Изколеченная личность

"Изколеченная личность" В три часа ночи общежитие ITZY дышало иначе. Оно сбрасывало дневную шелуху — крики, музыку, топот ног, приглушенный счет на репетиции — и превращалось в чуткий, настороженный организм. Кто-то спал с открытой дверью, кто-то под вентилятором, и только комната на третьем этаже хранила тишину особенно тщательно. Рюджин не спала. Она лежала в своей кровати, глядя в потолок, и считала удары собственного сердца. Не от тревоги. От предчувствия. За стенкой, в смежной комнате, было слишком тихо. Тишина бывает разной: уставшая, мирная, глубокая. Та, что струилась из-за стены сейчас, пахла сыростью и сдерживаемым криком. Она села. Кровать жалобно скрипнула. Этажом ниже спали Лиа, Чэрен и Юна. За стеной — Йеджи. Рюджин знала её расписание по минутам. Значила, как Йеджи пьёт кофе по утрам (черный, без сахара, маленькими глотками), как выдыхает перед выходом на сцену (глубоко, резко, будто ныряет), как улыбается камерам (той самой улыбкой — идеальной, ровной, не задевающей уголки глаз). Но три часа ночи были не для улыбок. Она встала. Босиком прошла по холодному полу. Остановилась перед дверью. Постучала — не громко, одним костяшкой, ритмом «два коротких, один длинный». Их старый знак с дебютных времён. Никто не ответил, но Рюджин не ждала разрешения. Дверь приоткрылась беззвучно. Комната Йеджи была стерильна. Ничего лишнего: кровать, стул с джинсовой курткой, ночник, излучающий тусклый синий свет, напоминающий аквариум. Сама Йеджи сидела в углу на полу. Спиной к стене, колени подтянуты к груди. Она не плакала — хуже. Она смотрела в одну точку на противоположной стене и, казалось, не дышала. — Йеджи-онни, — тихо позвала Рюджин. Никакой реакции. Только веки дрогнули. Рюджин закрыла за собой дверь, щёлкнув замком — знак, что никто не войдёт. Сделала три шага и опустилась на колени напротив. Не прикасаясь. Не решаясь. Они сидели так минуту. Или две. Время в этой комнате текло иначе, вязко, как смола. — Я здесь, — сказала Рюджин. Просто факт. Не вопрос. Йеджи медленно перевела на неё взгляд. Глаза — сухие, красные, с провалившейся куда-то глубиной. Как у человека, который плакал слишком долго и вдруг забыл, зачем. — Почему ты всегда приходишь? — голос Йеджи был хриплым, словно она надышалась пеплом. — Сколько можно. Я же не просила. — Знаю. — Тогда зачем? Рюджин пожала плечами. Легко, будто это было самое обычное дело в мире — сидеть на холодном полу в три ночи напротив девушки, которая медленно разваливается на части. — Потому что ты не одна. Йеджи криво усмехнулась. Усмешка не коснулась глаз. — Красивые слова. Ты их где берешь? В дорамах? — Заткнись, — беззлобно ответила Рюджин. И осторожно, очень осторожно, протянула руку. Пальцы зависли в сантиметре от Йеджиного запястья. Вопрос. Молчаливый, почтительный. — Можно? Обычно Йеджи отворачивалась. Или говорила «не надо». Или просто замирала, и Рюджин убирала руку, и они сидели рядом молча, пока не рассветало. Но сегодня всё пошло иначе. Сегодня Йеджи сама сжала её пальцы. Крепко. Почти до боли. И выдохнула — протяжно, невесомо, с тем самым звуком, от которого у Рюджин похолодело в груди. — Останься, — прошептала Йеджи. Это было не просьбой. Это было разрешением. --- Рюджин никогда не воспринимала прикосновения как что-то интимное. Ну, то есть — да, они были частью их работы: скоординированные объятия на сцене, поправление волос для камеры, дружеские шлепки после удачного трюка. Но это всё — танец. Отрепетированный, безопасный. То, что происходило в комнате Йеджи сейчас, не имело отношения к танцу. Она перебралась с пола на кровать, потому что так сказала Рюджин. Потому что голос Рюджин вдруг стал командным, мягким, но не терпящим возражений. Йеджи лежала на боку, поджав ноги к животу, а Рюджин сидела рядом, прислонившись спиной к изголовью. Света от ночника хватало ровно на то, чтобы видеть силуэты. