По закоулкам себя.

Уже как пять ночей мои сны с Готье стали такими реалистично сладкими.  Да, подобное мне снилось и раньше, но ещё никогда у таких снов не было счастливого финала, а его чувственные поцелуи были такими реальными, такими жарко-страстными, такими нежно-ранимыми, что порой мне казалось, будто всё происходит взаправду.   Утром после второго такого сна, когда я проснулся от боли в пояснице на кресле в своём кабинете, обнаружил свою резинку для волос на полу. Помню, как во сне он стащил её с моих волос, чтобы оттянуть меня за них от своей шеи. Оттянуть и почти сразу страстно прильнуть обжигающем поцелуем к моим губам.  Однако я не помнил, чтобы развязывал хвост перед тем, как уснул. Да и резинки по полу я не разбрасываю. Тогда я впервые подумал, что Готье приходил ко мне в реальности. Но это же невозможно!  Так же как и невозможен засос, что был на моей шее, после третьего такого сна.  Наверное, я схожу с ума.  Невозможно, чтобы Готье ответил мне взаимностью.  Как и невозможно, чтобы он узнал о моих к нему чувствах.  Я уже давно их признал — свои непозволительные чувства к неродному брату. Смирился с порочно-сладкой не влюблённостью, нет — любовью. Смирился с тем, что я — больной урод питающий страсть к такому чистому совершенству, как Готье. Я любил в нём всё. Эти светлые глаза, что во снах блестели грешно-нежной любовью. Эти тонкие, светлые, почти белые запястья, что хотелось нежно держать, я, казалось, смог бы обхватить их одной рукой. Длинные пальцы, что хотелось целовать, любить каждый по отдельности. Симметричное лицо, что уже лишилось детского жирка, став утончённее и острее — было словно прекрасное видение. Аккуратные уши, что я мечтал нежно покусывать, посылая по его телу табуны мурашек… … Порой я смотрел на Готье и думал, как же он вырос. Как изменился он и как исказилось моё к нему отношение, мои чувства… В последние дни, с самого нашего приезда из Академии, Готье ведёт себя странно. То это его странное откровение за завтраком, это чёртово подмигивание, что будь это кто-то другой, я подумал бы, что со мной флиртуют, то наоборот пытается избегать меня всеми силами, боясь даже в глаза взглянуть. И этот его лёгкий румянец, что появлялся в моём присутствии. Сначала я подумал, что он приболел, без задней мысли приложил ладонь к его лбу с целью проверить температуру, но тот, не сказав ни слова, ускользнул в свою комнату, около которой мы как раз стояли.  Дверь закрылась тихо, а я так и стоял на том же месте, с поднятой рукой.  Готье ускользал от меня. Лишь сны с каждой ночью становились всё живее и реальнее. Одновременно я их и ждал, и боялся. Боялся, что всё вновь обернётся в кошмар, но ждал, так как только во снах мы могли быть вместе.  / В день Новогоднего Банкета моё настроение было прескверным.  Мало того, что этой ночью приснился кошмар (а за эти пять ночей, я почти успел отвыкнуть от них), так ещё и Габриэла всё утро капризничала.  Про Готье вообще молчу, утром до него так и не достучалась Сильвия, у которой и так сегодня дел по горло, так что она, взволнованная его молчанием и запертой дверью, чуть ли не в панике, обратилась ко мне.  — Господин Гедеон! Господин Готье не отвечает, а дверь в его комнату заперта, я не знаю что делать! Новая информация о том, что прислуга считает, что может вламываться в комнату к Готье — не порадовала, скорее даже разозлила. Но на отчитывание Сильвии, времени не было. Нужно было убедиться, что с братом всё хорошо.  Кинув на женщину мрачный взгляд, я отправился к комнате младшего.  Сначала просто постучал, позвал брата по имени. Постучал уже громче, дёрнул дверную ручку —дверь же и впрямь оказалась закрыта. Я уже хотел было её выломать, но стоило немного отойти, как замок щёлкнул. Дверь однако Готье не открыл, пришлось действовать самому. Стоило мне распахнуть её, как в лицо ударил поток холодного воздуха.  