Дева Шейн

Когда Шейн позвонил и сказал, что на следующих выходных он приедет домой, Юна с радостью приняла эту новость и предупредила мужа. Они закупили побольше продуктов и начали готовиться ещё с пятницы. Насколько ей было известно, у сына закончился зимний семестр, их отпускали на несколько дней каникул перед весенними занятиями. Она предвкушала их времяпрепровождение вместе, потому что уже успела соскучиться без своего мальчика дома. Шейн уехал сразу после Рождества и звонил периодически после, но Юне, которая прожила с ним почти восемнадцать лет до его поступления в Оттаву, этого было мало. Конечно, больше не было того тоскливого сжимающего чувства внутри, как в первые месяцы, когда она и Дэвид остались в этом большом доме лишь вдвоём. Однако всё равно она по-матерински скучала по сыну. Юна Холландер стояла у кухонного окна и бездумно глазами подмечала наступающую весну: яркий солнечный свет, который заглядывал в окна, весеннюю капель, только-только набирающая силу, и набухающие зелёные почки на деревьях. В этом спокойном занятии она машинально вертела в руке деревянную ложку, которой только что помешивала кипящий на плите куриный бульон. Любимый суп её сына. Пар из кастрюли поднимался вверх, разнося по кухне запах тимьяна и лавровых листьев. Дэвид, вызвавшийся помочь ей, чистил позади овощи и тихо мурлыкал под нос, вторя динамикам, которые звучали на заднем плане ненавязчивой мелодией. В доме стояла уютная атмосфера ожидания, которое должно было принести радость и счастье. Юна была уверена, что её муж тоже скучал по сыну. С самого его рождения Дэвид справлялся со своей ролью отца на все сто баллов, выступая для неё надёжным тылом и опорой. Они хотели завести ещё детей, но трудная беременность и сложнейшие для Юны роды сделали невозможным появление у Шейна младшего брата или сестры. Именно по этой причине вся их любовь, забота, внимание и бережливый уход достались их единственному сыну. Юна вытерла руки о полотенце и отступила от плиты, позволяя себе минуту паузы. Её внимательный, прищуренный взгляд тёмно-карих глаз — глаз опытного специалиста по продажам, привыкшего к деталям и цифрам, — скользнул по кухне, мысленно фиксируя мелочи прошедших месяцев. Смутные подозрения терзали её материнскую душу. Она вспоминала их последние телефонные разговоры, голос сына: тембр стал ниже, глубже, иногда срывался на усталые ноты. Это можно списать на взросление, на нагрузку на учёбе, на трудоёмкие тренировки по хоккею. Но были и другие маркеры. Шейн чаще молчал в трубке, паузы между фразами удлинялись, будто он подбирал слова, взвешивая каждое, чтобы не сказать лишнего или скрыть от её материнского сердца что-то важное. Юна подошла к окну снова, скрестив руки на груди. Её разум, привыкший искать подвох в поведении людей, с которыми ей предстояло работать, выстраивал цепочку событий, никак не хотевшую складываться в цельную картину. Она не желала переживать по пустякам, загружать голову ненужными мыслями, однако Шейн сам не оставлял ей выбора своей недосказанностью. — Юна? — Дэвид подошёл к ней сзади и приобнял, поглаживая по бедру, как делал с тех самых пор, как они поженились. — Что-то случилось? — Нет, всё нормально, — Юна таким же привычным образом положила голову на плечо мужа и попыталась расслабиться. — Просто чуть-чуть переживаю. Шейн... Наш сын странно себя вёл в последнее время. — Наш сын, — выделил голосом Дэвид, усмехаясь словам жены, — стал взрослым и давно вышел в свободное плавание. Я не говорю, что не разделяю твои переживания, но они излишни. В конце концов, птица должна выпорхнуть из гнезда, когда будет готова. — Дэвид поцеловал Юну и растянул губы в тёплой, любящей улыбке. — А родители должны ей в этом помочь. Не переживай, он ответственный и смышлёный, мы должны ему доверять. Женщина кивнула и повернулась к мужу, обнимая его в ответ. Большие тёплые руки Дэвида действовали на неё куда лучше седативных, даря не только спокойствие, но и уверенность в том, что всё будет хорошо. *"" С самого начала дня что-то не давало ей покоя, ощущалось инородным, тревожило её разум. Это что-то обрело смысл, когда Шейн в компании другого молодого человека переступил порог их дома. Смутное беспокойство колыхнулось в груди, заставив женщину замереть перед Шейном в прихожей. Дэвид, до этого широко ей улыбавшийся, встал рядом с ней и озадаченно оглядел парней. Их сын стоял в бесформенной толстовке с накинутой сверху лёгкой весенней курткой, которая почему-то была расстёгнута — несмотря на яркое солнце и тепло, было ещё достаточно прохладно. Привычный пунцовый румянец после улицы и такая же привычная тёплая улыбка не виднелись на его обеспокоенном бледном лице. Он выглядел нервным и встревоженным. Юна до сих пор не поймала его бегающий взгляд, который вызывал сейчас