Чокопайки

Комната полутёмная: плотно задвинутые шторы, мягкий свет от настольной лампы, которую забыли выключить. Воздух тяжёлый, тёплый, будто застоявшийся. Джиюн лежит, уткнувшись щекой в подушку, с трудом открывая глаза. Голова гудит, будто в нее бьют молотком, а тело ломит. Дверь тихо щёлкает, впуская яркий луч света с коридора, и Джиюн недовольно морщится. — Ёна, если это ты, я не буду пить ту гадость, — бормочет она хрипло, даже не поворачиваясь. В ответ слышно напряженную тишину и звук первых шагов — не как у девочек — других, более тяжелых. Джиюн всё-таки медленно поворачивает голову и замирает: — …Я сплю? — её голос едва слышный. — Или уже умерла? Сонхва все еще стоит у двери, будто сам не до конца уверен, что ему сюда можно. Он сжимает ручку пакета чуть сильнее, и с тенью беспокойства на лице, подходит ближе. — Эй… Все нормально, я рядом, — он говорит тихо, почти шёпотом, осторожно присаживается на край кровати и убирает прилипшее к её лбу пряди. Джиюн медленно моргает, пытаясь сфокусироваться, будто не до конца веря глазам: — Ты… настоящий? — Кажется, да, — уголки губ его дёргаются. — Вырвался, как только смог. — Кто сказал? — лениво хмурится Джиюн. — Ты сегодня не появилась. Я заметил, начал волноваться. — признается Сонхва. — Потом Ария… через Уджина. Джиюн слабо хмыкает: — Предатели… — но внутри греет благодарность. Дверь приоткрывается шире снова, и в проёме появляется Ёна: — Она отказывается пить лекарства, — тихо, но с нажимом объясняет подруга. — Температура держится… Врач был, сказал, что ничего критичного, но её накрыло сильно. Капельницу уже ставили. Сонхва коротко кивает ей и возвращает взгляд обратно на Джиюн: — Понял. — Если сможешь… — Ёна тяжело вздыхает, — повлияй. Это вызывает у Сонхва усмешку: переубедить Джиюн — дело не из простых. — Попробую. Ёна напоследок бросает на него многозначительный благодарный взгляд: — Мы оставим вас, если что — зови… — и закрывает дверь. Сонхва ставит пакет на пол и первым делом подходит к окну. Чуть отдёргивает штору, приоткрывает форточку, немного, только чтобы впустить свежий воздух, но не холод. И возвращается обратно к кровати, осматривая Джиюн внимательней. Щёки розовые от температуры, а дыхание неровное. — Не подходи ближе, — вдруг бормочет Джиюн, отворачиваясь. — Ты заразишься. — Переживу, — Сонхва фыркает, закатив глаза. — Нет, — она хмурится, пытаясь звучать серьёзно. — Ты не должен болеть, у тебя расписание. — А у тебя нет? — мягко парирует он. Она морщит нос и дует губы: — Сейчас нет. Я болею, мне можно… Но Сонхва всё равно подходит ближе, невзирая на протест, проверяет её лоб и почти незаметно хмурится: — Ты горячая… — Комплимент принят, — шепчет Джиюн с кривой улыбкой. — Это не тот случай, — он сдерживает волнение проступающее морщинкой меж бровей и тянется к пакету: — Я кое-что принёс… не знал, что именно нужно. — Ничего, — сразу бурчит Джиюн, даже не глядя. — Конечно, — спокойно соглашается он, доставая по-одному: таблетки, фрукты, маленькие упаковки с витаминами, пластыри… — Это не обсуждается. Сонхва раскладывает на столе всё аккуратно, почти педантично, и берет упаковку с лекарством от врача, вчитываясь в инструкцию. Любопытство от звука шуршащего пакета берет верх, и Джиюн приоткрывает один глаз. — Ты зануда, — она щурясь, наблюдает, как он наливает воду в стакан. — Я знаю, — Сонхва роняет смешок, но не отвлекается. — А ещё красивый, — добавляет она с той же серьёзностью. — Это подозрительно… Сонхва тихо фыркает, качая головой, но румянец все равно проступает на скулах: — Не пытайся перевести тему, — он подходит к ней, протягивая таблетки и воду. — Пей. — Не хочу, — она показательно отворачивает голову. — Джиюн… — Сонхва? Он вздыхает, понимая, что просто так она не сдастся: — Ты правда хочешь, чтобы я тебя уговаривал? Джиюн лениво улыбается, но даже в уставшем от болезни взгляде видно самодовольную хитрость: — Немного. Немно-о-о-о-ожечко… Он смотрит на нее со смесью иронии и восхищения ее упорству, но потакает капризу: — Пожалуйста, Джиюн, будь хорошей девочкой и выпей лекарство, — голос звучит мягче, ниже. Сонхва снова