Там, где живут лошади

Утро началось не с будильника, не с плача Хоу и даже не с петушиного крика – пронзительного, нахального, врывающегося в сон, как непрошеный гость. Тэхён открыл глаза сам, когда организм наконец насытился отдыхом, и первое, что он почувствовал, – удивление. Он не помнил, когда в последний раз просыпался вот так: не потому, что надо, не потому, что снаружи или изнутри что-то требовало, дёргало, вырывало из забытья. А просто потому, что выспался. Тело было тяжёлым, но тяжесть ощущалась приятно – как после долгой, изматывающей работы, за которой наконец-то последовал настоящий отдых. Мышцы ныли, но не от напряжения, а от расслабления, от того, что наконец-то позволили себе отпустить всё, что держали месяцами. Он лежал, не двигаясь, и слушал. В городе его будили сирены, гул машин за окном, крики соседей за тонкой стеной, дребезжание лифта, хлопанье дверей – бесконечный, агрессивный шум, от которого нельзя было спрятаться даже во сне. Здесь звуки были другими. За окном пересвистывались какие-то птицы – не воробьи, не голуби, а кто-то, кого Тэхён не знал по голосу. Где-то далеко, со стороны конюшни, доносилось тихое ржание. Ветер шуршал голыми ветвями яблонь, и они царапали стекло – не назойливо, а мягко, будто напоминали о себе. И тишина. Не абсолютная – абсолютной тишины на ферме, наверное, не бывает, – а живая, наполненная дыханием дома, земли, животных. Тэхён слегка развернул корпус в сторону окна, не оборачивался полностью, так и продолжал лежать к нему спиной. Стекло было запотевшим по краям, и сквозь эту мутную дымку пробивался свет – яркий, почти белый. Он прищурился, пытаясь определить время по солнцу, как учил когда-то дедушка в детстве, но не смог – слишком высоко. Наверное, уже далеко за полдень. Он проспал всё утро. Проспал так, как не спал с тех пор, как Кёнхо заболел. С тех пор, как началась эта бесконечная гонка: работа, больница, Хоу, снова работа, снова больница. Тогда сон стал роскошью, а потом – врагом, потому что во сне приходили кошмары. Теперь кошмаров не было. Он не помнил, что ему снилось, но в груди было легко, и это ощущение казалось чужим, почти забытым. Как старая вещь, которую нашли на чердаке, отряхнули от пыли, и она вдруг оказалась нужной. Увидев, что Тэхён проснулся, Хоу заулыбался – широко, радостно, показывая свои крошечные зубки, два нижних и два верхних, третий как раз только-только прорезался и ещё не до конца вышел из десны. Нелёгкое было время, когда они начали резаться, – бессонные ночи, плач, жар, тщетные попытки успокоить, укачать, облегчить. Тэхён помнил, как носил Хоу на руках часами, как тот кусал всё, до чего мог дотянуться, и его тоже кусал, да так, что потом синяки оставались, как они оба плакали от усталости – один от боли, второй от бессилия. Теперь зубки выглядывали из дёсен, острые, белые, и Хоу, кажется, сам удивлялся им – то и дело трогал языком, пробовал на вкус, будто знакомился заново с собственным ртом. Младенец завозился, закряхтел, и Тэхён понял, что сейчас произойдёт. Хоу пытался сползти с него задом – смешно, неуклюже, растопыривая ручки в стороны, будто собирался взлететь. Он уже освоил это движение: сначала упирался ладошками в поверхность, потом подтягивал коленки, потом толкал себя назад, и в итоге оказывался совсем не там, где планировал. Сейчас он целился ближе к лицу Тэхёна – видимо, решил, что пора изучить его нос или дёрнуть за волосы. Тэхён не помогал, но внимательно следил, готовый в любой момент подхватить, хотя упасть здесь было некуда – кровать широкая, края далеко, а подушки, которыми он обложил Хоу на ночь, всё ещё лежали по бокам. Да и падать с такой высоты – с его собственного тела – было не больно, скорее забавно. Хоу наконец добрался до цели, плюхнулся на грудь Тэхёну и тут же ухватил его за ворот свитера – того самого, дедушкиного, который Тэхён так и не снял на ночь. Пальчики у младенца были цепкие, на удивление сильные для такого крошечного существа. Он