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила Йеджи в темноту. — Что именно? — Что угодно. Просто говори. Я хочу слышать твой голос. Рюджин начала рассказывать про сегодняшнюю тренировку. Про то, как Чэрен запуталась в связке и чуть не упала. Про то, как Юна выпросила у менеджера дополнительный пакет чипсов. Про то, как Лиа заварила им чай с ромашкой, от которого у Рюджин защипало язык, потому что сахара переложила. Она говорила, а рука её — сама, без команды — легла на Йеджину спину. Сначала легонько. Через ткань пижамной футболки. Йеджи выгнулась под этим прикосновением, как струна. И замерла. — Ты дрожишь, — заметила Рюджин. — Холодно. Вранье. В комнате было душно. Но Рюджин не стала спорить. Она погладила Йеджи между лопаток. Медленно. Круговыми движениями, как успокаивают котёнка. Сначала по футболке. Потом — осторожно просунув ладонь под край ткани, коснулась голой кожи. Йеджи ахнула. Тихо, сквозь зубы. И, кажется, перестала дышать. — Дыши, — приказала Рюджин. — Я… — запинка, — не могу. Когда ты так делаешь… я не могу. Рюджин замерла. — Сказать, чтобы я ушла? — Нет, — выдохнула Йеджи с таким отчаянием, будто тонула. — Нет, не уходи. Пожалуйста. Только… дай секунду. Рюджин дала. Она убрала руку, но оставила ладонь на футболке — просто тепло, просто присутствие. Секунды растянулись в минуту. Потом Йеджи сама взяла её руку и снова положила себе на спину. — Продолжай, — одними губами. И Рюджин продолжила. Она гладила Йеджи долго. Бесконечно долго. От лопаток к пояснице, от поясницы к шее. Пальцы запоминали каждый изгиб, каждую косточку позвоночника, каждый позвонок, который слишком отчётливо прощупывался под кожей. Йеджи слишком худая в последнее время. Рюджин заметила это ещё две недели назад, но молчала. Теперь её пальцы говорили вместо слов. — Ты слишком напряжена, — прошептала Рюджин, надавливая на узел под левой лопаткой. Йеджи застонала. Негромко, гортанно, с примесью боли и чего-то ещё. Того, что заставило Рюджин сжать зубы. — Ш-ш-ш, — она наклонилась ближе, почти касаясь губами Йеджиного уха. — Тихо. Никто не услышит. Можешь не сдерживаться. — Не могу, — прошептала Йеджи. — Если перестану… я рассыплюсь. — Так рассыпься. Я соберу. Йеджи повернула голову. В синем свете ночника её глаза блестели — не от слёз, от чего-то острее, голоднее. Рюджин впервые увидела в этом взгляде не страх, а требование. — Поцелуй меня, — сказала Йеджи. Не попросила. Приказала. Рюджин могла бы отстраниться. Сказать, что это неправильно, что они коллеги, что утром будет стыдно, что Йеджи не в себе и потом пожалеет. Она могла бы быть ответственной. Взрослой. Правильной. Но Рюджин устала быть правильной. Она поцеловала Йеджи. Первый поцелуй вышел неловким — они столкнулись носами, и Йеджи дёрнулась, но Рюджин поймала её за подбородок, придержала. Второй был мягче. Третий — глубже, с открытыми губами, с тихим влажным звуком, от которого у обеих перехватило дыхание. Йеджи застонала ему прямо в рот — отчаянно, надрывно, с прикрикиванием, как будто её резали. Но Рюджин знала: её не резали. Её, наоборот, впервые за долгое время касались так, словно она была не стеклянной. — Сильнее, — выдохнула Йеджи, вцепляясь в рубашку Рюджин. — Пожалуйста. Сильнее. Не как со стеклом. Я не разобьюсь. Рюджин прижала её к кровати. Не грубо — уверенно. Нависла сверху, опираясь на локти, и провела носом по Йеджиной щеке, от скулы до уголка губ. — Я знаю, что ты не разобьёшься, — прошептала она. — Вся проблема в том, что ты сама в это не веришь. Йеджи закрыла