Готье не успел далеко отойти от двери, стоило же мне сделать шаг в его холодную комнату, тот замер на месте, лишаясь любого движения.  Окно было открыто на распашку, подоконник уже успело припорошить снегом, а Готье всё так же неподвижно стоял. Казалось, он даже не дышал. Взгляд его был устремлён куда-то в пол, а руки он прижал к животу. А ещё на нём была надета до боли знакомая мне толстовка. Моя, как мне казалось, уже давно потерянная вещь, была Готье явно велика, он в ней чуть ли не тонул. Однако в груди моей потеплело, а в голове проскочила предательская мысль: «Готье в моей одежде, так и должно быть». Но так быть не должно. Не те у нас роли…   Я прошёл мимо брата к окну и только закрыв его, заговорил.  — Почему не отвечал, когда тебя звали? И во что ты одет?, — Готье после моих слов лишь сильнее вцепился в толстовку, вжав голову в плечи,  — Готье, почему ты молчишь? И какого дьявола в твоей комнате так холодно?, — брат всё молчал, а моё скверное настроение не прибавляло мне терпения, — Совсем сдурел?!  Готье лишь повернулся ко мне спиной и что-то пробормотал, так тихо, что я не расслышал ни слова.  Прошёл миг и моя рука оказалась на его плече, крепко сжимая его через чёрную ткань. Готье не вздрогнул, будто ожидал прикосновения, а лишь сильнее подался назад, к моей руке. Он всё молчал, а его тело била мелкая дрожь.  — Готье, что с тобой?, — как-то бессильно спросил я. Хотелось задать множество вопросов, хотелось крепко его обнять, защищая от холода и дурных мыслей. Хотелось понять, что же так тревожит моего принца? Тот все дрожал, тяжело дыша. Я не придумал ничего лучше, чем увести его из этой холодной комнаты в свою.  По дороге крикнул, чтобы срочно подали горячий чай. Руки, как и весь Готье, были ледяными. Его нужно отогреть.   Я усадил младшего брата на свою кровать и завернул его плечи в одеяло. Посмотрел на его ноги, те, как на зло, были босыми. Тяжело вздохнув, хотел отправиться в его комнату за носками, но Готье удержал меня за руку.  — Не уходи, — прошептал он. Я пару мгновений молчал, разглядывая его. Наконец расслабив плечи, вздохнул.  — Не ухожу. Я просто возьму тебе носки. Его рука лишь сжала мою сильнее, но после отпустила.  Я достал из комода свои носки, но вместо того, чтобы отдать их Готье, опустился перед ним на колени, аккуратно подхватывая его правую лодыжку, чтобы надеть на стопу носок.  Я не поднимал на него взгляд, хотя слышал, как внезапно он вздохнул чуть громче, почувствовал, как его рука оказалась на моём плече. Когда я надел носок и на вторую ногу, в глазах Готье уже была осознанность.  — Что с тобой?, — тихо, едва ли не шёпотом спросил я, неосознанно поглаживая его колено. Тот, когда я поймал его взгляд, спешно его отвёл, — Готье.  — Ничего. Просто кошмар приснился, — но я видел, что это не просто «кошмар», дело в чём-то более глубоком. Я видел синяки под его глазами, что с нашего приезда домой, с каждым днём становились всё темнее. Готье будто что-то ломало, он выглядел так, будто пытался на что-то решиться, — могу я временно оставить её себе?, — спросил он явно намекая на толстовку.  — Считай, она твоя, — просто кивнул я.  / Весь праздничный вечер я ловил на себе взгляды Готье, чего уж скрывать, сам на него часто поглядывал. Взглядами однако мы так и не встретились.  Ко мне подходили знакомые незнакомцы, с которыми я не особо горел желанием общаться, настроение всё ещё было паршивым, так ещё и голова болела. Единственным спасением был Люмьер, который, когда замечал моё недовольство от очередного пустого разговора, ловко его переводил на другую, более интересную мне тему, либо вовсе аккуратно его закруглял.  Когда я снова нашёл взглядом Готье, тот уже во всю общался с близнецами Брум. Брат уже не выглядел потерянным, на его губах играла лёгкая улыбка, а когда Оливер что-то прошептал ему, стреляя глазами в сторону, тот и вовсе рассмеялся. Я проследил за их взглядами, но так и не понял, из-за чего им стало так весело.  