потащил ткань в рот и начал сосредоточенно жевать – привычка, от которой Тэхён уже и не думал отучать. Во-первых, бесполезно: в этом возрасте дети тянут в рот всё, что попадается под руку, так они познают мир. Во-вторых, это было даже удобно: пока Хоу жевал ворот, он не тянулся к другим, менее безопасным вещам – к проводам, к чашкам с горячим, к тому, что могло застрять в горле. Тэхён лежал, чувствуя тяжесть маленького тела на своей груди, и смотрел в потолок. По балкам всё так же плясали отблески света – теперь уже не от печи, а от солнца, пробивающегося сквозь голые ветви яблонь за окном. Тени были бледными, почти прозрачными, они двигались медленно, как водоросли в стоячей воде. Он думал о том, что впервые за долгое время просыпается не с мыслью «надо», а с мыслью «можно». Можно полежать ещё немного, слушая, как Хоу сопит и жуёт его ворот. Можно не вскакивать, не бежать, не решать бесконечные проблемы. Можно просто быть здесь и сейчас – в этой комнате, на этой кровати, под этим одеялом, с этим тёплым комочком на груди. За окном прокричала птица – не петух, кто-то другой, с длинной, переливчатой трелью. Тэхён повернул голову и увидел, как по ветке яблони скачет небольшая серая пичугас рыжей грудкой. Он не знал, как она называется, – в городе таких не водилось, только голуби да воробьи. Птица покрутила головой, вспорхнула и улетела куда-то в сторону конюшни, оставив ветку покачиваться. Хоу, устав жевать ворот, откинулся назад и уставился на Тэхёна. Глаза у него были серьёзные, внимательные – совсем как у Кёнхо. Тэхён смотрел в них и думал о том, что брат, наверное, рад был бы узнать, что они здесь. Что Хоу растёт в тепле, среди лошадей и яблонь. Что дедушка, о котором Кёнхо, как и Тэхён, почти ничего не знал, оказался не чужим, а родным – тем самым, кто не отворачивается, не бросает, не смотрит сквозь. – Твой папа был бы рад, – прошептал Тэхён, поглаживая Хоу по мягким волосам. – Он бы хотел, чтобы ты рос здесь. Бегал босиком по траве, пах лошадьми, слушал, как дедушка разговаривает с животными. Хоу в ответ что-то пролепетал и снова потянулся к вороту. Тэхён улыбнулся и сел, устраивая младенца на коленях. Пора было вставать. Там, внизу, ждал дедушка, ждала целая ферма, с которой предстояло знакомиться. И лошади. Он поднялся, держа Хоу на одной руке, и подошёл к окну. Сад за стеклом был мокрым после ночного дождя, но солнце уже пробивалось сквозь облака, и капли на ветках блестели, как рассыпанные бусины. Вдалеке, за яблонями, темнели очертания конюшни, и оттуда доносилось тихое ржание. Жизнь шла своим чередом. Он переодел Хоу – младенец вертелся, пытался ухватить то пелёнку, то собственные ноги, то край комода, – умыл его тёплой водой из кувшина, который дедушка заботливо оставил на тумбочке. Хоу смеялся, когда брызги попадали ему на нос, хлопал ладошками по воде, пытался поймать струю. Тэхён улыбался, глядя на него, и чувствовал, как внутри, под слоем старой усталости, прорастает что-то новое. Не надежда даже. Скорее – готовность. Готовность жить дальше. Растить Хоу. Работать. Быть частью этого места. Умылся сам, привел в порядок волосы, растрепавшиеся во время сна и спустился по лестнице, держа младенца на руках. Половицы скрипели под ногами, и этот звук уже казался родным. В кухне было тепло, пахло супом – густым, овощным, с лавровым листом и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Дедушка сидел за столом и чинил люльку – подтягивал петли, что-то подстругивал ножом. Увидев Тэхёна, он кивнул на кастрюльку, стоящую на плите. – Садись. Суп на плите. Поешь, потом пойдём ферму смотреть. Давай пока пацана мне, подержу. Тэхён сел, налил себе супа – густого, жёлтого от моркови, с крупными кусками картошки и зеленью, которая плавала на поверхности, как крошечные островки в оранжевом море. От тарелки поднимался пар, пахло лавровым листом, сельдереем и чем-то ещё – кажется, тмином, – и рот тут же наполнился слюной. Он не помнил, когда в последний