сильнее, а когда он выходит вперёд строя, гордо вздёрнув подбородок, это движение передаётся дальше, будто по цепочке, выпрямляя спины, заставляя ещё сильнее сжать челюсти и выровнять дыхание через усилие. — Рота, СМИРНО! — команда звучит резко, глухо ударяя где-то внутри, заставляя вздрогнуть глубже, чем это видно снаружи, и когда начинает играть оркестр, всё происходит почти автоматически, как будто тело само знает, что делать, не оставляя места сомнениям. Ноги двигаются вперёд синхронно, точно, без малейшего сбоя, унося их — уже бывших курсантов — в новую, ещё незнакомую жизнь, и шаги гулко отбиваются о плац, выверенные до идеала, вычищенные до такой степени, что в этом движении почти не остаётся ничего человеческого, только ритм, только слаженность, только единый организм, в котором каждый — часть, и в котором нет права на ошибку. Они останавливаются, дойдя до основной площади академии, быстро выстраиваясь в ровный строй, и вокруг сразу становится слишком много всего — камеры, люди, движение, плотное кольцо из родственников, офицеров, приглашённых, что окружают их со всех сторон, желая посмотреть на новоиспечённых офицеров, которые стоят с выверенной до идеала осанкой, уверенно подняв головы, не позволяя себе ни малейшего отклонения, и Тэхён, скользя взглядом по этому множеству лиц, в какой-то момент всё же находит своих — сначала цепляется за знакомую фигуру отца, затем за мать, и почти сразу замечает Джунхи у деда на руках, и в этот момент уголки губ едва заметно тянутся вверх, складываясь в тихую, искреннюю улыбку, почти детскую, такую же, как в те редкие моменты, когда на утренниках удавалось выхватить взгляд родителей из толпы и убедиться, что они здесь, смотрят, видят. Оркестр, выждав нужную паузу, начинает играть гимн, и этот звук будто разрезает пространство, мгновенно заставляя стихнуть всё остальное, глуша разговоры, движения, оставляя только чёткий, тяжёлый ритм, под который замирают все, вытягиваясь ещё сильнее, вслушиваясь в знакомые слова каждый по-своему, и Тэхён тоже замирает, чувствуя, как дыхание становится глубже, медленнее, как внутри что-то сжимается и одновременно расправляется, пока последние ноты не затихают, растворяясь в воздухе. И почти сразу после этого вперёд выходит начальник академии, беря микрофон, и его голос, усиленный колонками, разносится по всей площади, уверенный, спокойный, сдержанно тёплый, заставляющий невольно сосредоточиться на каждом слове. — Сегодня вы становитесь офицерами. Ваш дальнейший путь больше не будет зависеть от нас, но будет зависеть от вас, и именно поэтому все эти годы мы ставили вас в разные условия, проверяли, ломали, учили, чтобы на службе каждый из вас знал, как действовать в любой ситуации. Вы — гордость нашей страны и её будущее. На вас лежит ответственность за безопасность государственной границы. Будьте достойны своего звания. Он на мгновение задерживает взгляд на строе, будто пытаясь охватить каждого, затем передаёт микрофон офицеру, отвечающему за проведение церемонии, и направляется к небольшому столу, установленному в нескольких метрах, на котором аккуратно разложены дипломы — одинаковые по форме, строгие, тяжёлые даже на вид, но от этого не менее значимые. Когда начинают звучать фамилии, всё снова приходит в движение, выстроенное до автоматизма — один за другим курсанты выходят из строя, чётким строевым шагом подходят к начальнику, останавливаются, отдают честь, принимают документ, короткое рукопожатие, сдержанное «поздравляю», и возвращаются обратно, занимая своё место, и этот ритм повторяется снова и снова, пока очередь постепенно не доходит до него. Когда звучит его имя, Тэхён делает шаг вперёд, и, двигаясь к столу, всё же не удерживается, на секунду выхватывая взглядом отца, у которого в глазах читается та самая сдержанная, почти жёсткая гордость, к которой он привык с детства, и Джунхи, который, сидя у него на руках, не скрывает восторга, тянет к нему маленькие руки, что-то лепеча на своём, и от этого внутри что-то болезненно тёплое сжимается, но шаг не сбивается, остаётся таким же чётким, выверенным. Он останавливается, отдаёт честь, и когда ему вручают диплом, голос звучит ровно: — Поздравляю с окончанием обучения и получением диплома с отличием, лейтенант Ким. Рукопожатие крепкое, короткое, и уже в следующую секунду он разворачивается, возвращаясь в строй, удерживая всё внутри, не позволяя эмоциям выйти наружу, как учили. Проходит время — растянутое, но при этом удивительно быстрое, — пока каждый не получает свой диплом, и когда последний из них возвращается на место, командир ещё раз окидывает строй взглядом, и в его голосе впервые появляется чуть больше тепла: — Поздравляю с окончанием обучения. И этого оказывается достаточно: в следующую секунду в воздух взмывают фуражки, почти одновременно, с глухим звуком разрезая пространство, и этот короткий всплеск, не по уставу, но такой ожидаемый, такой необходимый, на мгновение ломает выстроенную строгость, позволяя эмоциям вырваться наружу — слышны голоса, щелчки камер, вспышки, чьи-то сдержанные, но уже не скрываемые улыбки, и Тэхён тоже подбрасывает свою фуражку, позволяя себе эту секунду, эту короткую слабость. Но длится это недолго, ведь команды звучат снова, возвращая всех обратно в строй, и, поймав фуражки, они быстро приходят в себя, выстраиваясь так же чётко, как и до этого, словно ничего не произошло, и когда раздаётся: — К торжественному маршу — шагом марш! Движение начинается сразу, без задержек, и, выстроившись, они следуют за командиром, который возглавляет колонну, ведя их вперёд, по центральной улице, перекрытой для этого торжественного прохода, где уже собираются люди, останавливаются, смотрят, снимают на телефоны, улыбаются, кто-то даже выкрикивает пожелания лёгкой службы, и этот шум, уже другой, живой, человеческий, накатывает