На душе однако стало легче. Когда Готье хорошо, то и мне тоже.  Я вновь отвлекся на подошедшую ко мне Энфис, с которой мы до каникул делали общий проект. Немного расслабляясь от компании знакомой девушки, даже улыбнулся. Мы стали тихо переговариваться об учёбе и всяких мелочах. Люмьер куда-то отошёл, так что у стола с закусками мы остались вдвоём.  Я знал, что Энфис была в меня влюбленна, как и множество других девушек и даже парней. Знал, но никому из них не собирался, да и не мог ответить взаимностью. Даже просто воспользоваться, как мне кто-то как-то предлагал. Сердце уже давно было без остатка отдано тому, кому это сердце совершенно не нужно.  Стоило подумать о Готье, как он, будто из воздуха материализовался около нас. Мы с Энфис стояли ближе к стене, а закусок на этой части стола почти не осталось. Девушка, за чьей спиной он стоял, пока не заметила его. Она на миг замолчала, будто собираясь с силами, чтобы сказать что-то важное. И я искренне надеялся, что она не собирается признаваться мне в чувствах. По крайней мере не сейчас, не при Готье. Я бы и так и так не ответил ей согласием, да и приятельские отношения хотелось сохранить. Что-то внутри меня просто протестовало против того, что брат увидит эту сцену.  — Гедеон, я, — начала говорить девушка. Но не успела продолжить.  — Приветствую, — кивнул Готье, с вежливой, но натянутой улыбкой и не прикасаясь к ней, протянул руку за канапешкой, — Надеюсь не помешал?, — в момент, когда наши с ним взгляды наконец, впервые за вечер, встретились, я больше не мог отвести свой.  Глаза Готье метали молнии, что, кажется уловил только я. Улыбка была идеально вежливой, поза расслабленной, доброжелательной, однако во взгляде было всё. Непонятная мне тревога, гнев, отголоски печали и что-то ещё, что-то тёмное.  Он перевёл взгляд на Энфис. Порой я забывал, как он может смотреть на кого-то кто ему неприятен. Как на надоедливую букашку, что даже убивать не охото, настолько она жалкая. Порой я забывал, как он может смотреть на меня. Как на что-то нужное, что-то естественное, что-то… Он смотрел на меня так же, как во всех моих снах. Такой же взгляд был за миг до того, как сладкий сон превращался в кошмар.  Энфис, не успев понять, кто ей помешал, нахмурившись, повернулась в сторону Готье. Она, будто всё ещё не осознавая, кто перед ней, немного скривив губы, хотела толи прогнать, толи просто намекнуть, что компании незнакомца не рада, но не успела.  — Нет, конечно нет, — я не узнал собственный голос. Он словно стал ниже, бархатистее. Неужели я всегда так меняюсь, когда говорю с Готье не в гневе? Жаль, что он не знает, что мой гнев зачастую направлен на меня самого, — Готье, знакомься, это Энфис, моя хорошая знакомая, — я указал рукой на упомянутую, — Энфис, это Готье, мой младший брат, — на языке так и крутилось добавить: «любовь всей моей жизни», но я не мог. И наверное никогда не смогу.  Лицо девушки, после слов, что Готье, мой брат, расслабилось и она немного натянуто, но улыбнулась ему.  — Приятно наконец с тобой познакомиться!, — сверкнули её глаза, — жаль, что Гедеон мало о тебе рассказывал, сразу узнать не смогла. — Взаимно, — более дружелюбно улыбнулся Готье, — а вот я о тебе, мне кажется, слышу впервые, — глаза брата хитро прищурились, будто он был доволен своей шалостью. Доволен тем, что вывел этим комментарием Энфис из равновесия. Что заставил её усомниться в своей значимости в моей жизни. Вот прохвост. Смеяться, или плакать? Затем он снова перевёл взгляд на меня, — пересёкся с Оскаром, он, кажется, искал тебя. Извините, что прервал, хорошего вечера, — кивнул он Энфис, развернулся на пятках и удалился в сторону своих друзей, куда, каким-то образом затесался Люмьер.  Я лишь вздохнул, глядя ему вслед.  