глаза. Ресницы дрожали. Рюджин поцеловала каждое веко по очереди. — Оставайся со мной здесь, — попросила она. — Не уходи в свою голову. Я не хочу целовать твоё отсутствие. — Я здесь, — Йеджи распахнула глаза. В них больше не было пустоты. Только жар. Только Рюджин, отражённая в двух тёмных зеркалах. — Я с тобой. Я здесь. --- Их танец в ту ночь не был похож на танец. Скорее на долгое, мучительное и сладкое падение. Рюджин касалась Йеджи везде, где могла дотянуться губами, и везде, где не могла, — ладонями. Пальцы скользили по внутренней стороне запястий — там, где кожа тоньше всего и пульс бьётся как бешеный. Рюджин задержалась на этом месте дольше, чем следовало, потому что Йеджи выгнулась дугой и издала звук — не стон, не всхлип, что-то среднее, полузадушенное, от которого у Рюджин потемнело в глазах. — Ты меня с ума сводишь, — выдохнула Рюджин. Прямо в ложбинку на Йеджиной шее, туда, где всё ещё пахло хлоркой из душевой и чем-то своим, только Йеджиным. — Хорошо, — прошептала та в ответ. — Своди. Я хочу сойти с ума. Только с тобой. Рюджин прикусила кожу на плече. Легко, почти невесомо. Йеджи дёрнулась, но не от боли — от неожиданности. — Ты… — начала она, но Рюджин перебила её новым поцелуем. Долгим. Мокрым. С языком и зубами, с тихими всхлипами, которые Йеджи пыталась проглотить, но не могла. — Не надо меня жалеть, — вдруг сказала Йеджи, отворачиваясь. — Если ты здесь из жалости… Рюджин схватила её за подбородок, повернула обратно. Жестко. Как никогда раньше. — Посмотри на меня, — приказала она тихо. — Видишь жалость? Йеджи посмотрела. В карих глазах Рюджин не было жалости. Там было голодное, дикое, всепоглощающее «хочу». И «моё». И «ни за что не отдам». — Нет, — еле слышно ответила Йеджи. — Тогда не говори ерунды. Я не жалею тех, кого люблю. Я их защищаю. А тебя я люблю до одури. И если ты сейчас скажешь что-то про «не надо» — я всё равно останусь. Поняла? Йеджи кивнула. Губы её дрожали. — Поняла, — прошептала она. А потом добавила, почти беззвучно: — Я тебя тоже. Очень. Так, что страшно. Рюджин улыбнулась. Улыбнулась в первый раз за эту ночь — нежной, растерянной, совсем не своей улыбкой. — Бойся дальше, — сказала она. — Бояться не стыдно. Стыдно делать вид, что не страшно. Она снова поцеловала Йеджи. В этот раз медленно, изучающе, как пробуют дорогое вино — не спеша, смакуя каждый миллиметр. Йеджи отвечала. Сначала неуверенно, потом смелее, а потом настолько отчаянно, что у Рюджин закружилась голова. Они потеряли счёт времени. В какой-то момент футболка Йеджи оказалась на полу, а волосы Рюджин — в таком хаосе, будто по ним проехалась фура. Ночник всё так же горел синим. За стеной кто-то храпел — кажется, Лиа. И среди всего этого — только они двое. Руки, губы, сбитое дыхание, влажные дорожки на щеках, тихие проклятия, которые шептала Йеджи в подушку, когда Рюджин касалась особенно чувствительных мест. — Ещё, — хрипела Йеджи. — Пожалуйста, ещё. Не останавливайся. — Не собиралась, — отвечала Рюджин и выполняла просьбу. Снова и снова, пока Йеджи не начинала царапать ей спину и прикрикивать сквозь зубы, пока её тихие стоны не переходили в хныканье, а потом — во всхлипы, не имеющие ничего общего с болью. И когда всё закончилось — когда они обе затихли, мокрые, дрожащие, опустошённые, — Рюджин не отодвинулась. Наоборот. Она притянула Йеджи к себе, укрыла одеялом, поцеловала в макушку. — Спи, — шепнула она. — А если кошмар приснится? — спросила Йеджи в её грудь. — Разбужу. Расскажешь. Я рядом. Йеджи замолчала. Её пальцы вцепились в край рубашки Рюджин так крепко, будто она боялась, что ту сдует ветром. Но ветра не было. Была только тесная, душная комната, запах пота и чего-то сладкого, и стук двух сердец, которые