волной, но не сбивает ритм, только добавляет к нему что-то новое, непривычное, но важное. Тэхён шагает ровно, удерживая спину прямой и подбородок чуть приподнятым, как учили, и с трудом подавляет улыбку, когда где-то сбоку мальчишки останавливаются прямо у дороги, машут руками и что-то выкрикивают им вслед, искренне, восторженно, будто перед ними проходят не просто выпускники, а уже настоящие герои. На секунду в голове вспыхивает образ — маленький Джунхи, который когда-нибудь точно так же будет стоять у дороги, тянуться вперёд и махать кому-то в форме, не до конца понимая, но чувствуя важность момента, и от этой мысли в груди становится странно тепло, но выученная дисциплина не позволяет даже на мгновение сбиться с ритма. Ноги двигаются чётко, выверенно, словно сами знают, куда и как ставить шаг, руки прижаты к телу, дыхание ровное, и весь строй звучит единым, глухим эхом шагов по асфальту, который отзывается под берцами гулко и тяжело. Центральная дорога перекрыта, машины стоят по обочинам, люди останавливаются, снимают, смотрят, и это ощущается кожей — внимание, направленное на них, плотное, ощутимое, почти давящее, но при этом дающее странное чувство значимости. Марш доводит их до центра, где уже выстроены автобусы, и рядом с ними стоят офицеры, контролируя движение, и когда раздаётся громкая, чёткая команда: « Рота, вольно!», напряжение спадает почти мгновенно, плечи чуть опускаются, шаг перестаёт быть строевым, и строй распадается на живых людей, которые наконец могут повернуться друг к другу, заговорить, выдохнуть. Тэхён быстро находит взглядом Чимина и остальных, и почти сразу оказывается втянут в их круг — шумный, живой, такой знакомый, что на секунду становится легче, словно ничего и не изменилось. Его почти без предупреждения подхватывают под руки, утягивают к автобусу, перебрасываются фразами, смеются, и под это лёгкое, привычное недовольное бурчание со стороны преподавателей его буквально впихивают внутрь, занимая места, пока поток людей не заполнил весь салон. В автобусе душно, почти тяжело дышать — июньская жара уже набрала силу, и нагретый за день металл только усиливает это ощущение, но они почти не обращают на это внимания. Кто-то открывает окна, и тёплый ветер тут же врывается внутрь, разгоняя воздух, треплет волосы, гуляет по салону, смешиваясь с голосами, смехом и редкими жалобами на неработающий кондиционер, который только гудит, но толку от него почти нет. Едут недолго, и дорога проходит почти незаметно, потому что внутри слишком шумно и живо, и уже через какие-то десять-двадцать минут автобус останавливается, и их встречают родители, друзья, знакомые, те, кто ждал именно этого момента. Голоса сливаются, кто-то зовёт по имени, кто-то машет, кто-то уже тянется обнять, но их довольно быстро направляют дальше, не давая толком задержаться. Сначала — в отель, который сняли специально для этого вечера, чтобы дать возможность переодеться, прийти в себя, хотя бы немного перевести дыхание перед тем, что будет дальше. Всё происходит быстро, почти сумбурно, но в этом есть своя логика — их ведут, направляют, распределяют, и вскоре они уже не в форме. И когда они возвращаются в зал, слышится восторженный лепет толпы, а музыка льётся мягко, но уверенно, отражаясь от стен. Кто-то в строгих костюмах, кто-то в платьях, но все выглядят иначе, не так, как на плацу, и это ощущается сразу. Их внимание притягивается к центру, и, словно по негласному сигналу, они начинают выстраиваться по парам, готовясь к тому самому моменту, который должен стать завершением этого долгого пути. Их движения плавные, выверенные до автоматизма за время бесконечных тренировок, но при этом в них всё равно остаётся что-то живое, неидеальное, настоящее, и именно это делает происходящее таким цепляющим. Где-то сбоку слышится смех — чьи-то туфли предательски скользят по гладкому полу, и партнёр успевает вовремя подхватить, не давая упасть, а с другой стороны кто-то на долю секунды теряется, забывает движение и тут же догоняет, сбиваясь и снова находя ритм, и всё это не рушит танец, а наоборот делает его ещё более настоящим, наполненным жизнью, а не только выученной правильностью. Этот момент свободы, вырванный у строгой системы, кажется почти нереальным, будто его не должно было быть, но он есть — яркий, тёплый, запоминающийся до мелочей, до каждого поворота головы и каждого касания. Тэхён движется рядом с Хосоком, и оба улыбаются, легко, почти беззаботно, перекидываясь короткими фразами прямо во время танца, напоминая друг другу про движения, как делали это на репетициях, где это стало их маленькой привычкой и от этого становится только спокойнее. И когда музыка вдруг меняется, ускоряясь, переходя в более живой ритм, они расплетаются, позволяя себе раствориться в этом моменте полностью, без остатка. Всё происходит быстро, но при этом удивительно чётко — выстроенный до этого квадрат мягко перетекает в круг, шаги ложатся один за другим, правая нога уводит в сторону, корпус поворачивается, и Тэхён, перехватывая руку другого альфы, что выходит ему навстречу, не сдерживает улыбки, почти смеётся, потому что вокруг — такие же лица, такие же горящие глаза, в которых нет ни усталости, ни напряжения, только чистая, искренняя радость. Кто-то не успевает докрутиться, кто-то чуть запаздывает с шагом, у кого-то снова скользят туфли, но никто уже не обращает на это внимания, потому что главное — не идеальность, а сам этот момент, который уже никогда не повторится. И когда музыка обрывается, оставляя после себя лёгкое эхо в зале, на секунду повисает тишина, будто никто не хочет первым её нарушить, а потом всё взрывается громкими аплодисментами, и этот звук накрывает с головой, смешиваясь с голосами, смехом и чьими-то выкриками. Сверху, с балконов, начинают сыпаться шарики — кому-то прямо на