раз ел домашний суп. Настоящий, сваренный в кастрюле, на плите, с любовью или хотя бы с привычкой заботиться о тех, кто сидит за этим столом. Хоу перекочевал на руки к дедушке и тут же затих, уставившись на стружку, которая падала с ножа. Глаза его, тёмные и блестящие, следили за каждым движением, а пальчики уже тянулись к инструменту – схватить, попробовать на зуб, разобраться, что это такое и почему оно так интересно пахнет деревом. Дедушка, не прерывая работы, ловко убрал нож подальше и вместо него сунул младенцу в руки гладкий деревянный брусок – тот самый, что отшлифовал минутой раньше. Хоу уставился на подмену, нахмурился, будто заподозрил неладное, но брусок всё же потащил в рот. Дедушка хмыкнул и продолжил строгать. – Спасибо, – сказал Тэхён, принимаясь за суп. Дедушка повёл плечом, даже не поднимая глаз. – Чего благодарить. Ты вот пока дрых, пацан проснулся. Я его покормил, погуляли тут с ним по кухне, поговорили на очень важные темы. Ему понравилось. А тебе сон нужен был. Вон, лицо уже не такое серое, как вчера. Почти человек. Тэхён улыбнулся – не широко, но искренне, – и принялся за еду. Суп оказался именно таким, каким обещал быть по запаху: густым, наваристым, с разварившейся картошкой, которая таяла на языке, и морковью, отдававшей сладостью. Он ел и смотрел, как дедушка работает, как Хоу, зажав брусок в кулачке, сосредоточенно мусолит его дёснами, пуская слюни на дедушкин рукав, как за окном ветер гонит по двору сухие листья – бурые, скрюченные, похожие на маленькие лодочки. Он скользил взглядом по кухне и невольно сравнивал. В детстве она казалась ему огромной, почти бесконечной – целый мир, где можно было спрятаться за буфетом, забраться под стол, устроить тайное убежище в углу за кадкой с фикусом. Сейчас он видел: кухня была небольшой. Уютной, тёплой, но небольшой. Буфет стоял на том же месте, у стены, только теперь Тэхён замечал, что дверцы у него перекошены, а петли проржавели. Фикус исчез – может, засох, может, его переставили куда-то ещё. Вместо него в углу стояла корзина с яблоками. На подоконнике, в старых глиняных горшках, теснилась какая-то зелень – не то петрушка, не то укроп, не разобрать издалека. Шторы на окне были те же, что он помнил: ситцевые, с выцветшим цветочным узором, когда-то ярким, а теперь бледно-голубым, почти белым. Одна занавеска висела криво – карниз покосился, и дедушка, видимо, не считал нужным его чинить. Всё здесь было старым, потёртым, но живым. Не музейным, а обитаемым. Вещи служили, и на них лежала печать времени – не разрушительная, а скорее уютная. Как на любимой книге, которую перечитывали много раз и которая от этого стала только дороже. Тэхён доел суп, почувствовав насыщение, не та тяжесть от дешёвого рамёна, лишь бы перебить голод, — и отодвинул посуду. Дедушка, закончив с люлькой, поднялся, отряхнул стружку с колен и протянул Хоу обратно. – Держи своего командира. Пойдём, покажу, что тут у нас и как. Тэхён принял младенца – тот уже успел обслюнявить брусок до такой степени, что дерево потемнело, а с уголка рта тянулась тонкая ниточка слюны, поблёскивающая в свете лампы, – и пошёл за дедушкой к выходу. В прихожей дедушка накинул старую куртку – потертую на локтях, с заплаткой на плече, пришитой теми самыми мелкими, аккуратными стежками, которые Тэхён уже успел заметить на своём свитере, – сунул ноги в резиновые сапоги, покрытые засохшей грязью, и обернулся на Тэхёна. – Обувайся вон в те, – он кивнул на пару сапог, стоявших у двери. Они были новыми – тёмно-зелёные, с высоким голенищем и ещё не стёртым рельефом на подошве. – Юнги притащил мне новые, когда обновлял рабочий инвентарь всем работающим здесь. И я ведь сказал ему: ну нахрена, если у меня есть хорошие, пусть поношенные? Этот баран меня не послушался, конечно же. Ещё и до кучи притащил всякого хлама, мол, старье пора выбрасывать. Может, ещё и меня выбросил бы. Я ему такой подзатыльник отвесить хотел смачный, а он, зараза такая, по делам