подносит воду, и в этот раз Джиюн сдается: морщится, но всё же делает пару глотков. — Видишь, — все так же тихо продолжает Сонхва. — Не так страшно. — С тобой не страшно, — почти неосознанно отвечает она, и это заставляет его сердце дрогнуть сильнее, чем её сопротивление. Сонхва на мгновение замирает, собираясь что-то сказать, но Джиюн уже уходит дальше в свои мысли и температурное состояние. — Ляг со мной, — бормочет она, двигаясь чуть в сторону. Плечи Сонхва чуть напряглись, он косится то на дверь, то на нее: — Это плохая идея. — в голосе слышится опасение. — Почему? — Потому что… — Сонхва запинается. — Сейчас явно не лучшее время и место… — Это моя комната, и мне плохо! — упрямо ноет Джиюн, но тут же добавляет мягче. — Пожалуйста… Он колеблется. Желваки нервно дергаются, пальцы неосознанно касаются браслета на запястье, который она подарила, взгляд снова падает на вход в комнату. Они поймут, он содержится… Сонхва делает шаг и всё-таки ложится рядом поверх одеяла, оставляя между ними пространство. Джиюн сразу же двигается ближе, хватаясь за его футболку, и довольно улыбается. Они лежат молча, наслаждаясь тишиной. Только их дыхание и редкий шум за стеной. Сонхва плавно гладит её по волосам, и внутри приятно тепло. — Слушай… — она вдруг смотрит на него предельно серьезно, и он уже знает, что дальше будет что-то странное. — А ты будешь меня любить, если я стану червём? Сонхва замирает, медленно моргает, пытаясь убедиться не послышалось ли ему. — …ты сейчас серьёзно? — Очень, — Джиюн кивает с усилием, будто это вопрос жизни и смерти. Он делает глубокий вдох и сжимает пальцы на переносице, сдерживая улыбку: — Буду. Джиюн смотрит на него внимательно, будто проверяет на честность, и добавляет: — Только носи меня в коробочке, хорошо? Сонхва уже не сдерживается — тихий смешок срывается сам. — Хорошо, — легко соглашается он. — Но красивой, — упрямо продолжает она. — И ты не имеешь права говорить «фу». Понял? Он кивает, мягко, с той самой улыбкой, от которой у него чуть щурятся глаза: — Понял. Коробочка только красивая, самая красивая. — наклоняется чуть ближе, добавляет почти шёпотом: — Буду носить её в нагрудном кармане. Джиюн тихо смеётся, срываясь на слабое дыхание, и на секунду прячет лицо в его свитшоте, уткнувшись в широкую грудь. А когда все успокаивается, снова поднимает на него взгляд: — Я странная, да? — Да, — без раздумий кивает Сонхва и мягко целует её в лоб. — Но я люблю тебя за это. Джиюн моргает медленно, будто слова доходят до неё с задержкой, придвигается ближе, почти неосознанно, обнимает его крепче. — Тогда… — её голос становится ещё тише, мягче, — Знаешь, что мне снилось? — М? — Что у нас семья… Ну… Типа… Вот прямо наша… — она запутывается в собственных словах, но продолжает, уже почти шёпотом. — Ты и я сначала… А потом дети… Сонхва не перебивает, слушает внимательно, чувствует как от ее слов сознание рисует образы и сердце бьется о ребра быстрее. И не понимает — это его сердце, или её. Или… уже их общее? — У нас будут дети… — голос Джиюн мягкий, расплывчатый. — Двое — мальчик и девочка. Они будут ссориться… — она улыбается, будто в голове уже представляет картину. — А потом всё равно держаться за руки… Сонхва шумно сглатывает и обреченно вздыхает, закрыв глаза. Больная тема, слишком больная. По всем параметрам… Им вместе на людях свободно показаться лишний раз рискованно, нужно придерживаться правил, а о большем и мечтать пока страшно. — Джиюн… — Нет, подожди, — она слабо тянет его за рукав. — Это важно! — Хорошо, важно, — сдается он, но пальцы на её талии предательски подрагивают. — Так вот, ты был таким… — Джиюн морщится, подбирая слово. — Спокойным и смешным. — Смешным? — Сонхва удивлённо изгибает бровь. — Ага, ты пытался собрать игрушку и злился, — она пытается изобразить руками, как мастерит что-то, выходит забавно. — Делал вид, что строгий, но на самом деле все ведь знают, что это не так. — Похоже на правду, — тихо усмехается Сонхва. — И ты фотографировал всё время, — продолжает она лениво, почти сонно, но с трепетом в каждой фразе. — Всё, абсолютно всё! Постоянно… Каждый момент… даже