голову, кому-то под ноги, кто-то смеётся, кто-то машинально ловит их руками, поднимая взгляд вверх, и тогда они видят — там стоят родители, близкие, друзья, те, ради кого всё это было не меньше, чем для них самих. Строй распадается окончательно, исчезает последняя грань между «официальным» и «личным», и они разбегаются по залам, разделяясь по курсам, по компаниям, по своим людям, туда, где их уже ждут, где можно наконец перестать держать лицо и просто быть — сыном, другом, кем угодно, но не только офицером. Вечер проходит захватывающе весело, словно кто-то специально смешал в одном месте всё — громкий смех, старые воспоминания, разговоры о будущем и те самые редкие моменты тишины, в которых вдруг проскальзывает понимание, что это всё заканчивается, и от этого становится щемяще внутри. Они вспоминают, как списывали на контрольных, как на сампо подставляли плечо друг другу, как ходили в наряды за друзей, прикрывая и вытягивая, и каждый такой момент сейчас звучит громче, значимее, чем тогда, потому что больше этого не будет — не в таком виде, не с теми же людьми. Кто-то уже смеётся слишком громко, кто-то наоборот становится тише, пряча глаза, потому что эмоции подступают неожиданно, и в этом шуме, в этой живой, тёплой суете проходит время так быстро, что никто даже не замечает, как стрелки часов подбираются к ночи. Когда на часах почти десять, Тэхён уже откровенно клюёт носом, устроившись у Чимина на плече, расслабленный, чуть разморённый алкоголем и усталостью, которая наконец даёт о себе знать после всего дня. Тот что-то активно обсуждает с Джином, жестикулирует, смеётся, пока другие танцуют, а Ким только лениво улыбается, не особо вникая в разговор, позволяя себе просто плыть по этому состоянию. И когда к ним сзади подходит Юнги, не говоря лишнего, цепляет Чимина за руку и утягивает своего омегу на танцпол, тот даже не сопротивляется, только успевает бросить быстрый взгляд в сторону Тэхёна, и тот в ответ лишь улыбается, наблюдая за ними. На секунду в этом взгляде столько тепла, что он сам этого не замечает, а потом, не долго думая, достаёт телефон и включает камеру, решив оставить хотя бы маленький кусочек этого вечера у себя — чтобы потом можно было вернуться, пересмотреть, вспомнить. Музыка меняется, становится громче, быстрее, и долго ему сидеть не дают, почти сразу вытаскивая в общий поток, не спрашивая, хочет он или нет, и он даже не пытается сопротивляться, позволяя унести себя обратно в этот шумный, живой круг. Двигается он уже совсем несобранно, немного пьяно, сбиваясь с ритма, смеясь над самим собой и над теми, кто рядом, и это ощущение лёгкости накрывает с головой, будто весь день с его напряжением и важностью остался где-то далеко позади. Но уже через десять минут он начинает уставать окончательно, дыхание сбивается, ноги становятся тяжёлыми, и, выловив взглядом Чимина среди толпы, он пробирается к нему, коротко предупреждает о том, что уходит, почти не слушая ответ, и выскальзывает из зала, направляясь искать Джина, с которым договорился ночевать в номере. Тот находится быстро, и они оба уже в том состоянии, когда идти прямо становится задачей, требующей усилий, поэтому почти сразу цепляются друг за друга, тихо смеясь и поддерживая, чтобы не сбиться с шага. Сзади ещё слышатся голоса, кто-то зовёт, кто-то прощается снова, будто не сделал этого пару минут назад, и в этом шуме Тэхён уже почти растворяется, но по коже бегут сотни мурашек, заставляя вздрогнуть. Резко, почти ощутимо, потому что в нос ударяет запах — яркий, густой, липкий, словно обволакивающий кожу и не дающий вдохнуть нормально. Карамельный ликёр, сладкий до приторности, но в то же время обжигающий, слишком насыщенный, чтобы его можно было не заметить. По телу будто разносится горячая волна, щеки вспыхивают румянцем, дыхание на секунду сбивается, а где-то глубже, внизу живота, скручивается странный, непривычный узел, от которого становится не по себе, потому что это ощущение — чужое, слишком сильное. Тэхён почти останавливается, будто пытаясь понять, что это было, откуда, и уже готов обернуться, поймать этот источник, вдохнуть ещё раз, убедиться, что ему не показалось, но… — Эй, ты чего? — Джин замечает это быстрее, чем тот успевает что-либо сделать, и, увидев покрасневшие щеки и странное выражение лица, тут же хватает его за руку крепче, утягивая вперёд. — Пошли, пока тебе совсем не поплохело. И просто уводит, быстрее, чем Тэхён успевает осознать, что именно сейчас потерял, оставляя этот запах позади, будто его и не было, но ощущение от него всё равно остаётся внутри — тёплым, странным и слишком значимым, чтобы его можно было просто так забыть. В номер они вваливаются уже спустя пару минут, почти не разбирая дороги и смеясь тише, чем до этого, будто стены сами заставляют сбавить голос, и им откровенно везёт, что номера находятся на верхних этажах, а значит не приходится плутать по длинным коридорам и искать нужную дверь, цепляясь за стены. Костюмы так и остаются на них, никто даже не думает их снимать, потому что сейчас это кажется чем-то совершенно неважным — ткань не жмёт, не мешает, а значит и так сойдёт, даже если утром всё будет помято и выглядеть не самым лучшим образом. Алкоголь снова накрывает мягкой, но тяжёлой волной, расплываясь по телу остаточным теплом, и сознание начинает ускользать почти незаметно, растворяясь где-то между усталостью и этим приятным, тягучим состоянием, в котором уже не хочется ни двигаться, ни думать. Тэхён не успевает даже толком устроиться — голова касается чего-то мягкого, и этого оказывается достаточно, чтобы провалиться в сон без остатка, словно его просто выключили. Но выспаться им не дают. Дверь распахивается резко, с шумом, который кажется слишком громким после такой тишины, и в номер вваливаются те, кто, судя по всему, так и не ложился спать вовсе, принося