смятение чувств матери. Несмотря на явную тревогу сына, парень позади был более расслаблен. По крайней мере, насколько это было возможно в этой ситуации. Помимо Хейдена и Джеки, в этом доме почти не бывало гостей Шейна. Он был закрытым и не особо дружелюбным мальчиком с самого детства. Чудо, что Пайки смогли настолько сдружиться с их семьёй. Новое лицо в доме Холландеров всегда будет удивительным событием. Молодой человек улыбнулся им и кивнул в знак приветствия, ожидая, когда Шейн представит их друг другу. — Привет, мам, пап, — Шейн наконец посмотрел прямо на них и громко сглотнул. — Это Илья Розанов... Он мой однокурсник. — Здравствуйте, — Илья сверкнул широкой улыбкой и поставил сумки на пол, чтобы пожать руку Дэвиду. — Здравствуйте, — заторможенно выдал отец, крепко стискивая влажную и холодную ладонь Розанова. — Я... — Давайте пройдём и сядем куда-нибудь, мне нужно сказать вам кое-что, — невежливо перебил папу Шейн и серьёзно посмотрел на них, будто решившись на какой-то поступок. Юна кивнула сыну и потянула мужа за руку, чтобы он не мешался под ногами. Её внимательный взгляд скользнул по Шейну и зацепился за то, как на нём мешком висела одежда: некогда широкие мускулистые плечи будто стали тоньше, вместо обычных синих джинсов на нём были мягкие спортивные штаны в тон толстовке. Куртка осталась висеть в прихожей, а кроссовки — стоптаны на пороге. Илья поступил точно так же, переступив в тапочки, которые ему предложил Дэвид. Поблагодарив мужчину, Илья двинулся за Шейном, который сразу пошёл на кухню и налил себе воды. Розанов стоял рядом с ним, как неприкаянный, и топтался на месте, пока Дэвид и Юна раскладывали на столе чашки и перекус для парней с дороги. — Мам, пап, сядьте, пожалуйста, не надо ничего, — не выдержал Шейн, который наблюдал за родителями всё это время. — У нас с Ильёй для вас новости. В считанные секунды в голове Юны пронеслось миллион мыслей: от самых невинных до «неужели он наркоман» и «они совершили преступление и сбежали из-под ареста». Юна Холландер никогда не жаловалась на своё воображение и тревожность. Мозг буксовал перед бедой самого родного и любимого человека, своего сына. — В общем, — Шейн замолчал, с явным мучением на лице подбирая слова, — я беременный. — С зависимостями можно бороться, дорогой! — выпалил Дэвид, у которого, видимо, совпали все мысли с женой. Голос его сорвался и перешёл на более высокий тон, застигнутый врасплох таким признанием: — Что? — Беременный? — нервно хохотнула Юна, приложив холодные пальцы к лицу. — Шейн, малыш, ты же знаешь, что такое невозможно. Может, всё-таки лечебница? Рехаб? Ты попал в неприятности, сын? — Мама, папа, — Шейн серьёзно посмотрел на них и удержал Илью, который хотел что-то сказать, положив ему руку на плечо. — Мы серьёзно. В мире есть магия, оборотни, фейри, друиды. И одна из них дала мне зелье, из-за которого мой организм смог забеременеть. Тишина стала плотной, звенящей в воздухе между ними. Илья смотрел в их глаза спокойно и уверенно, будто показывая, что им нечего скрывать. — Шейн, это перестаёт быть смешным, — строгим голосом начал Дэвид, собираясь встать с места и, по-видимому, разобраться с новым приятелем своего сына. Плечи напряглись, голос стал низким, почти угрожающим. — Если этот парень втянул тебя в неприятности, мы тебе поможем, просто признайся нам. — Илья, покажи им, — устало выдохнул Шейн, похлопав его по руке. От Ильи сразу полыхнуло густым серебристым жаром, как от растопленной печи, а затем тихо защёлкали суставы и кости, перестраиваясь на новый лад, когда волк высвободился. Радостно воскликнув на своём зверином, волк притёрся к бедру Шейна. По спине Юны пробежал холодок ужаса, когда она увидела, какая громадная зверюга встала напротив её семьи. В воздухе запахло шерстью, озоном, густо перекроенным ароматом хвои. Тёмно-серая шерсть блестела в солнечных лучах, которые гуляли по пространству кухни. Юна во все глаза уставилась на зверя, который с восторгом вылизывал пальцы Шейна, а Дэвид медленно опустился обратно на стул — на лице его читалось ничем не замутнённое удивление. Холодные, светлые глаза посмотрели Юне прямо в душу. В них читалась уверенность: в себе, в Шейне, в будущем и настоящем. Когти тихо зацокали по кафелю, перебирая лапами, пока её сын зарывался пальцами в густую шерсть. Дэвид отшатнулся и ударился бедром о столешницу, разрушив эту молчаливую мизансцену. — Илья — альфа-оборотень, — снова попробовал начать рассказывать Шейн, когда родители замолчали и стали готовы его слушать. — И у него есть стая бет. Из-за... некоторых событий я выпил зелье и теперь вынашиваю ребёнка альфы. — Сынок, — медленно перевёл взгляд Дэвид, будто боясь, что видение в виде зверя, положившего голову на плечо его сына, куда-то исчезнет. — Ты можешь объяснить всё по