Амалия. Простая жизнь и непростая судьба.

Было совсем темно, когда они подъехали к месту. Поначалу Пётр хотел лишь проводить Амалию до её комнаты и уйти к себе, но внутреннее сомнение точило его. Сможет ли она провести эту ночь одна, без присмотра? А если случится что-то страшное? Он пожалел, что Мария уже не живёт в Петербурге. Вот кто принял бы девушку без всяких вопросов, и он был бы спокоен. Амалия выглядела притихшей, но словно неживой. Будто душа её не находилась сейчас здесь, в этом месте, а витала в какой дали или в прошлом. Она, кажется, не заметила, что Пётр прошёл вместе с ней, не заметила его неловкости и замешательства. Дала снять с себя пальто и, свернувшись на кровати, затихла, отвернувшись к стене. Растерянно оглянувшись, он нашёл на кресле вязаный плед и осторожно прикрыл её. Сам устроился в том же кресле и незаметно для себя уснул. Проснулся он, по его ощущениям, посреди ночи — от того, что на него кто-то внимательно смотрел. Амалия сидела на кровати — строгая, сосредоточенная, смотрящая на него и в то же время внутрь себя. — Я просто... я хотел знать, что с вами всё в порядке... Если всё позади, я, пожалуй, пойду. Вместо ответа Амалия встала и медленно, без тени пошлого заигрывания, стала снимать с себя свой утренний наряд: фартук, блузку, юбку. Она так и продолжала смотреть на Петра тем самым отрешённым взглядом, под которым он вспыхнул до корней волос. И, не зная, куда себя деть от неловкости, вдруг начал думать о том, как ловко и аккуратно Амалия складывает уже снятое. Вдруг в ней что-то поменялось, как будто она что-то решила, и неожиданно для себя Пётр понял, что ждёт этого решения. Шелест её ночной рубашки сбил возникшее напряжение. — Спасибо, — сказала она, взяв стул и присев напротив. — Не стоит благодарности. Ведь я ничего не сделал — просто был рядом. — Иногда этого достаточно, — спокойно возразила она. «Самое лучшее сейчас — это попрощавшись уйти. Я не могу оставаться здесь. Моё поведение может скомпрометировать её», — Пётр уже решил изобрести некую формулу подходящего прощания, которая позволит выйти из этой неловкой ситуации. Но он не успел. — Я не хочу быть одна. Сегодня. Только сегодня. Я не хочу быть одна. — Если вам так будет спокойнее, я готов остаться. В конце концов, это кресло не так уж и плохо, — Пётр робко улыбнулся, попытавшись свести всё к шутке. Но не получилось: её следующий вопрос окончательно выбил почву из-под ног: — Ты ведь никогда не был с женщиной? — полуутвердительно спросила она. Он даже не сразу нашёлся с ответом, лишь заново покраснел и, опустив глаза, почти незаметно кивнул. Медленно, не отводя взгляда, она подошла к нему — и поняла то, о чём он ещё только смутно догадывался: он ждёт не тела, а права быть рядом. Он был неловок, но не груб. Трепетен, но не слаб. Она вела — тихо, без суеты, без слов. Каждое движение было как прикосновение к чистому листу бумаги, на котором ещё только предстоит записать историю. Он дрожал — от желания, страха и от того, что это всё происходит на самом деле. После они так и не смогли разомкнуть объятий. Она гладила его волосы, и тишина между ними не была пустой — это было принятием. Пётр не чувствовал себя мужчиной-победителем, а скорее — мужчиной, которому доверились. И Амалия не чувствовала себя изменившей памяти Йорга. Внезапно для себя она поняла — жизнь не закончилась. Они заснули в одной постели. Впервые за долгое время ей не снилась её потеря, а ему — его боль.

***

В училище Александру не пришлось бороться за место под солнцем, как это бывало в школьные времена. Он уже знал себе цену, знал, на что способен, и его самоуважение переросло в уважение окружающих. Хотя в классе были ребята его возраста, он чувствовал себя старше их, опытнее. Да и в науках он не отставал, а где-то даже и опережал класс. Если классные остряки поначалу в насмешку прозвали его «приказчиком», то и месяца не прошло, как прозвище сменило окраску и произносилось уже с уважением. Преподаватели ценили его труд и упорство, и только старый учитель русской словесности относился к нему настороженно, даже с опаской. Его пугала излишняя независимость парня, его стремление быть со всеми и ни с кем — и в этом виделся старому учителю грозный призрак вольнодумства и будущих бед. Правда, опасениями своими он не делился — знал, что и так слыл чудаком не только среди студентов, но и среди преподавателей, и просто хотел спокойно доработать оставшееся. Только не знал он одного: не революционные идеи владеют студентом Соколовым, а одно лишь желание доказать Катерине, что он стоит её внимания и благосклонности. Что сможет взять ответственность за неё и даже за дочку. Он уже не думал о том, что в случае развода законный отец может потребовать оставить дочь у себя, а церковь воспрепятствовать будущему браку двух прелюбодеев. У него была мечта, и эту мечту он сделал своей целью. Катерина же пыталась прийти в себя. Когда она, как огненный столб, пылала страстью к Александру, её это пугало меньше, чем его внезапная решимость сделать их отношения открытыми, поговорить с Михаилом и требовать развода. Катерина просто струсила. Испугалась — и своих чувств, и будущего осуждения. Она, плоть от плоти купечества, знала, что купец дорожит двумя вещами: словом и именем. Она дала согласие на этот брак, и имя её семьи пострадает вместе с ней самой. И, спасаясь от внутреннего беспорядка, она выбрала порядок внешний. А Саша… он молодой, у него ещё будет своя любовь. Да и, в конце концов, если всё откроется — не о нём, а о ней будут судачить праздные кумушки. Оттого и была она с вернувшимся Михаилом предупредительна и ласкова сверх меры. А весть о внезапной болезни бездетного дяди в Саратове и вовсе пришлась ко двору, и Катерине не составило труда уговорить мужа. По крайней мере, она так думала. Михаил, напротив, затаил подозрение. Горячечная суетливость, не свойственная Катерине, её внезапная ласковость насторожили его. Да и зимняя дорога в Саратов по железке не была столь лёгка и приятна, как летом по Волге. Но ведь и она не спроваживает его из дома, а едет с ним и с маленькой Тамарой — в совсем не простой путь. В первую ночь в вагоне они сидели супротив друг друга, рядом спала дочь. Каждый думал о своём. Катерина отрешённо смотрела в окно. Да, ей удалось сохранить всё... потеряв себя. Михаил смотрел на лицо жены — в тусклом освещении поезда оно казалось ему восковым. «Я не хочу знать. Я хочу, чтобы ты осталась. Сказав — я тебя потеряю. Промолчав — может быть, сберегу».