с собой остатки ночного веселья, сбитое дыхание и слишком бодрое настроение. Их поднимают почти насильно, не давая толком открыть глаза и понять, что вообще происходит, утягивают в коридор, где уже собирается весь поток таких же сонных, помятых, дезориентированных людей, и этот хаос постепенно разрастается, захватывая всё больше номеров, из которых один за другим появляются такие же растерянные лица. Только когда они проходят мимо холла, и взгляд случайно цепляется за часы на стене, Тэхён щурится, пытаясь сфокусироваться, и только через пару секунд осознаёт цифры — почти четыре утра, время, когда ночь ещё не ушла окончательно, но утро уже начинает пробиваться сквозь неё. И в этот момент всё становится на свои места, потому что они договаривались об этом ещё месяц назад, почти в шутку, но никто не забыл — встретить рассвет всем курсом, как финальную точку. Голова неприятно ноет после ночи, даже несмотря на то, что выпил он не так уж много, тело тяжёлое, непослушное, но Тэхён всё равно идёт вместе со всеми, позволяя прохладному утреннему воздуху понемногу приводить себя в чувство. Холод касается кожи, забирается под одежду, заставляет чуть поёжиться, и от этого становится легче, яснее, словно мир начинает медленно возвращаться в фокус. Рядом слышится недовольное, сонное бурчание Джина, который идёт почти на автомате, едва открывая глаза, и от этого Ким не сдерживает улыбки, потому что в этом состоянии они сейчас все одинаковые — уставшие, помятые, но почему-то всё равно идущие вперёд. Они выходят к небольшому озеру, что расположилось недалеко от отеля, на возвышенности, откуда открывается вид на горизонт, и там уже нет шума города, только тишина, нарушаемая редкими голосами и шорохом шагов по траве. И когда первые лучи солнца начинают пробиваться из-за линии горизонта, окрашивая небо в мягкие, тёплые оттенки, что сквозь призму чёрно-белых тонов кажутся почти белыми, пространство вокруг будто замирает на секунду, позволяя всем это увидеть. Сбоку раздаётся характерный звук открывающейся бутылки, кто-то тихо смеётся, передавая её дальше, и в этот же момент воздух разрезает вспышка камеры, яркая, резкая, на секунду ослепляющая. Тэхён морщится, машинально прикрывая глаза рукой, а потом протирает их, пытаясь окончательно проснуться и понять, что именно происходит вокруг, потому что реальность всё ещё ощущается чуть размытой, словно он до конца так и не вышел из сна. — Вы вообще нормальные? — хрипло бурчит кто-то из их, кутаясь в пиджак. — В четыре утра переться смотреть на солнце после такого вечера... — Зато потом будет что вспомнить, — отзывается Чимин где-то совсем рядом, и по голосу слышно, что он улыбается. — Ты через год это будешь рассказывать, как самое романтичное дерьмо в жизни. — Романтичное дерьмо — это ты с Юнги, — тут же прилетает в ответ, и рядом раздаётся тихий смех. Тэхён невольно усмехается, опуская взгляд вниз, а потом снова поднимает его к горизонту, потому что в этот момент солнце начинает подниматься. Сначала медленно, почти незаметно, будто не решается, а потом всё увереннее, выталкивая свет вверх, разливая его по небу. Кто-то рядом начинает тихо хлопать, больше в шутку, чем всерьёз, кто-то подхватывает, и на секунду это превращается в какой-то странный, немного хаотичный ритуал, понятный только им. — Помните, как нас на первом курсе в пять утра поднимали? — вдруг говорит Хосок, усаживаясь прямо на траву, не особо заботясь о том, что испачкается. — Я тогда думал, что умру. — Ты и сейчас так выглядишь, — хмыкает Чимин, пихая его плечом. — Да иди ты, — фыркает тот, но без злости, и потом, уже тише, добавляет: — А помните первую стрельбу? Когда половина вообще не понимала, куда стрелять. — Не половина, а ты, — тут же прилетает сзади, и кто-то смеётся громче остальных. — Ты тогда чуть себе в ногу не выстрелил. — Не выстрелил же! — возмущается Хосок, но сам уже смеётся. — Помнишь, как на первом курсе ты на плацу упал? — доносится откуда-то сбоку, и сразу же слышится возмущённое «я не упал, я поскользнулся», на что кто-то фыркает, не веря ни слову, и смех прокатывается по небольшой группе, подхватывая остальных. — А ты помнишь, как нас на стрельбах гоняли, пока пальцы не перестали чувствоваться? — добавляет кто-то другой, и сразу же идут согласные, чуть усталые, но тёплые смешки, потому что это уже не воспринимается как что-то тяжёлое, наоборот — становится частью чего-то общего, прожитого вместе. — Зато сейчас уже не курсанты, — тихо говорит Джин рядом, и в его голосе слышится та самая усталость, перемешанная с облегчением, — офицеры, блин. — Ага. Те офицеры, которые случайно перепутали две двери и вместо Хана закрыли в туалете начальника курса, а тот потом орал на весь этаж, что они ироды, - звучат слова, что заставляют вспомнить неудачную шутку. Смех снова прокатывается по небольшой компании, и на секунду становится легко. Так, как было раньше — без этих мыслей о будущем, о распределении, о том, что дальше всё будет иначе. Тэхён опускается на траву рядом с ними, чувствуя, как влага холодит сквозь ткань, и обнимает колени руками, снова переводя взгляд на уже поднявшееся солнце. В груди что-то тихо сжимается, но не болезненно, а скорее непривычно. Столько всего осталось позади, и столько всего впереди, что это даже немного пугает. Рядом кто-то толкает его плечом. — Эй, ты чего притих? — спрашивает Чимин, наклоняясь ближе. — Да так, — тихо отвечает Тэхён, качнув головой и едва заметно улыбнувшись. — Запоминаю. И это правда, ведь он будто старается впитать в себя этот момент целиком — утренний холод, чужие голоса, смех, свет, который для него всё ещё остаётся только светом, без цвета, но от этого не становится менее настоящим. Они остаются там дольше, чем изначально планировали, и время как будто снова теряет чёткость, растворяясь в этом утреннем воздухе, в