порядку? И попросить своего... друга вернуться обратно в человеческий вид? Не выдержав такого потока информации, Юна вытащила припрятанную в баре бутылку кофейного ликёра и налила мужу и себе в кружки по два пальца в высоту, где вообще-то должен был находиться чай. Он, к сожалению, остался забыт на столешнице. После пары глотков разговор пошёл попроще, но самый хороший результат был достигнут, когда керамика наполнилась алкоголем во второй раз. Шейн всё честно рассказал, не тая ничего важного: и про аварию Хейдена, и про знакомство с Ильёй, про дружбу с его стаей, про совместные занятия, и, самое главное, про тот инцидент, произошедший почти полгода назад. Из сумки Шейн вытащил снимки УЗИ и результаты своих анализов, вдруг маме было бы интересно, а затем огорошил их новостью: — У вас будет внучка. Слова не ударили осознанием, они осели мутной взвесью на дно стакана. Тихо, необратимо, навсегда. Дэвид закрыл глаза. Юна поставила чашку на стол. За окном чирикнула птица, ветки деревьев с шорохом покачивались, пока ветер бежал меж ветвей. Мир продолжал вращаться, равнодушный к тому, что маленькая вселенная в этой уютной кухоньке только что раскололась и собралась заново в форме, какой не было ещё вчера. И в этом доме, пахнущем бульоном, зверем и дорогим алкоголем, все Холландеры стояли на краю кризиса или нового начала. *"" Часы показывали за полночь, когда они разошлись по спальням. За окном было темно и тихо, только фонарь у калитки отбрасывал мутное пятно на мокрый асфальт. Юна лежала на спине, глядя в потолок, а подушка рядом стыла без тёплого тела её мужа: Дэвид сидел на краю кровати, уперевшись локтями в колени и удерживая в ладонях давно остывшую кружку с ромашковым чаем. Прошло уже минут двадцать, как он грел свои руки о тёплый бок керамики, а Юна сверлила взглядом белую гладь потолка, которая отливала жёлтым в свете прикроватного бра. — Он похудел, — сказал Дэвид первым, голос его был тихим и обеспокоенным. — Толстовка на нём висит, плечи провалились. И ходит осторожно, будто боится чего-то. Юна перевернулась на бок и подтянула одеяло к подбородку. — Заметила, — Юна едва заметно кивнула сама себе. — Ещё у него руки всё время на животе, даже когда сидит. — Её взгляд начал блуждать по широкой надёжной спине мужа, отмечая поникшие плечи, на которых оказался такой неподъёмный груз. — Я тоже так ходила. — Да уж, это точно, — хмыкнул насмешливо Дэвид. — Особенно на последних сроках. Ходила, будто пингвиниха. — Муж завис на пару секунд и тяжело вздохнул. — Почему он не сказал раньше? — Дэвид наконец отставил кружку на тумбочку со своей стороны и улёгся на постели, привлекая жену к себе в объятия. — Несколько месяцев избегал нас, звонил редко... — Поцеловав Юну в лоб, Дэвид начал поглаживать её по плечам, растирая холодную кожу. — А потом приехал с этим парнем и вывалил всё как снег на голову. — Боялся, — Юна вздохнула и обняла мужа покрепче, наслаждаясь единственным, что было стабильным в её жизни. — Ты же помнишь, каким он был в детстве, если что-то шло не по плану? Закрывался. Молчал. Ждал, пока само рассосётся. А тут… такое. Куда тут звонить маме. Дэвид угукнул и погрузился в свои тяжёлые думы, также машинально даря ласку своей любимой. «А ведь по срокам, — вдруг подумалось ему, — на рождественские каникулы он приехал уже беременным», но мужчина настолько впечатлился своими мыслями, что забыл рассказать о них Юне. — Ты видел, как он на него смотрел? — спустя время спросила Юна. — Когда Шейн говорил про зелье. Илья не перебивал и не спорил, просто стоял рядом. Не знаю, как описать свои чувства, но он будто стоял и одновременно защищал Шейна. — Я видел, — Дэвид кивнул. — Руки его, помнишь? Когда Шейн сумку открыл, он сразу подхватил её, не спросил, просто взял. — Усмехнулся мужчина, вспоминая курьёз прошедшего вечера. — И воду налил, пока тот листал документы. — Заботливый, — Юна задумчиво провела пальцем по краю одеяла. — Слишком заботливый для однокурсника и простого оборотня из стаи, куда входит лучший друг Шейна. — А для кого же ещё? — Дэвид уже в голос рассмеялся, не заботясь о том, что его могли услышать. — Он же не просто так приехал, не просто так стоит у двери, пока Шейн говорит, не просто так принимает участие в нашем семейном ужине. — Это не про обязанности, да? — Юна тихо спросила мужа, не разделяя его веселья. — Это про… ответственность и, возможно, про симпатию. Он понимает, что натворил, и пытается исправить. — Может, и так, — Дэвид повернул голову, глядя на неё в полумраке. — Главное, что Шейн не один. Что бы там ни было с магией, с зельями… он не один. — Мне страшно, Дэвид, — прошептала она, прижимаясь ещё ближе к мужу. — Непривычно, непонятно, очень страшно. Мой мальчик... — Мне тоже, — Дэвид накрыл её ладонь своей, тёплой, шершавой, как всегда