никак не могли синхронизироваться. Но пытались. --- Утро наступило слишком быстро. Солнце пробилось сквозь дешёвые жалюзи и упало полосами на разворошенную постель. Рюджин проснулась первой — от того, что затекла рука под Йеджиной головой. Она не сразу поняла, где находится. Потом память вернулась — вся, сразу, безжалостно. Йеджи спала рядом. По-настоящему спала — глубоко, без морщин на лбу, с чуть приоткрытым ртом и расслабленным лицом. Рюджин смотрела на неё и чувствовала, как грудную клетку разрывает нежность. Такая острая и огромная, что не влезала внутрь и выплёскивалась слезами. Она не плакала. Но было близко. — Ты смотришь, — вдруг прошептала Йеджи, не открывая глаз. — Ты не спишь? — Сплю. Но чувствую твой взгляд. Он тяжёлый. — Извини, — Рюджин отвела глаза, покраснела как школьница. Йеджи открыла глаза. Улыбнулась — той самой улыбкой, настоящей, не для камер. С морщинками у глаз, с лёгким налётом смущения. — С добрым утром, — сказала она. — С добрым утром, — ответила Рюджин. Повисла пауза. Тяжёлая, полная невысказанного. Вчерашняя ночь висела между ними как прозрачная стена. Можно сквозь неё смотреть, но трудно дышать. — Я не жалею, — первой сказала Йеджи. — На случай, если ты думаешь обратное. — Я тоже не жалею, — сказала Рюджин. А потом, тише: — Я боюсь. — Чего? — Что утром ты станешь прежней. С маской. С фальшивой улыбкой. И сделаешь вид, что ничего не было. Йеджи медленно села на кровати. Волосы её торчали во все стороны, на плече виднелся красноватый след — вчерашний укус. Рюджин покраснела ещё сильнее. — Посмотри на меня, — попросила Йеджи. Рюджин посмотрела. — Видишь маску? — спросила Йеджи. Она не улыбалась. Её лицо было уставшим, опухшим после бессонницы, с тёмными кругами под глазами. И в этом лице не было ни капли привычной идеальности. — Нет, — ответила Рюджин. — Потому что для тебя у меня никогда не было масок, дура, — сказала Йеджи. И швырнула в неё подушкой. Они завозились. Подушечная война закончилась тем, что Рюджин прижала Йеджи к кровати, а та запрокинула голову и засмеялась — громко, заливисто, совсем не красиво. И этот смех был прекраснее любой фальшивой улыбки. — Ты останешься? — спросила Йеджи, когда они успокоились. — Не только сегодня. А постоянно? Я не про секс. Я про… это. Когда ты приходишь, потому что тебе не всё равно. Рюджин прижалась лбом к её лбу. — Я уже осталась, — сказала она. — Ты просто не замечала раньше. --- С того утра что-то изменилось. Не кардинально — внешне всё оставалось по-прежнему. Они так же репетировали, выступали, улыбались камерам. Иногда Йеджи запиралась в ванной на полчаса дольше обычного. Иногда Рюджин срывала голос на разминке. Но ночи стали другими. Рюджин перестала ждать приглашения. Теперь она просто заходила в комнату Йеджи, когда чувствовала, что той плохо. Или когда самой было плохо. Или без причины — просто потому, что соскучилась по теплу её тела. Иногда они говорили. Иногда лежали молча, переплетя пальцы. Иногда всё заканчивалось тем, что Йеджи сжимала простыню в кулаке и шипела сквозь зубы «не останавливайся», а Рюджин не останавливалась, потому что приказы старшей не обсуждаются. И каждый раз, когда Йеджи кончала — тихо, сдавленно, вжимаясь лицом в подушку, чтобы никто не услышал, — Рюджин целовала её мокрые ресницы и шептала: — Ты живая. Ты здесь. Ты есть. — А ты? — спрашивала Йеджи. — И я. Мы обе. Йеджи закрывала глаза и верила. Потому что в эти минуты верить было легко. Руки Рюджин, её губы, её тихое «моя» — всё это было настоящим, осязаемым, твёрдым. А утром она снова надевала маску. Но теперь, когда маска трескалась — а она трескалась всё чаще, — Рюджин была рядом. И этого хватало. Пока что. --- Однажды — через три недели, шесть