удрал на неделю. Я потом и забыл совсем. Ну вот, зато пригодились сапоги, твои теперь будут. Тэхён замер, переваривая эту тираду. Юнги. Он мысленно повторил имя, пробуя его на язык. Короткое, с твёрдым звуком в середине, будто камешек перекатывается. Тот самый внук дедушкиного друга, который теперь хозяин фермы. Мальчик из детства, которого он почти не помнил – только смутный силуэт, угольные волосы и ощущение, что кто-то большой и тёплый показывал им с братом лошадей. Теперь этот мальчик вырос, покупал новые сапоги дедушке, обновлял и выхаживал ферму, что она аж разрослась в масштабах с последнего визита Тэхёна и, судя по ворчанию старика, регулярно пытался выбросить старые вещи, заменяя их новыми. Тэхён перевёл взгляд на крючок у двери. Там висела серая куртка с капюшоном – тоже, наверное, из тех обновок, что притащил Юнги. Куртка была добротной, с плотной подкладкой и крепкими пуговицами, явно недешёвая, но дедушка, похоже, относился к ней с тем же пренебрежением, что и к сапогам: висела она криво, один рукав был вывернут наизнанку, а на воротнике осела пыль. Тэхён натянул сапоги. Они оказались почти впору – только чуть великоваты в носке, но это даже к лучшему, можно будет надеть толстые носки, когда похолодает. Он закутал Хоу в тёплый плед – старый, клетчатый, пахнущий шерстью и сушёными травами, – и подумал, что всё же стоит озаботиться для младенца нормальной одеждой. Зима уже на носу, а у них с собой только пара тонких кофточек и одно одеяло. Надо будет спросить у дедушки, может, осталось что-то. Или у местных разузнать – может, у кого-то дети выросли и остались вещи. Он вышел на крыльцо и замер, оглушённый. Не звуком – запахом, светом, воздухом. После духоты дома, где пахло супом, деревом и лёгкой затхлостью старых вещей, уличный воздух ударил в лицо свежестью, от которой закружилась голова. Пахло мокрой землёй, прелой листвой, яблоками – даже сейчас, в конце осени, когда урожай давно собрали, этот запах никуда не делся, он впитался в почву, в кору деревьев, в саму суть этого места. И ещё пахло дымом – где-то далеко, наверное, жгли скошенную траву или сухие ветки, и этот запах был не едким, не тревожным, а уютным, хозяйским. Хоу на его руках завозился, высунул нос из пледа и замер, таращась по сторонам. Глаза его, тёмные и блестящие, бегали от дерева к дереву, от облака к облаку, от лужи под ногами к птице, вспорхнувшей с ветки. Он никогда не видел столько пространства сразу – в городе всё было сжато, стиснуто стенами, машинами, людьми. А здесь мир разворачивался вширь и ввысь, и младенец, кажется, не знал, за что хвататься взглядом в первую очередь. – Ну, пошли, – дедушка уже спускался с крыльца, и его сапоги чавкали по раскисшей после дождя земле. – Покажу тебе, что тут у нас и как. Ты, поди, и не помнишь ничего. Тэхён пошёл за ним, осторожно ступая по скользкой дорожке. Гравий, перемешанный с грязью и сухими листьями, хрустел под ногами, и этот звук был неожиданно приятным – не то что шарканье по асфальту или цоканье каблуков по плитке. Живой, земной звук. – Это сад, – дедушка махнул рукой в сторону яблонь, и его широкая ладонь описала в воздухе полукруг, будто обнимая деревья разом. – Ты его помнишь, наверное. Весной цветёт – красота. Летом тень даёт. Осенью яблоки собираем, часть на зиму закладываем, в погреб спускаем, в ящики с соломой, чтобы до весны лежали. Часть продаём – на ярмарку в город возим или сюда приезжают, у нас постоянные покупатели уже. Ну и, конечно, сидр делаем, сок натуральный. Юнги в прошлом году оборудование новое заказал для отжима, так теперь сок – как нектар, прозрачный, сладкий. Я ему говорю: «Куда нам столько?» А он: «Продадим». И ведь продал. Всё до капли. Дедушка замолчал, переводя дух, и указал на другой участок, отделённый от яблоневого сада невысокой живой изгородью из разросшегося шиповника – голого сейчас, но, видимо, густого и колючего летом. – А вон в том саду вишни растут. Для себя, не на продажу. Варенье