давая ей возможность успокоиться и прийти в себя. — Но мы справимся. И Шейн справится тоже, он же наш сын. Юна не стала отвечать и просто прикрыла глаза, впервые за вечер выдохнув от наступившего спокойствия. Дэвид был прав. Она не одна, и Шейн тоже никогда не будет один, пока они ходят по белому свету. Всё будет хорошо. *"" Их расселили по разным комнатам: Шейн остался ночевать в своей детской спальне, а Илью направили в спальню для гостей. Где-то двадцать минут он лежал на расстеленной кровати, пахнущей кондиционером, который слишком сильно бил по носу. Пахло приятно, однако у Ильи вот-вот должна была заболеть голова. Отсутствие рядом Шейна уютности не добавляло. Они столько дней оставались спать вместе, что он привык. Он теперь не мог спать без Холландера. Ему хотелось обнимать и целовать, трогать живот и слышать сдвоенное сердцебиение, когда он напрягал слух. В этой тёмной обезличенной комнате не было самого важного для него человека. Так, пошли к нему! Волк одной лишь фразой заставил Илью подскочить с кровати и уставиться на дверь. И чего ты застыл? Пошли уже, я скучаю по самке. Щенка тоже хочется послушать. Через стену не то. Хмыкнув насмешливо на нетерпеливость своей второй половины, Илья пробрался через коридор к комнате Шейна и тихонько постучал. Слух подсказывал, что его родители ещё не спят, но Илья не стал подслушивать, прошмыгнув к младшему Холландеру. — Ты чего? — Утомлённый тяжёлым и выматывающим днём Шейн уже, по-видимому, успел заснуть. — Что-то случилось? Тихий щелчок выключателя прикроватной лампы, и комнату залил мягкий жёлтый свет, представив сонного и обеспокоенного человека, который оглядывал Илью буквально одним глазом, прищуренным от яркого света. Тихая, восторженная нежность залила внутренности Ильи, выкручивая все эмоции на максимум. Ему захотелось выть, захотелось притереться, захотелось сжать Шейна в крепких объятиях и больше никогда и никуда его не отпускать. Хотелось взять и просто проглотить это совершенно чудесное существо, которое постепенно раскрывало сердце, душу, впускало его в свою жизнь. Розанов довольно ясно осознавал свою роль в жизни Холландера: оборотень, сирота, который ищет семью в незнакомых и неродных людях, чтобы заглушить своё одиночество; альфа стаи, которая не справилась с его защитой, а также просто неприятный ему когда-то однокурсник. Но Шейн… Совершенный, волшебный человек, впустивший его в свою жизнь, подаривший ему семью. Да, стая, да, его друзья, да, беты. Но как же ему не хватало родителей. Получается, что, когда Юна и Дэвид примут его с их ребёнком (а Илья был уверен, что они примут, хотя бы ради своего любимого и единственного сына), у него появятся ещё одни родители. И, конечно же, их чудесная дочурка, которая сейчас мирно росла в чреве Шейна. Из груди вырвался лишь хрип, который заставил человека ещё сильнее забеспокоиться. Он начал вставать, убирая одеяло, но Илья подоспел быстрее и рухнул на колени перед кроватью, головой уткнувшись в натянутую кожу живота. — Всё хорошо, — он повернул голову в сторону Шейна и попытался улыбнуться, сглатывая постыдный комок в горле. — Просто не мог уснуть без тебя. — Боже, Розанов, — Шейн выдохнул и рухнул обратно на подушки. — Я думал, что-то случилось! — Ну да, я спать не могу, — Илья вернулся к своему обычному настроению, через силу игнорируя жгущие чувства в области солнечного сплетения. — По-твоему, это ничего не случилось? — Я выключаю свет. Ультиматум Шейна заставил оборотня нехотя подняться с колен и перебраться к нему под бок. Места было мало, но Илье нужно было присутствие Шейна. Его касания, его запах, его тепло. Эта полуторка была как никогда кстати: Илья буквально затащил его на себя, привычным уже действием ладонью поддерживая довольно тяжёлый живот. Тихо вздохнув, Шейн снова провалился в сон, а Илья долго ещё лежал вот так, слушая тихое сопение человека, который подарил ему смысл жизни. *"" Из-за беспокойства родителей Шейна было решено остаться на больший срок, чем они на самом деле планировали. Вообще-то Илья ожидал, что, возможно, ни его, ни его щенка Холландеры не примут. Страх, который ворочался внутри беспокойным непонятным комком, точил об его внутренности свои когти. Илье казалось, что такая нервотрёпка ему не нужна, и заранее было принято решение подготовиться к самому худшему варианту развития событий. Тому самому, при котором от Шейна отрекутся, возможно, попытаются сдать в психиатрическую лечебницу. Не смогут принять его, Илью, вторую сущность, которая выла на луну и активно метила территорию своей стаи по ночам. Не дадут для его щеночка, уже любимой дочки, семью, убежище. Юна и Дэвид были ещё молоды и полны сил, но совсем скоро они станут бабушкой и дедушкой. Одна лишь мысль об этом вызывала улыбку, Илья переставал ежеминутно