тихих разговорах, в редких всплесках смеха, в коротких воспоминаниях, которые всплывают сами собой и уже не вызывают той усталости, что была ночью, а наоборот — становятся чем-то тёплым, почти светлым, потому что теперь на них можно смотреть иначе. Солнце поднимается выше, окончательно выходя из-за линии горизонта, и чёрно-белый мир Тэхёна становится чуть ярче в самом своём восприятии — не цветным, нет, всё так же лишённым оттенков, но будто более чётким, более определённым, словно свет сам расставляет акценты там, где раньше всё было одинаковым. Вода начинает блестеть сильнее, очертания людей становятся резче, и в этом есть странное чувство завершённости, как будто какая-то длинная глава наконец закрывается. Разговоры постепенно стихают. Сначала они становятся реже, потом короче, потом и вовсе переходят в молчание, в котором уже нет неловкости, только понимание того, что всё, что нужно было сказать, уже сказано — вчера, ночью, за этим столом, в танце, в смехе, в случайных фразах, которые теперь почему-то кажутся важнее любых официальных слов. Кто-то первым встаёт, стряхивая с одежды лёгкую усталость утра, и это движение будто запускает цепочку — один за другим начинают подниматься остальные, потягиваться, собирать вещи, проверять телефоны, возвращаясь мыслями уже не в этот момент, а дальше, туда, где снова будет дорога, транспорт, разъезды, новые направления, новые места, которые теперь значат больше, чем раньше. Прощания получаются странными — не громкими, не театральными, а какими-то простыми, почти бытовыми. Кто-то обнимается дольше обычного, кто-то хлопает по плечу, кто-то просто кивает, не находя слов, потому что всё уже и так понятно без них. И в этих коротких жестах чувствуется то, что не проговаривается вслух — что это не конец связи, но конец чего-то общего. Тэхён задерживается чуть дольше остальных, стоя ближе к Джину и Чимину, и когда они наконец начинают расходиться, он ловит себя на том, что не спешит, просто смотрит, как люди постепенно разбиваются на маленькие группы, уходят к машинам, к автобусам, к своим дорогам. Рядом Чимин потягивается до хруста в плечах и кивает в сторону дороги. — Разъезжаемся, да? — спрашивает он, хотя ответ и так очевиден. — Похоже на то, — спокойно отвечает Тэхён, поднимаясь следом и стряхивая с формы травинки. — Спать хочется так, будто нас не выпускали, а наоборот — заставили всю ночь маршировать. — Так и есть, — фыркает Чимин. — Только добровольно. Они идут медленно, уже не строем и не группами, а просто вместе, как получится. Дорога назад кажется короче, чем сюда, хотя никто не говорит об этом вслух. У отеля начинается лёгкое движение — такси, машины, чемоданы, прощания. Тэхён ловит взгляд Чимина на секунду дольше, чем остальных. — Давай не пропадай, — говорит тот проще обычного. — И обязательно звони, фотки кидай. Особенно Джунхи. А я постараюсь приехать в отпуске, когда возможность будет. И вы приезжайте. — Постараемся, — отвечает Тэхён и чуть улыбается, уже уставшей, спокойной улыбкой. — Позовёшь на свадьбу. — Та куда же без тебя, — заливается добродушной улыбкой Пак, и обняв Тэхёна крепко-крепко, качает из стороны в сторону. Потом всё происходит быстро. Сначала скатившиеся по щекам слёзы быстро высыхают с очередным обещанием держать связь, а потом движение к транспорту, сумки, вещи, голоса, переклички, короткие «пиши», «будь на связи», «не пропадай», сказанные скорее по привычке, чем из необходимости, и в какой-то момент всё это сжимается в одно большое движение разъезда, в котором уже нет центра, нет общего поля — только расходящиеся линии. Тэхён садится одним из последних, и когда автобус трогается, он смотрит в окно, где ещё остаются силуэты людей у озера, уже меньше, уже дальше, и свет окончательно заполняет пространство, убирая последние остатки ночи. И только когда дорога начинает тянуться вперёд, уводя их от этого места, внутри появляется тихое, почти незаметное ощущение — что что-то очень важное только что закончилось, но при этом совсем не исчезло, просто стало частью него. Дома омегу встречают сразу — с улыбками, с тёплыми, почти светящимися взглядами, в которых читается та самая сдержанная гордость, и звонким, ещё немного сонным, но таким радостным «папа!», от которого внутри что-то мягко сжимается, требуя не слов, а простого, самого нужного сейчас — на руки. Тэхён с готовностью подхватывает только что проснувшегося Джунхи на руки, не давая ему упасть, когда тот хватается за его штанину, прижимает к себе крепче, чувствуя знакомое тепло маленького тела, и почти сразу осыпает его лицо быстрыми, лёгкими поцелуями-бабочками, по щекам, по виску, по носу, не сдерживая улыбки, потому что эти редкие, но такие важные слова, сказанные детским голосом, звучат сильнее любых поздравлений, и на секунду весь остальной мир отходит куда-то на второй план. Он разувается прямо у входа, не отпуская малыша, привычно удерживая его на руках, и, делая шаг внутрь, замирает, не сдержав тихого, удивлённого выдоха, потому что квартира встречает совсем не так, как обычно — шарики, растянутые по потолку, надписи, немного неровные, но от этого только более живые, выведенная ленточками надпись «гордость семьи» на входе в кухню, стол, заставленный едой, запахи, смешанные в один тёплый домашний фон, и главное — родители, стоящие чуть дальше, улыбающиеся так, что внутри вдруг становится странно тесно. И в этот момент Тэхён ловит себя на неожиданном ощущении — будто его на секунду возвращает назад, в то время, где он был просто сыном, маленьким, не до конца уверенным, нуждающимся в этом одобрении, в этом взгляде, и это ощущение накрывает резко, почти выбивая из привычной устойчивости, потому что сейчас он уже не только это, у него есть свой ребёнок, своя ответственность, своя жизнь, но тело всё равно помнит. Джунхи, будто почувствовав эту