варим, сок закрываем, пироги печём. Ты, может, и не помнишь, а в детстве вы с Кёнхо вишню с костями ели, а потом плевались. Всё твердил вам, чтоб кости выплевывали, а вы куда там – глотали. Я потом переживал, не вырастет ли у вас в животе вишнёвое дерево. Тэхён хмыкнул, пытаясь вызвать в памяти этот эпизод, но безуспешно. Этого он не помнил – только обрывки, как клочки старых фотографий, выцветшие и потрёпанные. Зато он живо представил, как они с Кёнхо, чумазые, с липкими от сока щеками, сидят на траве и сосредоточенно выковыривают косточки из вишен, а дедушка стоит рядом и качает головой, пряча улыбку. – Вон там, за садом, огород, – дедушка повёл рукой дальше, и Тэхён проследил за его жестом. Огород уходил вдаль, насколько хватало глаз, – ровные ряды грядок, сейчас пустых и присыпанных соломой, но явно ухоженных, ждущих весны. Кое-где торчали деревянные колышки с верёвками – разметка под будущие посадки. В дальнем конце виднелся небольшой трактор, припаркованный под навесом, и рядом с ним – груда какого-то инвентаря: лопаты, грабли, мотыги, вёдра. – Раньше небольшой был, сами справлялись, руками всё делали. А сейчас вымахал, видишь? Приходится вспахивать уже трактором. Юнги говорит: «Надо расширяться, зачем земле пустовать». Я ему: «Кто работать-то будет?» А он: «Работников наймём». И ведь нанял. Теперь тут целая бригада летом. Всего понемногу сажаем: морковь, свёклу, капусту, картошки немного, лук, чеснок. Зелень всякую – укроп, петрушку, кинзу, салаты разные. Сам увидишь, когда сезон начнётся. Тэхён кивал, оглядываясь, и пытался совместить эту картину с той, что сохранилась в памяти. В детстве сад казался огромным, бескрайним – целый лес из яблонь, где можно было заблудиться, если отойти подальше от дома. Теперь он сам вырос и видел: сад был большим, но не бесконечным. Просто очень ухоженным, продуманным, живым. Яблони стояли голые, мокрые после дождя, но в их ветвях уже угадывалась скрытая сила – та, что весной вытолкнет почки, потом листья, потом цветы, потом плоды. Под ногами хрустели прошлогодние яблоки, втоптанные в землю, коричневые и сморщенные. Тэхён наступил на одно, и оно развалилось под сапогом, обнажив тёмную, сладко пахнущую сердцевину. Тэхён вспомнил, как в детстве они с Кёнхо собирали такие – паданцы, – и дедушка говорил, что они не пропадут, пойдут на компост или на корм лошадям. Здесь вообще ничего не пропадало – всё шло в дело, всё находило своё место. Они миновали сад и вышли к хозяйственным постройкам. Дедушка шёл впереди, широко шагая, и его сапоги оставляли в грязи глубокие следы, в которые Тэхён старался попадать – так было легче идти, не скользя. – Вот курятник, – дедушка кивнул на аккуратное строение из светлого дерева, обнесённое сеткой. Изнутри доносилось недовольное квохтанье и тихое кудахтанье – видимо, куры обсуждали погоду или незваных гостей. Рядом с курятником, в отдельном загоне, важно расхаживал петух – чёрный, с пышным хвостом, отливающим зеленью и синевой. Увидев людей, он остановился, склонил голову набок и уставился на них круглым блестящим глазом, будто оценивая степень угрозы. – Это Чопа, – представил дедушка. – Хозяин курятника. Характер – как у Юнги. С утра орёт, всех будит, а потом ходит важный, будто он тут главный. Тэхён усмехнулся. Хоу, увидев петуха, замер, а потом вдруг издал восторженный вопль и потянулся к нему обеими руками. Чопа, явно не ожидавший такого внимания, нахохлился и отступил на шаг, но не убежал – видимо, достоинство не позволяло. – А вон там коровы живут, – дедушка махнул в сторону длинного приземистого строения с белыми стенами, откуда доносилось тихое мычание и запах сена, смешанный с чем-то тёплым, молочным. – И овцы с ними. Не много, голов пять, наверное. Молоко, сыр, творог – всё своё. Юнги в том году сыроварню маленькую оборудовал, теперь у нас свой сыр, представляешь? Я ему говорю: «Ты когда остановишься?» А он молчит и делает, шило в жопе так и звенит, весь в деда своего. Вот