держать своё серьёзное и хмурое лицо альфы-оборотня. Хотя с какой стороны посмотреть, конечно: хмурые альфа-глаза или расслабленное славянское лицо... Шейн тоже стал заметно расслабленнее. Из его черт исчезли беспокойные брови и упрямо поджатые губы, он улыбался, пока готовил вместе с Юной завтрак. Благостно кивал на просьбы и заверения Ильи. Не хмурился и вообще больше смахивал на блаженного. Такие перемены в нём Илье тоже очень нравились, ведь чем он спокойнее и в благостном настроении, тем лучше для их дочери. Прошедший разговор приободрил их обоих, поэтому на следующий день было решено сообщить им и о том, что Шейн оформил на учёбе академический отпуск по состоянию здоровья. — Разве там не нужно медицинское заключение? — озадаченно спросил Дэвид, отдавая жене очередную бумагу с важной информацией. Всё равно в их сейфе будет надёжнее. — Нужно, — кивнул Илья, поглаживая Шейна по бедру под столом, за которым они недавно поужинали. — Нам помогает моя тётя. Я тоже взял академ по состоянию здоровья. — Он усмехнулся и показал свою справку тоже. — Якобы травма на игре, нужна долгая реабилитация. В такие моменты начинался перекрёстный допрос от обоих родителей, которые бросались вопросами попеременно, продолжали мысли друг друга и всячески заставляли Илью завидовать такому единодушию в вопросах семьи в общем и любимого сына в частности. Юна явно переживала о нём, расспрашивая про условия жизни в особняке, про других людей в доме, про взрослых (ага, даже если они все совершеннолетние, а у некоторых уже и дети есть), про комфорт и уют. Дэвида в основном интересовал финансовый и учебный вопрос: что с занятиями, как сданы сессии, кто и за что платит, как это всё оплачивается со счёта Ильи? Он разве настолько богат? А-а, деньги родителей? Они разве бесконечные? Шейн пытался вмешаться и попросить умерить пыл, ведь они задевают слишком личные вопросы. Однако Илья его прервал и попросил не мешать их «семейному и важному разговору», а потом счастливо улыбнулся, когда ожидаемо получил по шее. Шейн закатил свои красивые карие глаза и стал дальше жевать яблоки, которые чистил ему всё это время Дэвид. Оторвав от него свой взор, Илья вернулся к обсуждению дальнейших действий и решений, не заметив, как Дэвид и Юна понимающе переглянулись. Так проходил день за днём. Холландеры стали относиться к Илье без опаски, заочно узнали про его «мохнатую семейку» и стали менее обеспокоены их будущим. Конечно, нельзя сказать, что родители Шейна совсем перестали переживать за этих двух оболтусов, вчерашних подростков и позавчерашних детей. Теперь им самим придётся воспитывать ребёнка. Дэвид, который пережил болезни, радости, печали, успехи и провалы своего сына, был более чем уверен, что они ещё не готовы к такой ответственности. Но с другой стороны, разве он был когда-то готов к первым серьёзным травмам Шейна? Разве он был готов к слезам, к смеху? Разве он был готов к миллионам «а почему» и «а зачем»? Определённо к такому человек никогда не подготовится. Он лишь здраво рассудил, что всё придёт с опытом. Он, конечно, сомневался, однако был уверен в одном: Илья никогда не сможет оставить их — ни Шейна, ни стаю, ни тем более своё ещё нерождённое дитя. По его взглядам, улыбкам, касаниям и словам легко угадывался человек, глубоко увязший в любви и заботе. Юна в общем была с ним согласна, лишь переживала за сына. Дэвид, конечно, разделял её переживания, но, по природе своей будучи менее склонным к панике, он здраво рассудил, что их сын со всем справится. А если нет, они кинут все свои силы и ресурсы ему во благо. На этом и порешали. *"" Вместо недели, которую Илья выделил на эту поездку, они остались почти на месяц, за который практически ничего не случилось. Честно сказать, он бы и подольше остался, если бы не подходил срок третьего скрининга и консилиума по поводу родовспоможения. Ему нравилось в уютном доме, который гудел особой энергией — здесь витали радость и счастье, спокойствие и любовь. Не было такого сильного налёта скорби, как у него в особняке. Утрата родителей и потеря единокровного брата неоплаканными не остались. К тому же здесь не пахло другими оборотнями его стаи. Это, наверное, относилось к единственному минусу. Илья как следует отдохнул, выспался, расслабился и набрал пару лишних килограммов: вкусные рецепты, умопомрачительные запахи, совместные покупки и готовка с кем-то из родителей — иногда его переполняли чувства. Настолько, что становилось трудно дышать, ясно мыслить. Иногда ему хотелось обнять Дэвида и выплакать всю свою скорбь, хотелось лечь к Юне на колени и, пока она перебирает его непослушные вихры, выговориться, поделиться своей болью, своими переживаниями, мыслями и чувствами, которые его переполняли. Иногда Илье хотелось быть просто ординарным юношей с двумя