С Оскаром говорить не хотелось.  Энфис мне так и не призналась.  /  Вечер постепенно подходил к своему логическому завершению, часть гостей уже разъехались. Моё присутствие больше не требовалось, так что, попрощавшись, я поднялся наверх.  Настроение вновь было испорчено, ведь, как выяснилось за вечер, Готье был не менее популярен, чем я. Из-за его дружбы с, чёрт бы его побрал, Скэриэлом Лоу, многие в академии относились к нему предвзято, чурались того, что он общается с «чернью». Но это не умаляло его красоты, харизмы и приятного характера. Так что было логично, что к нему тянулись. Да и фамилия «Хитклиф» делает своё дело. Много кто хотел бы сблизиться с сыном главного банкира.  Жгучая ревность и бессильная ярость охватывали меня каждый раз, когда к Готье подходили ближе дозволенного. Когда смели положить руку ему на плечо, когда не стеснялись обнять, когда… Я заставил себя переключиться на что-то другое. Однако все дела были сделаны, Готье, скорее всего уже готовится ко сну, так что делать было нечего. Но несмотря на это я направился дальше по коридору, к своему кабинету. Дверь почему-то была не закрыта, хотя я точно помню, что запирал её. Стоило мне ворваться в кабинет, в лицо, прямо как утром, ударил холодный воздух. Балкон я тоже закрывал, но сейчас там, в полной темноте кто-то стоит. И хотя я уже знал, кто это, ситуация понятнее не становилась.  Готье стоял у самых перил, прислонившись к ним спиной. Голова его была запрокинута, а глаза прикрыты. По верх костюма он натянул ту самую, чёрную толстовку, что когда-то была моей. Мне оставалось лишь надеяться, что пиджак он не снял. Щёки Готье раскраснелись от мороза и, судя по всему, алкоголя. В его руке я заметил почти пустую бутылку красного вина. Оно немного окрасило его губы, делая их ярче, создавая эффект зацеловонности. Мне оставалось надеяться, что это от вина, ведь если бы он и впрямь с кем-то недавно целовался, этому кому-то я сверну шею. Я, на миг представив этого «кого-то», чуть не выпустил тёмную материю. От моего гнева никому не станет легче, да и не помешает для начала разобраться, что произошло, что мой брат в таком состоянии.  Вновь пошёл снег, что оседая на волосах и ресницах Готье, смотрелся россыпью драгоценных камней. Я сделал шаг на балкон, под ботинком хрустнул снег.  — Ты пришёл, — всё так же не двигаясь, произнёс Готье. Затем, вздрогнув, открыл глаза, моментально находя меня взглядом, — почему ты не спишь?  — Это я должен тебя спрашивать. И кто, скажи на милость, разрешил тебе напиваться? Отдай бутылку, — я протянул руку. Готье же хмыкнул чему-то своему, пьяному, и залпом допил вино. Одна бордовая капля скатилась из уголка губы по подбородку, а затем и по шее вниз, скрывшись где-то под тканью. Я бы отдал всё, чтобы стать этой каплей, чтобы своими губами пройти её путь. Коснуться этой нежной кожи хотелось до мурашек, до мышечного спазма. Я не мог оторвать от него взгляда. То, как нахально он ослушался меня, уже не впервые, нет, но в первый раз так открыто, прямо у меня на глазах. Это одновременно и поражало и раздражало. Я явно уже давно не его авторитет.  На миг вспомнилось беззаботное детство. То, как мы были дружны, как Готье засыпал на мне после долгих активных игр, как он восхищался мной, равнялся на меня.  Я моргнул, Готье икнул, и миг истлел.  — Ты должен спать, — продолжал гнуть своё брат, — а может ты уже спишь?, — он покачнулся, хмурясь, а потом просиял, ярко улыбаясь, — да, всё это твой сон, я тебе снюсь.  Меня передёрнуло. Он не мог знать о снах, если бы знал, не говорил бы сейчас со мной. Я всё меньше понимал, что творится у него в голове, всё меньше был уверен в своих дальнейших действиях. «Поздравляю, Готье, из-за тебя Гедеон в полной растерянности», — прозвучало в моей голове голосом Люмьера.  