глупый… даже когда носки по всему полу… или малыши просто смешно спят. Ты будешь хорошим папой… Внутри щелкает, ломает последний защитный барьер, и Сонхва уже знает, что теперь не сможет сделать вид, что это был просто температурный бред. Он смотрит на Джиюн так нежно, почти болезненно. И в этом взгляде словно скопилось всё, о чём он никогда не говорил. Все, что он себе не позволял даже формулировать, хотя в глубине души отчаянно хотел. Именно так, как Джиюн описывал, в точности до деталей. Он не должен поддаваться этому. Не должен слушать это так, будто это… реально. Но не может остановиться. — Тебе нельзя сейчас говорить такие вещи, — он тяжело вздыхает, но на лице мягкая улыбка. — Почему? — Джиюн с искренней наивностью хмурит брови в непонимании. — Потому что я могу начать им верить, — Сонхва аккуратно убирает прядь ее волос, заправляя за ушко. Джиюн замолкает, закусывая губу, и погружается в размышления на несколько секунд. Ее взгляд блуждает в пространстве, пока вновь не возвращаемся к Сонхва — теплый, слегка затуманенный, но осознанный: — Тогда… давай поверим? — Сонхва открывает рот, чтобы возразить, но она быстро перебивает его с такой решимостью, что это вытесняет мне его сомнения: — Я знаю, что ты скажешь… и я тоже боюсь даже мечтать об этом. Но давай… попробуем? Попробуем поверить, что когда-то… у нас все это будет. Сонхва смотрит, как завороженный, запоминая каждое слово. — Почему ты так в этом уверена? — он бережно прижимает её ближе к себе, будто защищает от этого мира. Его всегда восхищала её целеустремленность и жажда нарушать правила. Джиюн подаётся вперед и оставляет невесомый поцелуй на его губах: — Потому что с тобой мне ничего не страшно. Скулы Сонхва едва заметно дергаются в попытке скрыть и сдержать подступавший к горлу ком эмоций. Он делает медленный вдох, возвращая прежний ритм пульса, и внимательно смотрит Джиюн в глаза: — И у нас будут фотоальбомы. Много… С самого начала, даже когда ты… — он запинается, замечая как она расплывается в счастливой улыбке, — ну… с животом ещё… Джиюн по-детски радостно тихо хихикает и подхватывает дальше: — И отдельный альбом только с неловкими моментами? — Обязательно, — почти шёпотом соглашается Сонхва. Она мечтательно прикрывает глаза и отдается фантазии: — А еще я буду делать малышам завтраки… красивые такие, знаешь? Даже если они не будут есть… — Будут есть, — вставляет он. — Не будут, — упрямо шепчет Джиюн, будто со знанием дела. — Но я всё равно буду стараться… — Не захотят — я съем. И немного оставлю для собаки, — Сонхва вскидывает бровь, словно спрашивает «ты ведь не против?» Джиюн кивает, полусонно прикрыв глаза: — Да, обязательно возьмем её с приюта, как обещали тогда, помнишь? — Конечно, — он ласково гладит шелковистые волосы, наблюдая как тяжелеют её веки. — И праздники… все вместе… — она почти засыпает на словах. — И дом… тёплый… Голос растворяется в тишине, и остаётся только дыхание — ровное и едва заметное. Сонхва медленно наклоняется и почти невесомо касается губами её виска. Он отстраняется и аккуратно пытается убрать её руку… — …не уходи, — шепчет Джиюн сквозь полудрему. Сонхва замирает. Секунда, две, три… Смотрит на дверь, на нее, на ночное небо в просвете между шторами. Снова взвешивает как правильно, и как на самом деле желает сердце. — Мне надо… — Сонхва хочет возразить, но сам себя обрывает. Джиюн чуть сильнее сжимает ткань его футболки: — Пожалуйста… Я не хочу просыпаться… без тебя… Он уже и так почти сдался, а эта просьба… ломает последний запрет. Сонхва медленно ложится рядом, забираясь под одеяло, осторожно, чтобы не разбудить, и окончательно позволяет ей утонуть в него объятиях. Он тянется за телефоном, быстро печатает: «Прикрой меня утром.» Отправляет Дину, гасит экран и только после этого позволяет себе окончательно расслабиться. Сонхва слушает как дыхание Джиюн постепенно выравнивается, и она крепко засыпает. А он все так же э лежит, глядя в потолок и не двигается, потому что боится, что если шелохнется — исчезнет всё это: её слова, ощущение близости и эта невозможная, опасная, слишком настоящая мысль: «Наша семья.»