родителями, которые бы приняли его таким, какой он есть. Учиться, есть мамину стряпню, препираться по мелочи, получать по шее — быть обычным. Быть таким, как все. Быть счастливым. В такие моменты Розанову приходилось выходить на улицу, чтобы подышать свежим воздухом и прийти в себя. Тщательно наполнять лёгкие воздухом и заставить себя перестать завидовать Шейну. Это было низко, это было нелогично. Шейн ведь его любимый человек, но Илья завидовал, он хотел такую же жизнь. Человек будто чувствовал все его переживания: к Илье во двор неизменно шагал недовольный Шейн и накидывал на плечи его куртку. Устыдившись своих мыслей, оборотень обнимал его крепко и держал до тех пор, пока не исчезал ком в горле. Человек всегда нежно целовал уголок губ, чтобы успокоить, а ликантроп неизменно углублял их поцелуй, испытывая из уст Шейна спокойствие и несказанные слова. «Всё будет хорошо». «Я с тобой, Илья». «Ты не одинок». В один из таких вечерних обнимашек, когда Илья уже почти растворился в тепле Шейна и тихом, размеренном дыхании рядом, внутри что-то дрогнуло. Точнее, не дрогнуло — пошевелилось по-настоящему. Их малышка будто решила, что момент настал. Обычно её попытки заявить о себе были почти незаметными, словно кто-то невидимый провёл пёрышком по коже или слегка потянул изнутри. Шейн даже привык списывать это на напряжение мышц или бурление в животе. Но сейчас это было иначе. Под рёбрами прокатился уверенный, почти осязаемый перекат. Будто крохотная конечность упёрлась в мягкую стенку, сместилась и замерла, прислушиваясь к их сердцам. Шейн резко вдохнул. Воздух спёрло в груди, пальцы, до этого мирно лежавшие на спине Ильи, невольно сжались в ткани куртки. Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Карие глаза, обычно такие спокойные и чуть насмешливые, сейчас были расширены от безмолвного шока. Дрогнув ресницами, он одними губами прошептал: — Чувствуешь? И Илья почувствовал. Не просто ладонью — всем нутром, тем самым звериным чутьём, что всегда отзывалось на каждый шорох его щенка. Он медленно, почти благоговейно отодвинул руку от пояса Шейна и накрыл ладонью округлый бок. Там, под тёплой кожей и натянувшейся тканью, ответ пришёл сразу. Уверенный толчок. Потом ещё один, чуть ниже, будто кто-то внутри стучался, проверяя, есть ли кто-то по ту сторону. Илья замер. Дыхание сбилось, в горле вдруг встал тяжёлый глухой рык, от которого пробирало все внутренности, но он не стал пугать малышку своим диким, звериным восторгом. Он лишь сильнее прижался лбом к плечу Шейна, закрывая глаза, и позволил себе выдохнуть всё то напряжение, что точило его месяцами. *"" Каждый раз, когда малышка решала побоксировать с селезёнкой или мочевым пузырём, Шейн замирал на том месте, где стоял, и очень громко вздыхал. Илья, отслеживающий его состояние даже будучи в другой комнате, неизменно подходил к нему и с таким незамутнённым восторгом трогал живот человека, что казалось, будто всё время мира остановилось. Иногда их за таким занятием заставали родители, которые замирали в дверном проёме, не решаясь нарушить эту тихую, почти священную сцену. Юна чувствовала, как к глазам неумолимо подступают слёзы, и часто моргала, пытаясь их сдержать. В памяти мгновенно всплывали долгие годы пустых тестов, молчаливых поездок из клиник, тяжёлых вздохов в темноте спальни, когда казалось, что природа поставила на них крест. Они так сильно хотели ребёнка, что это желание порой становилось невыносимым грузом. А теперь вот он, их собственный сын, их когда-то вымоленное чудо, сам стал колыбелью для новой жизни. Дэвид неосознанно притягивал жену к себе, обнимал её за талию и прятал лицо в её волосах, вдыхая родной запах, чтобы унять сдавливающую грудь эмоцию. Они не видели в этом аномалии или повода для осуждения. Для них это было эхом того самого чуда, за которое они когда-то сражались с собственным бессилием. И когда Шейн замечал их, смущённо пытаясь мягко отстранить Илью, чтобы скрыть неловкость, Юна лишь тихо улыбалась, и в её голосе звучала та самая безграничная, выстраданная благодарность: «Не прячься, милый. Пусть будет». Илья, слыша это, невольно закрывал глаза. Он наконец понял, почему Холландеры приняли их так быстро и без вопросов. Они не просто видели беременного сына и его парня. Они видели жизнь, которая нашла свой путь. И для тех, кто когда-то стоял на краю отчаяния, это было самым громким, самым красивым «да» во вселенной. Лёд тронулся. Спустя долгие месяцы, когда Шейн скрывался от родителей, боялся их реакции, смущался своего положения, пришли к тому, что Юна первая сделала шаг к нему. — Можно? — тихое, на грани слышимости. Шейн замер. Внутри всё сжалось от привычного стыда, но он взглянул на мать — в её глазах не было ничего того, что он искал: ни насмешки, ни любопытства, ни осуждения, ни