такой человек. Тэхён слушал и пытался представить этого Юнги. Мальчик из детства, который вырос и теперь управляет фермой. Упрямый, молчаливый, делающий всё по-своему. Дедушка ворчал на него, но в этом ворчании сквозило что-то тёплое, почти отцовское. Гордость, может быть. Или просто радость от того, что есть кому продолжать дело. Они прошли мимо коровника и вышли к загону для лошадей – самому большому на ферме. Оно и понятно: лошади здесь были главным, ради них всё и затевалось когда-то. Загон тянулся далеко, огороженный добротным деревом, и внутри паслось несколько голов – Тэхён насчитал пять или шесть, но издалека было не разобрать. Земля в загоне была вытоптана, кое-где темнели лужи, и лошади обходили их стороной, выбирая места посуше. У загона дедушка остановился и облокотился на ограду. Лошади, пасшиеся поодаль, заметили его и подошли – неторопливо, с достоинством. Три головы: гнедая кобыла с белой звездой на лбу, вороной мерин с сединой на морде и молодой жеребец, рыжий, поджарый, который держался чуть поодаль и косился на незнакомцев с подозрением. – Знакомься, – дедушка кивнул на гнедую. – Это Ветка. Она у нас старшая, всех помнит. Тебя, может, тоже. Тэхён протянул руку, и кобыла, понюхав его ладонь, фыркнула и ткнулась мордой – не сильно, но ощутимо. Он погладил её по тёплой шее, чувствуя под пальцами жёсткую шерсть и сильные мышцы. Хоу на его руках замер, уставившись на огромное животное круглыми глазами, восторженно залепетал и потянулся к лошади ладошкой, Тэхён поднес его поближе, чтобы тот смог коснуться морды. – Нравится, – констатировал дедушка с явным удовлетворением. – Весь в нашу породу. У нас тут все лошадей любят. Они постояли ещё немного, глядя, как Ветка аккуратно обнюхивает Хоу, словно понимает, что перед ней младенец, как вороной мерин лениво отгоняет хвостом невидимых мух, как рыжий жеребец нарезает круги по загону, будто показывая себя. Потом дедушка отлепился от ограды и махнул рукой. – Вот там амбар, – дедушка остановился у приземистого строения с новой крышей, покрытой тёмно-красной черепицей. Стены были обшиты свежими досками, ещё не успевшими потемнеть от дождей, и только в одном углу виднелись старые, потемневшие брёвна – видимо, их оставили специально, как память. – Сено там, инструменты, всякая хозяйственная утварь. Раньше-то он покосившийся был, крыша текла, я всё собирался починить, да руки не доходили. А Юнги взял и сделал. Нашёл каких-то мастеров, сам с ними возился, доски таскал. Я ему говорю: «Куда ты лезешь, хозяин, у тебя других дел полно». Упрямый, как я. Тэхён улыбнулся про себя. Он помнил, каким амбар был в детстве: тёмным, покосившимся, с дырявой крышей, сквозь которую в солнечные дни пробивались тонкие лучи света, а в дождливые – капало на сено, и дедушка ругался, подставляя вёдра. Теперь амбар стоял ровно, крепко, как вкопанный, и от него веяло надёжностью. Чувствовалась рука хозяина, который не просто поддерживал, но и развивал, достраивал, улучшал. Курятник и вовсе был новым – светлое дерево ещё не успело потемнеть, и на нём не было ни трещин, ни следов времени. Даже сетка блестела, как будто её только вчера натянули. Коровник тоже выглядел ухоженным: стены побелены, крыша целая, двери плотно закрыты. Везде чувствовался порядок – не показной, не для гостей, а настоящий, хозяйский. Такой порядок, который наводят не потому, что «надо», а потому, что по-другому уже не можешь. Тэхён перевёл взгляд на Хоу. Младенец уже устал глазеть по сторонам и теперь клевал носом, убаюканный мерным шагом и свежим воздухом. Его пальчики всё ещё сжимали край пледа, но хватка слабела, глазки слипались, а дыхание становилось ровным, глубоким, с лёгким присвистом на выдохе. Щёки раскраснелись от прохлады, и Тэхён поправил плед, закрывая ему шею от ветра. – Устал пацан, – заметил дедушка, заглядывая в лицо Хоу. Он наклонился, и его собственная тень упала на младенца, заставив того на мгновение приоткрыть глаза, но тут же снова