дней и четырнадцать ночей — Йеджи проснулась от того, что Рюджин плакала во сне. Это было так неожиданно, так неправильно, что Йеджи сначала села и просто уставилась. Рюджин никогда не плакала. Рюджин была скалой. Её твёрдость, её дерзкая улыбка, её умение говорить «всё нормально» даже когда всё летит в тартарары — это была опора для всех. И вот сейчас опора дрожала и всхлипывала во сне. — Рюджин, — Йеджи коснулась её плеча. — Проснись. Ты плачешь. Рюджин распахнула глаза. Красные, растерянные, совершенно беззащитные. Она моргнула несколько раз, пытаясь понять, где находится. — Мне приснилось, — прошептала она. — Что тебя больше нет. Что ты сломалась окончательно. И я не смогла тебя собрать. Йеджи сжала её руку. Сильно. — Я здесь, — сказала она. — Слышишь? Я здесь. Не сломалась. — Знаю. — Ты тоже можешь быть слабой, — сказала Йеджи. — Ты думаешь, я не замечаю? Как ты сжимаешь зубы, когда менеджер орёт. Как ты не ешь, когда устаёшь. Как ты… позволяешь мне быть эгоистичной дурехой, потому что тебя учили, что ты должна быть сильной за всех. — А разве нет? — горько усмехнулась Рюджин. — Нет, — твёрдо сказала Йеджи. — Не должна. Ты не обязана тащить весь мир на себе. Иногда можно просто… упасть. И позволить кому-то тебя поймать. Рюджин посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах плескалось что-то новое, незнакомое — доверие, наверное. Самое трудное, что можно дать другому человеку. — Поймаешь? — спросила она. — Уже ловлю, — ответила Йеджи. И в ту ночь они поменялись ролями. Это Рюджин теперь лежала на спине, сжимая простыни, и издавала звуки, которых Йеджи никогда от неё не слышала — высокие, почти детские вскрики. Это Йеджи теперь гладила её волосы, шептала ласковые глупости, целовала кончики пальцев. — Можно я побуду сильной хоть раз? — спросила Йеджи, когда Рюджин затихла, обессиленная, счастливая. — Всегда была сильной, — пробормотала та, проваливаясь в сон. — Ты просто не знала. И Йеджи, глядя на спящую Рюджин, поняла одну простую вещь. Они не спасали друг друга. Спасение — это когда один здоровый, а другой больной. Но они обе были изколеченными. У каждой — свои шрамы, свои демоны, свои три часа ночи. Но вместе эти шрамы становились просто линиями на коже. Демоны — просто тенями. А три часа ночи — временем, когда можно не притворяться. На рассвете Йеджи проснулась от того, что Рюджин зарылась носом в её шею и что-то бормотала во сне. Что-то про «не уходи» и «прости, что недостаточно». — Дура, — прошептала Йеджи. И поцеловала её в висок. Рюджин мурлыкнула во сне и придвинулась ближе. За окном начинался новый день. Такой же, как вчера. И такой же, как завтра. У них был концерт через четыре дня, интервью через два, и куча работы, от которой сводило скулы. Но сейчас, в эту самую минуту, был только сонный уют, тёплое чужое дыхание на коже и чувство, что всё — абсолютно всё — будет хорошо. Или хотя бы чуточку легче, чем вчера. --- Финал …Они не исцелились. Это важно понимать. Йеджи по-прежнему просыпалась по ночам с паникой в груди. Рюджин всё ещё сжимала зубы, когда кто-то повышал голос. Маски не исчезли — они просто стали тоньше. Но у них появился ритуал. В три часа ночи дверь между их комнатами всегда была открыта. И если одной было плохо — другая приходила. Иногда — тишина и пальцы, сплетённые под одеялом. Иногда — шёпот, ласки, сбивчивое дыхание и короткие прикрикивания «не останавливайся». Иногда — слёзы, сопли и пустые обещания, что завтра всё будет по-другому. (Завтра никогда не было по-другому. Но обещать было приятно.) И каждый раз, засыпая в объятиях друг друга, они чувствовали одно и то же. Не исцеление. Не спасение. Просто — не одна. И, чёрт возьми, иногда этого достаточно. Конец