чего похуже. Только та самая, выстраданная годами нежность к любимому человеку. Он медленно кивнул, и его руки неуверенно расцепились. Юна подошла ближе, коснулась кончиками пальцев округлого бока и тут же замерла. Малышка ответила ей — мягко, но ощутимо, будто именно этого и ждала. Юна выдохнула, и слёзы наконец покатились по щекам. Она не стала вытирать их. Просто прижала ладонь плотнее и прошептала: — Здравствуй, малышка. Дэвид не подошёл сразу. Он ждал, пока сын сам встретится с ним взглядом. И когда Шейн, всё ещё смущённый, но уже без прежнего страха, кивнул и в сторону отца, тот осторожно накрыл живот своей широкой ладонью. Под кожей прокатился ещё один толчок, заставив Дэвида закрыть глаза и на секунду замереть, чтобы осознать то, что с ними сейчас происходило. — Спасибо, — он озвучил благодарность, которая зрела между ними все эти несколько недель. Она была за то, что Шейн позволил им быть рядом. За то, что не закрылся. За то, что доверил самую уязвимую свою часть. *"" Юне было трудно прощаться с сыном, в конце концов, какая мать не будет переживать за своего ребёнка. Было трудно отпустить его так скоро после того, как он наконец-то перестал прятаться от них. Было трудно пустить его одного в таком положении. Сомнения гуляли в сознании, подгоняя тревожные мысли. Радовало только то, что Дэвид тоже был в таком же подвешенном состоянии. Он тоже переживал, порывался оставить их вдвоём здесь, в их доме. Чтобы была возможность за ними присмотреть, чтобы они всегда были перед глазами, чтобы они по мере сил помогали молодым в такой трудной жизненной ситуации. Однако Илья объяснил про свою связь, про стаю, про магию и силы оборотня, а потом робко улыбнулся и попросил их приехать, когда будет их очередной отпуск. Они засобирались и к вечеру запаковали все нужные вещи, Дэвид передал некоторую готовую еду, Юна сунула пакет в руки Ильи и «не удержалась, когда ходила в торговом центре и увидела отдел с детской одеждой». В порыве чувств ликантроп крепко обнял человека, который сделал для него так много хороших подарков: благословение, одежду, Шейна. Дэвид присоединился к ним и со смехом втянул сына, который особо и не сопротивлялся. Групповые обнимашки прервались спустя несколько минут, когда смущённый донельзя Илья получил ощутимый хлопок по плечу от Дэвида. — Береги их. — Обязательно. *"" Было решено выехать рано утром, чтобы не попасть в пробки внутри города: за два часа пути до Оттавы по пустой трассе должны были промелькнуть словно миг, поэтому Илья завёл машину, попрощался с родителями, помог забраться сонному Шейну в машину и, махнув рукой, выехал в путь. Он был расслаблен и в целом чувствовал себя довольным тем, как они провели эти несколько недель в гостях Холландеров. Ему понравилось, что Шейн наконец-то успокоился, стал более расслабленным, живым и здоровым. Стал выглядеть как живое олицетворение слова «умиротворение»: мягкие, грациозные движения, не спадающая с лица улыбка, поцелуи и касания по поводу и без. Он открылся для Ильи с новой стороны. Вспоминался недавний разговор, который они вели на ночь глядя, пока не уснули по традиции в кровати Шейна (после первой ночи вместе, когда родители поняли, что Илья не собирается спать отдельно, ему больше не стелили в спальне для гостей): — Тётя Инна сказала, что нам надо решить, на кого мы оформим малышку, — Илья натирал кремом ноги Шейна и попутно массировал, чтобы помочь тканям с лимфоотоком, ведь он жаловался на отёки. — Я бы хотел, чтобы это были мы вдвоём, но... Для этого нужно сделать определённые действия. — М-м, — Шейн открыл сонные глаза и нахмурился, пытаясь понять, что к чему. — Какие действия? — Мы должны состоять в браке, — тихо выдал Илья, старательно проделывая свою работу. — Но даже так вряд ли мы сможем сразу оба быть её родителями... Нужно, чтобы кто-то её удочерил. Я бы хотел, чтобы отцом ребёнка был сразу ты, а я подал документы чуть позже. — Почему я? — Если ты хочешь, могу и я, но мне казалось, что ты будешь против, — Илья поднял взгляд и посмотрел на тревожно сузившиеся глаза парня. — Ведь это ты её вынашиваешь, ты жертвуешь своим здоровьем. Да и мне хотелось бы, чтобы у дочки сразу были и бабушка, и дедушка. — Почему ты думаешь, что это будет сложно? — Шейн распахнул свои руки, чтобы Илья лёг ближе к нему и обнял. — Помнишь, — Розанов перелёг и положил голову на руку Шейна, — моя тётя взяла опеку надо мной, потому что я ещё был несовершеннолетним. Это было очень трудно, я мало что помню, однако тётя недавно рассказала, через что прошла. Честно говоря, мне страшно, что не дадут опеку над моим ребёнком. К тому же мы даже не в браке, это тоже пугает. Будет проще, если ты сразу родство с ней оформишь. Сделаем так, что «мама» малышки умерла в родах, этим займётся знакомая нашей семьи. Ты