***

Амалия поднялась тихо, почти бесшумно, и, тихо одевшись, проскочила на малую кухню. Сегодня, кроме них двоих, на мансардном этаже никого не было — Карл распустил всех на три дня по случаю бракосочетания. Она знала, что ей предстоит объяснение с Петром. И для неё оно будет более лёгким, чем для него. Пусть у него будет несколько минут, чтоб собраться с мыслями. Когда она вернулась, он, уже одетый, сидел на кровати с сцепленными в замок руками, будто боялся упустить что-то, видимое лишь ему самому. Амалия тихонько поставила поднос на туалетный столик и присела на краешек стула. Это был его разговор, не её. А он всё никак не решался его начать. Всё ещё был оглушён случившимся этой ночью — с ним и с ней. Он, Пётр Голодецкий. Прямой, воспитанный и безмерно одинокий. Решившись, он поднял глаза. — То, что случилось этой ночью... для меня это не было мимолётным приключением. Я хочу, чтоб вы... чтоб ты знала: я не искатель такого рода утех, и произошедшее важно для меня, — слова, как назло, подбирались тяжело, застревали в горле сухим песком и не отражали и малой доли от прочувствованного и понятого. — Я не был ни с кем. Никогда. И я рад, что это — с тобой. Амалия молча смотрела. Ни удивлённого возгласа, ни изумления — ничего, кроме принятия, не отражалось на её умиротворённом лице. — Я хочу, чтоб ты знал: происходящее никак не обязывает тебя, — тихо произнесла она. — Пожалуйста, выслушай. Мне нелегко облечь свои мысли в слова. Просто... просто я всю жизнь был очень правильным. Я знал, как нужно жить. Я знал, что такое честь. После той аварии... я мог остаться. Я не был виноват. Я пытался предотвратить — но не вышло. И я ушёл, будучи не в силах остаться. Я, мечтавший служить на благо Отечества, предпочёл быть бухгалтером в ресторане. И лишь теперь, с тобой… Да, именно так — с тобой — я понял, что в жизни мне не хватало жизни... и тебя. Амалия попыталась что-то ответить, но он не дал. — Я не говорю это сгоряча. Я говорю это, потому что знаю: ты — мой человек. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. В ответ она протянула ему чашку с ароматным чаем и тут же отпила из своей. Он не мог ни пить, ни есть. Лишь смотрел, как она сосредоточенно пьёт свой чай. Допив, она неспешно вернула чашку с блюдцем на поднос. Он ждал. Амалия молчала ещё какое-то время, а потом просто сказала: — Нет. — Почему? — Поверь, я тоже знаю наверняка, что ты — мой человек. Но я не хочу больше быть ничьей женой. Никогда. Я обещала себе... и ему, — добавила она совсем-совсем тихо. — Но ты сама признаёшь меня своим человеком. Так что же нам делать, Амалия? Забыть? Сделать вид, что произошедшее ничего для нас не значит? — Я могу быть с тобой как твоя женщина, но никак — твоя жена, — спокойно подытожила она. — Только так. Если ты сможешь это принять и понять. Пётр видел: она не играет, не капризничает. Решение её взвешенное и, видимо, окончательно обдуманное. Он встал. Сел рядом. Снова встал, прошёлся по комнате и, вернувшись на прежнее место, попытался объясниться ещё раз. — И всё же я не могу просто... принять это. Ты не вещь в комнате. Не сосед. — Я — с тобой. — Но не как жена. — Как женщина, которая знает, что ты — её. И готова быть рядом. Но без чужих слов. Не ради приличия. Амалия смотрела прямо, не отводя взгляда. Пётр выдохнул. Коротко кивнул. — Хорошо. Быть по-твоему. Но я всё равно не перестану хотеть большего. Потому что ты — не случайность. — Я знаю, — сказала она. — И именно поэтому я остаюсь. Пока ты этого хочешь.