короткую растерянность, начинает что-то лепетать ему на ухо, перебирая знакомые звуки, в которых Тэхён улавливает отдельные, выхваченные слова. — Баба… деда… шарик… ба-бах! — с важным видом сообщает малыш, и когда маленький пальчик уверенно тянется вверх, указывая на люстру, где повис лопнувший шарик, становится ясно, о чём именно тот так старательно рассказывает, и от этого губы сами растягиваются в более мягкой, уже спокойной улыбке. Отец подходит первым, не спеша, но уверенно, и, остановившись рядом, коротко хлопает по плечу, прежде чем обнять — крепко, но с явной осторожностью, чтобы не задеть, не прижать слишком сильно маленького внука, которого Тэхён всё ещё держит на руках, и в этом жесте больше, чем в любых словах, а уже в следующую секунду к ним присоединяется мама, обнимая сразу обоих, и это объятие получается тёплым, мягким, почти укутывающим, таким, в котором можно было бы остаться надолго, если бы не тихое, нарастающее недовольство Джунхи, который начинает ёрзать, напоминая о себе. — Ой, посмотрите на него, — тихо смеётся мама, качнув головой. — Только что всем командовал. Тэхён улыбается, поглаживая сына по спине, чувствуя, как тот постепенно успокаивается, и на секунду прикрывает глаза. Когда на него обращают внимание, он вдруг замирает, словно осознав, что оказался в центре взглядов, и, смутившись, прячет лицо в плечо Тэхёна, крепко цепляясь за ткань, на что сразу же получает тихий, добрый смешок, разряжающий этот момент. Ким довольно быстро передаёт сына родителям, почти не задерживаясь, потому что усталость после дороги, смешанная с липким ощущением праздника, всё ещё сидящего на коже, даёт о себе знать, и мысль о душе становится единственно правильной, почти необходимой, и потому он, коротко бросив что-то вроде «я быстро», уходит, скрываясь за дверью ванной, где горячая вода смывает с него остатки ночи — запахи, шум, усталость, оставляя после себя только лёгкость и приятную пустоту. Позже они садятся за стол, уже спокойнее, уже по-домашнему, и разговор сам собой возвращается к прошедшей ночи — к танцам, к смеху, к тем коротким, но ярким моментам, которые ещё слишком свежи, чтобы их не вспоминать. Тэхён рассказывает, как они танцевали, как музыка утягивала за собой, как под утро всем курсом пошли встречать рассвет, и в его голосе появляется та самая мягкость, которая бывает, когда говоришь о чём-то действительно важном, пусть и не до конца это осознаёшь. Маленький Джунхи, сидя в своём стульчике, внимательно следит за папой, будто действительно понимает каждое слово, время от времени пытаясь повторить какие-то звуки, но вместо них получается только сбивчивый, забавный лепет, от которого все невольно улыбаются. Родители слушают не менее внимательно, время от времени переглядываясь, а мама, не отвлекаясь от разговора, продолжает подкладывать Тэхёну еду, будто он всё ещё тот самый мальчик, которого нужно накормить, и параллельно предлагает внуку маленькие кусочки мягкого мяса, несмотря на то, что тот ещё только учится есть сам, больше размазывая, чем съедая. — Помню, как мы тоже на рассвет ходили, — вдруг говорит отец, откидываясь чуть назад, и в его голосе появляется неожиданная лёгкость, почти юношеская. — В озеро тогда попадали все по очереди. Пьяные были, конечно… Пить только в час ночи начали, а один оболтус с курса за уткой погнался. Ну а мы за ним. Ловили. Он усмехается, и на секунду кажется странным видеть в нём не строгого офицера, не человека с выверенной жёсткостью, а кого-то живого, почти такого же, как они. — Ну знаешь ли, тогда молодёжь не такая была, — тут же вставляет мама, не упуская возможности, и в её голосе слышится привычная мягкая строгость, в которой больше заботы, чем упрёка. — Конечно, — хмыкает отец. — Мы, значит, идеальные были. — Я этого не говорила, — спокойно парирует она, но в глазах уже мелькает улыбка. Тэхён невольно улыбается, наблюдая за этой лёгкой, почти привычной перепалкой, поднося ложку с кашей к Джунхи, и тот, всё ещё захваченный голосами взрослых, послушно открывает рот, с неожиданным аппетитом уминая предложенное, будто сам хочет быть частью этого разговора. Они почти заканчивают, когда отец вдруг поднимается из-за стола, ничего не объясняя, и уходит в сторону спальни, оставляя после себя короткую паузу, которая не кажется напряжённой, но всё же ощутимой, и возвращается уже через минуту, держа в руках папку с документами, которую без лишних слов протягивает Тэхёну. — Я видел, ты выбрал отряд «застава-9»? — Выбрал, — спокойно отвечает тот, кивая, принимая папку, хотя внутри что-то на секунду сжимается, потому что разговор уже меняет тон, становится другим. Отец внимательно смотрит на него, словно оценивая ещё раз, и затем медленно кивает. — Хороший выбор, сын. Там сильные люди… — он делает короткую паузу, будто подбирая слова, — но будь осторожен. Место не самое спокойное. Приключений там, говорят, хватает. Тэхён кивает, принимая эти слова без споров, потому что в них нет давления, только привычная отцовская осторожность, и почти сразу переводит взгляд на притихшего Джунхи, который, заметив, что папа смотрит на него, снова приоткрывает ротик, будто напоминая, что с кашей ещё далеко не всё закончено, чем вызывает тихий смех у взрослых. Когда ребёнок наконец оказывается накормлен, Тэхён и сам спокойно садится за стол, позволяя себе поесть, пока Джунхи занят игрушками, которые ему выдают, чтобы занять руки, и параллельно продолжает разговор с родителями. Они спрашивают о планах на будущее, о том, как он собирается устраиваться на новом месте, и мама, не раздумывая, сразу предлагает остаться с внуком, пока он не освоится, не найдёт няню и не войдёт в ритм службы, и Тэхён соглашается без особых раздумий, потому что в этом есть что-то естественное, правильное, будто так и должно быть. И действительно, проходит всего