будешь папа-одиночка. — Продолжай. — Мне бы не хотелось, чтобы ты чувствовал себя обделённым или типа того, — Илья положил ладонь на живот Шейна и кончиками пальцев провёл по натянутой коже. — К тому же Канада даёт всякие субсидии для родителей-одиночек. — Слова шли легко, потому что Холландер просто дал ему возможность высказать все свои переживания. — С удочерением потом будем решать вопрос, но я бы хотел, чтобы первый день рождения моей дочери прошёл в статусе моего родительства тоже. — Почувствовав нутром, как Шейн напрягся на этих словах, Илья начал частить, чтобы не сбиться с мысли: — И у тебя будет возможность отдать дочку в садик или нанять няню через денежную поддержку государства. Мне это Джеки рассказывала. Из-за того, что они оба студенты с низким доходом, она получает неплохие льготы. У нас есть жилплощадь, поэтому я хочу, чтобы ты прописал её не в общежитии для семейных пар в нашем университете, а в моём доме. А ещё... — Так ты не хочешь выйти за меня замуж? — Что?.. — Ты сказал, что потом решать будешь с удочерением, но не сказал, что мы будем в это время в браке, — Шейн шмыгнул носом и закрыл ладонью глаза, чтобы не показывать, как они наполнились слезами. — Погоди, чего?! — Илья подскочил и в недоумении уставился на плачущего человека. — Ты чего, Шейн? О-о-о, узнаю нашу самку, — хмыкнул едва слышно волк, который все эти дни почти не высказывался. — Сейчас ты снова будешь виноват, потому что ничего ты не можешь правильно сделать! Ты что, забыл? Сначала ты предлагаешь совместную жизнь, а потом, если тебя выберет самочка, делаешь щенков. Это даже в вашем мире важно, я уж молчу про звериный! — Ты не хочешь замуж за меня! Не хочешь! — Хочу, очень хочу, умереть, как хочу, Шейн, — Илья облегчённо рассмеялся, когда понял суть вопроса, и убрал руку, прикрывающую полные слёз глаза. — Выходи за меня, Шейн! — Охуенно ты придумал делать мне предложение, Розанов, — с сомнением протянул Шейн, начиная успокаиваться. — Я просто хотел обсудить детали бюрократии, Шейн, — притёрся носом к его щеке, таким незамысловатым способом прося прощения. — А свадьбу... Мы её обязательно сыграем, ведь я знаю, что ты теперь точно не откажешь. — Придурок, — буркнул Шейн, тем не менее улыбаясь и обнимая Илью в ответ. — Скоро этот придурок будет твоим мужем, ты поосторожнее со словами, ясно? Этот их разговор до сих пор вызывал у Ильи желание заорать о том, как сильно он любит своего парня и ещё нерождённую дочку, бесконтрольно улыбаться и вести себя так, будто он самый счастливый человек в мире. Погрузившись в свои мысли, он не сразу заметил, что навигатор выдал ошибку. «Нет сигнала». Сообщение мигало тревожным белым фоном, пока аппарат полностью не выключился. Илья нахмурился и осмотрелся — это лежащее на земле бревно он видел уже второй раз, он точно помнил. Снизив скорость, он медленно покатился по ровной глади асфальта и притормозил около того самого бревна, которое показалось перед ним уже в третий раз. — Шейн, вставай, что-то не так, — растормошив парня, Илья закрыл окна и поставил двери на блокировку. — Я сейчас выйду и осмотрюсь, оставайся в машине. — Напутствовал Розанов, пока Шейн пытался вникнуть в его слова. — Никуда не выходи, понял меня? — Что? Почему я должен оставаться тут? — Сонный мозг не сразу переваривал приказы, но в голосе прорезалась та самая упрямая нотка. — Потому что я так сказал. — Илья уже тянулся к ручке двери. Металл оказался ледяным, хотя на улице должен был стоять тёплый апрель. Щёлкнул замок. Воздух снаружи не шевелился. Ни листьев, ни отдалённого гула трассы — только плотная, ватная тишина, от которой зазвенело в ушах. Илья сделал шаг вперёд, асфальт под ботинками казался слишком ровным, слишком... правильным. Он присмотрелся к обочине. То же бревно. Та же трещина, похожая на рассечённую букву «Ж». Внутри всё сжалось. Он не часто пользовался инстинктами альфы вне опасности, но сейчас они вспыхнули холодным огнём под рёбрами: пахло не лесом — пахло мокрой землёй, горькой полынью и чем-то сладковатым, напоминающим кровь, разбавленную мёдом. Илья обернулся к машине. Через тонированное стекло Шейн сидел, дышал часто. Одна ладонь уже лежала внизу живота, хотя он, кажется, ещё не осознавал, зачем. Другая почему-то держалась за грудь. Розанов напряг слух и услышал, как сбилось с ритма сердце Шейна. Он огляделся и принюхался — чувствовались следы магии. Она обычно почти не пахла, но он что-то уловил. Что-то, что невозможно объяснить словами. И это что-то было для него уже знакомым. Джейн. Имя всплыло в памяти как лезвие. Джейн. Та самая Джейн, что обрушила на их спокойные будни столько проблем и вместе с тем столько счастья. Джейн. Которая сейчас приняла свой истинный облик тёмного друида, дарака, и стояла перед ним так, будто не её заточили в тюрьму.