Готье же времени не терял, он подходил ко мне всё ближе и ближе, а я будто зачарованный, смотрел в его пьяные глаза. Но вот между нами остаётся, дай бог, сантиметров двадцать, я, наконец опомнившись, делаю шаг назад. Ругаю сам себя за него, глубоко вдыхаю, поднимаю руки и на выдохе кладу их на плечи брата. Я надеюсь, что выгляжу сейчас раздражённым, а не растерянным.   — Нет, так дело не пойдёт, молодой человек, — сжимаю руки чуть крепче, — сейчас я провожу тебя до комнаты и ты ляжешь спать. Утром поговорим, — начинаю вести его к двери. — Нет! Это же твой сон, так какого хрена ты меня гонишь?  — Не выражайся!  — А ты заставь меня замолчать.  — Что ты?.. И извернувшись в моих руках, Готье, взяв меня за лацканы пиджака, рывком притянул к себе, заставив немного наклониться. И за миг «до», я ощутил его горячее дыхание на своих губах.  Поцелуй. Это настолько же неожиданно, насколько невероятно и желанно. Но одно дело грезить об этом, понимая, что это пустые мечты. Заставлять себя вовремя отводить взгляд, не касаться, не приближаться, не пересекать черту. А сейчас… А что сейчас? Мои мысли лихорадочно метались, я просто не понимал, как мы к этому пришли. Готье, не получив никакой реакции, лизнул мою нижнюю губу, а я стоял ни жив ни мёртв — резко выдохнул ему в уже приоткрывшийся рот. Из последних сил пытался оттолкнуть его от себя, но руки не слушались, немного дрожа. Я просто не мог, не мог позволить себе ни оттолкнуть, не притянуть к себе ближе. Хотелось положить руки ему на талию и сжать до хруста костей, хотелось ответить на поцелуй, переняв инициативу на себя, хотелось раствориться в чувствах. Но так же хотелось сбежать, ведь я просто не мог себе всё это позволить.  Готье, не почувствовав от меня ответа — не сильно прикусил мою нижнюю губу, оттягивая. Я же мог лишь дрожать. Из моего рта вырвался тихий всхлип. Всё, что сейчас происходило — было неправильно. Непозволительно.  Брат отстранился, открыв глаза. Брови его нахмурились, а щёки раскраснелись.  — Готье… — Ты спишь, ну же!, — его руки, отпустив ткань, потянулись к моему лицу. Я, словно в трансе, перехватив его запястья, прижал его руки к своей груди.  Собрав всю оставшуюся волю в кулак, я прохрипел: — Нет, я не сплю.  Моё сердце бешено стучало, билось о рёбра, будто пытаясь их проломить. И мне было сладко-страшно. На своих губах я все ещё чувствовал фантомный поцелуй.  Я не понимал, где я допустил ошибку? Когда Готье стал таким? Когда он решил, что хочет меня поцеловать? Лишь поцеловать ли?.. — Део, — тихо, на грани слышимости, выдохнул Готье. Глаза его заблестели от проступающих слёз. Он вновь подался вперёд с явным намерением, но я уклонился, вместо этого прижав его к себе, заключая в объятия-капкан.  Я уткнулся носом в его макушку, крепко прижимая его дрожащее тело к себе. Он не обхватил меня руками в ответ, но этого и не надо. Я держался за него, удерживая самого себя от необдуманных поступков.  — Давай договоримся, — начал я, сморгнув свои слёзы, зажмурился, — ты сейчас пойдёшь к себе и ляжешь спать. А завтра… когда ты протрезвеешь, мы поговорим.  — Обещаешь?, — с надеждой выдохнул младший. Меня же разрывало. Как, ну как мы к этому пришли?!  — Обещаю, — дрожаще выдохнул я.  И простояв так ещё некоторое время, с Готье в своих руках, я наконец нашёл в себе силы отстраниться.  / Я сидел на полу в своей комнате, до кровати элементарно не дошёл. Силы внезапно покинули меня, стоило переступить порог своей комнаты и закрыть дверь.  Я смотрел на рыбок, что спокойно плавали в аквариуме. Маминых рыбок. Что бы сказала она, узнав о моих чувствах к Готье? Что бы сказала, обратись я к ней за советом? А обратился бы я?  Нет, не обратился бы.  Сердце будто сжали в тиски, казалось, будто саму мою душу, само естество давят-давят-давят. Сжимают в руках.  Забудет ли Готье о своём ночном откровении, или прийдёт ко мне утром за ответами? Я не знал, что было бы лучше. Оставалось лишь ждать.