пару дней, прежде чем квартира наполняется движением — топот маленьких ног по полу, постоянное «папа!» из разных углов, разбросанные игрушки и вещи, которые никак не хотят помещаться в чемоданы, будто сами сопротивляются отъезду. Тэхён, уже заметно раздражённый из-за футболки, которая снова застревает в переполненной сумке, устало опускается прямо на чемодан, пытаясь её дожать, пока рядом Джунхи ползает по комнате, собирая свои игрушки и по очереди подползая к папе, протягивая их ему, словно проверяя, точно ли всё самое важное берётся с собой. — Ты мне сейчас половину детства обратно соберёшь и обратно разложишь, — устало выдыхает Тэхён, но в голосе нет настоящего раздражения, только усталость и привычная нежность, кивая, и малыш тут же с довольным видом бросает предмет обратно на пол и ползёт за следующим. В комнату заходит мама, держа ещё один чемодан, и, заметив это хаотичное, но привычное уже зрелище, без слов садится рядом, помогая складывать вещи, аккуратно распределяя одежду, чтобы хоть как-то всё это вместить. — Вы как будто не переезжаете, а эвакуируетесь, — спокойно замечает она и, не дожидаясь ответа, присаживается рядом, сразу начиная помогать укладывать вещи более системно. Вдвоём они быстро приводят комнату в порядок, и в какой-то момент раздаётся звонок телефона, после которого Тэхён коротко осматривает квартиру — проходит по комнатам, проверяет, не забыто ли что-то важное, и только убедившись, что всё собрано, возвращается, подхватывает Джунхи и укладывает его на кровать, чтобы переодеть. В дверь вскоре стучат, и мама уходит открывать, а спустя пару секунд из коридора доносятся голоса — отец, Чимин и Юнги пришли помочь с вещами и попрощаться. Маленький Джунхи, заметив дедушку и крёстных, тут же оживляется, радостно барабанит ручками по воздуху и начинает что-то мычать, пока Тэхён упрямо пытается натянуть на него кофточку. Юнги, увидев малыша, улыбается мягко, почти незаметно, но тепло — так, как улыбаются тем, кто уже стал чем-то привычно своим, — и подходит ближе, помогая, спокойно, без суеты, аккуратно одевая ребёнка, пока Тэхён на секунду отходит к Чимину. — Готов уезжать? — улыбается тот лукаво, но в голосе слышится не шутка, а внимательное наблюдение. — Нет, — честно отвечает Тэхён, и в этом ответе нет ни попытки быть сильным, ни показной уверенности, только усталое, искреннее признание, после которого он обнимает Чимина крепко, словно тот вот-вот исчезнет, если отпустить хоть немного. — Ну ничего, — вздыхает Чимин, чуть сильнее сжимая его в ответ, — найдёшь там няню для Джунхи, родители будут помогать, мы с Юнги тоже будем стараться приезжать. Тем более недалеко служить будем — всего в трёх часах езды. Как-нибудь справимся. Вырастим этого мелкого вредину вместе. Он чуть наклоняется, подхватывая из-за спины коробку с игрушками, и мягко гладит Тэхёна по плечу, прежде чем перевести взгляд на Джунхи и Юнги, которые уже о чём-то тихо переговариваются, и когда малыш замечает, что на него смотрят, снова начинает улыбаться, будто понимает больше, чем может сказать. Тэхён смотрит на них всех сразу — на друзей, на родителей, на сына, на эту слишком живую, слишком настоящую картину, которая сейчас складывается в одно целое, и понимает, что запомнит её очень чётко, до мельчайших деталей, как момент, который не стирается со временем, а наоборот становится только ярче. Как и запомнит то, с каким недовольством Джунхи вертится в кресле, пока его пристёгивают ремнями, чтобы он не выскользнул, и как сначала хмурится, всем видом показывая протест, а потом резко затихает, стоит только вручить ему ту самую коробку с игрушками, принесённую крёстными. Он обнимает её, как сокровище, и сразу успокаивается, будто мир снова стал понятным и безопасным. — Ты главное звони, — наставляет Чимин, уже стоя у дверей машины, и в его голосе слышится привычная забота старшего брата, хотя он сам едва держится, пока Юнги и отец Тэхёна укладывают последнюю сумку в багажник. — А вы не пропадайте, — выдыхает Тэхён, натянуто улыбаясь, но взгляд выдаёт всё — грусть и то самое чувство, когда отпускать труднее, чем уходить самому. Потому что за эти годы они стали не просто друзьями, а чем-то вроде опоры, которая появлялась всегда вовремя, даже если было три часа ночи и комендантский час, а у Джунхи поднималась температура. — Та куда мы от тебя денемся, — фыркает Чимин, и в следующую секунду уже крепко обнимает его, прижимая так, будто пытается удержать не момент, а всё сразу, и сам не выдерживает — глаза становятся влажными, голос чуть срывается. Тэхён тоже не сразу отвечает, только сжимает его в ответ, тяжело выдыхает и быстро проводит ладонью по лицу, словно это просто усталость, а не что-то большее. Рядом родители стоят молча, не вмешиваясь, но в их взглядах всё читается и так. Юнги открывает дверь машины и наклоняется внутрь, заглядывая к Джунхи. Малыш сразу оживляется, поднимает голову и тянется к нему, а Юнги, не удержавшись, легко тискает его по волосам, вызывая недовольный детский вздох. — Ты главное папу слушайся, — спокойно говорит он, и в голосе нет ни шутки, ни строгости, только привычная уверенность. — Поддерживай его, понял? И в ответ получает уверенный, серьёзный детский кивок, настолько старательный, что это вызывает у него ещё одну улыбку, и он, не удержавшись, оставляет короткий поцелуй на щеке малыша, прежде чем отойти, возвращаясь к остальным, давая Чимину возможность попрощаться как следует, потому что тот уже едва держится. Чимин обнимает Джунхи, и в какой-то момент это выглядит почти комично и одновременно очень трогательно — взрослый омега и маленький ребёнок, которые цепляются друг за друга так, будто расставание сейчас слишком окончательное, и ни один из них не хочет отпускать первым. Тэхён улыбается, почти счастливо и почти больно одновременно, потому что в этом моменте у него вдруг очень чётко оформляется мысль, что у него действительно есть нечто дороже всего на свете, и он смотрит на расплакавшегося Чимина и на Джунхи, который тоже начинает хныкать, будто разделяя его состояние, и от этого становится ещё тяжелее. Чимин наконец отходит, вытирая глаза рукавом, и снова поворачивается к Тэхёну, уже с привычной попыткой держаться. — Не волнуйся, — говорит он тише, уже без шуток. — Всё нормально будет. Застава у тебя нормальная, люди тоже. Может, ещё и кого-то встретишь… — он осекается и сразу поднимает руки. — Ладно-ладно, молчу. — Вот что вы все меня пытаетесь с кем-то свести, — выдыхает Тэхён, но уголки губ всё равно тянутся вверх. — Это забота, — тут же отвечает Чимин, уже чуть легче, и кивает в сторону машины. — Мы с Юнги как поедем — заедем к вам. Так что не пропадёте. Машина стоит у подъезда чуть дольше, чем нужно, будто никто не решается первым захлопнуть эту главу до конца. Дверь багажника уже закрыта, вещи уложены, ремни пристёгнуты, и только воздух вокруг остаётся странно тяжёлым, наполненным тем самым ощущением, когда ещё ничего не началось, но уже всё заканчивается. Снаружи Чимин и Юнги стоят у подъезда, чуть ближе к дверям, чем хотелось бы, и чуть дальше, чем нужно, и между этими расстояниями — всё то, что не успели сказать. Чимин улыбается через силу, машет рукой, потом снова подходит ближе, что-то говорит, но слова уже теряются в шуме города и в общем напряжении момента, а Юнги просто стоит рядом, чуть наклонив голову, и его спокойствие сейчас выглядит почти единственной опорой в этом прощании. — Пишите сразу, как доедете, — Мин всё-таки говорит это вслух, и голос у него чуть хриплый, как будто он уже устал от этой секунды прощания. — Обязательно, — отвечает Тэхён из заднего окна, стараясь улыбнуться, но улыбка выходит неровной, потому что Джунхи в этот момент цепляется за его рукав и что-то активно лепечет, показывая на коробку с игрушками, будто объясняет целую важную историю, понятную только ему. Папа Тэхёна сидит за рулём, сдержанный, собранный, как всегда, только пальцы чуть дольше обычного держат ключ зажигания, мама рядом на переднем сиденье оборачивается время от времени назад, будто пытается запомнить сразу всё — сына, внука, этот момент, когда они ещё рядом, а не уже в дороге. Сзади Тэхён устраивает Джунхи поудобнее в кресле, придерживая его одной рукой, и малыш сразу оживляется, как только понимает, что всё ещё не закончено, начинает что-то быстро лепетать на своём детском, увлечённо показывая на коробку с игрушками и пытаясь объяснить папе что-то очень важное, будто весь его маленький мир сейчас умещается в этих словах и движениях — Да, это твоя машинка, — тихо кивает Тэхён, и на секунду в его голосе появляется та самая мягкость, которой он не позволяет себе на людях, но которую Джунхи всегда вытаскивает без усилий. Дверь машины закрывается с тихим, но окончательным звуком, и в этот момент всё становится немного тише, немного дальше. Отец заводит двигатель, и машина медленно трогается с места, сначала почти незаметно, потом увереннее, унося их вперёд по знакомой дороге, которая уже через несколько минут перестанет быть “домом”. Сначала медленно, почти осторожно, и за окном остаются двое, которые продолжают стоять у подъезда, пока расстояние между ними и машиной не начинает расти слишком быстро. Чимин поднимает руку, Юнги чуть кивает, и уже через несколько секунд их фигуры становятся меньше, размываются, растворяются в утреннем воздухе города. Тэхён не сразу отводит взгляд от окна. Он смотрит до тех пор, пока знакомый двор не исчезает за поворотом, и только тогда позволяет себе чуть глубже вдохнуть. И в какой-то момент, когда машина выезжает на более открытую дорогу, воздух внутри салона вдруг становится другим, будто само пространство на долю секунды перестраивается, подстраиваясь под что-то ещё не названное, но уже присутствующее. Сначала это почти незаметно — просто лёгкое смещение фона, едва уловимое ощущение, будто привычная реальность чуть сдвинулась в сторону, но затем запах становится сильнее, плотнее, и Тэхён резко замирает, не сразу понимая, откуда он берётся. Тёплый, густой, слишком знакомый, чтобы списать его на случайность или усталость, с тем самым оттенком карамельного ликёра, который уже появлялся однажды — мимолётно, как сбой восприятия, как краткий намёк, и исчезал, оставляя после себя странное, почти пустое послевкусие. Но сейчас он не уходит — он остаётся в воздухе, заполняет пространство салона так естественно, будто всегда здесь был, и с каждым вдохом становится только чётче. Тэхён непроизвольно делает глубже вдох, и в груди от этого становится тесно, слишком непривычно живо, будто внутри него что-то откликается на этот запах, даже если разум пока отказывается это признавать. Он медленно закрывает глаза, на секунду теряясь в этом ощущении, и почти сразу вздрагивает, потому что рядом маленькая ручка настойчиво тянет его за ладонь. — Папа… — детский голос звучит недовольно, обиженно по-своему, и Джунхи тычет ему в руку своей машинкой, требуя внимания, возвращая в реальность так просто, как умеют только дети. Тэхён выдыхает, моргает, снова опуская взгляд на сына, и как будто по инерции возвращается в реальность — в тесный салон машины, в дорогу за окном, в голос ребёнка, который снова начинает что-то лепетать, увлечённый своей маленькой вселенной, и вместе с этим запах чуть отступает, растворяясь на границе восприятия, но не исчезая полностью. И внутри, почти на уровне инстинкта, поднимается странное ощущение — не тревога и не спокойствие, а что-то между ними, тугое, живое, слишком отчётливое, чтобы игнорировать, и от этого где-то внизу живота снова собирается мягкий, тянущий узел, как первое предчувствие того, что привычная тишина закончилась раньше, чем он успел это осознать.