закрыть – сил бороться со сном уже не было. – Ладно, дальше не пойдём. Там ещё лечебница, манеж тренировочный, конюшня, дома других, кто тут живёт, ну и дом Юнги. Он отдельно живёт, но, считай, рядом. Захочешь – познакомлю, его сейчас здесь нет, опять умотал по своим важным делам. Вечно носится где-то, как угорелый. Тэхён кивнул, хотя знакомиться пока не хотелось. Сначала – освоиться. Понять, где что находится, чем пахнет, как звучит. Впустить это место в себя, а себя – в него. Люди потом. Они никуда не денутся. Они повернули к дому. Обратная дорога показалась короче – может, потому, что Тэхён уже не глазел по сторонам с прежним любопытством, а больше смотрел под ноги, чтобы не поскользнуться на мокрой траве. Ветер усилился, гнал по двору сухие листья, и они шуршали под сапогами, как бумага. Где-то за курятником Чопа снова подал голос – хрипло, требовательно, будто отчитывал кур за плохое поведение. Из коровника донеслось протяжное мычание, и ему ответило другое, более высокое – видимо, тёлка или молодой бычок. – Слушай, – дедушка вдруг замедлил шаг и покосился на Тэхёна. – Ты это… работать-то собираешься? Я не к тому, что гнать тебя буду, нет. Живи сколько надо. Но самому тебе легче будет, если дело какое появится. Руки займёшь, голова от дурных мыслей отдохнёт. Да и пацану пример – человек при деле, не лодырь. Тэхён задумался. Он и сам об этом думал — ещё в такси, когда смотрел на проплывающие за окном поля и пытался представить, что будет дальше. Работа. Какая? В городе он умел только то, чему научился в агентстве: позировать, улыбаться по команде, терпеть неудобную одежду и чужие взгляды. Здесь это никому не нужно. Здесь нужно другое: уметь держать лопату, чинить забор, ухаживать за животными, разбираться в земле и в том, что на ней растёт. Он не умел ничего из этого. – Я бы хотел, – сказал он осторожно, подбирая слова. – Только я не знаю, что могу. С Хоу всё время быть надо, он ещё маленький. Тяжёлое таскать или с лошадьми возиться, как здесь принято, я не смогу – за ним глаз да глаз нужен. Я, наверное, смог бы с садом помочь. Или с огородом. Что-то такое, где можно с ним рядом быть, в переноске или на одеяле. Дедушка выслушал, не перебивая, и кивнул. Они как раз проходили мимо сада, и он остановился, опершись на низкую ограду, отделявшую яблони от дорожки. Доски под его весом скрипнули, но выдержали – старые, но крепкие. – Сад – это хорошо, – сказал он задумчиво. – Руки туда всегда нужны. Особенно весной и осенью. Обрезка, побелка, сбор паданцев, укрытие на зиму. Летом – полив, осмотр, чтобы вредителей не было. Работа не пыльная, на свежем воздухе, и пацан рядом будет. Я тебе покажу, что и как. Ты парень смышлёный, поймёшь быстро. А нет – научишься. Не боги горшки обжигают. Он помолчал, глядя на голые ветви яблонь, и добавил: – Ещё можешь с документами помогать, если у тебя с этим лучше моего, – добавил дедушка, и в его голосе промелькнула та особая интонация, с какой говорят о вещах, которые сами не понимают, но уважают в других. – Юнги вечно бумаги запускает, у него на это времени нет, а я в этих ваших компьютерах ни черта не смыслю. Заказы, счета, отчёты всякие – он парень умный, практичный, всё в порядке держит, договариваться умеет, с людьми ладит. Но вот с усидчивостью и бумажками у него отношения не очень складываются. Где-то от руки черканёт, положит в стопку, а потом ругается, что ничего не найти. Надоел с этим он мне, а я ведь говорил, ну сделай ты организовано, разложи по папкам, подпиши, так нет, всё ладит, что некогда ему на это время тратить. И ведь прав – дел у него выше крыши. Мог бы и секретаря себе нанять за столько лет, или кто там этим занимается, ну в конце концов. Если возьмёшься – он спасибо скажет. И работа сидячая, пацан под боком будет. Тэхён задумался. Бумаги. Счета, заказы, отчёты. Слова, которые в городе вызывали у него глухое раздражение и усталость, здесь вдруг показались чем-то почти привлекательным. Может, потому, что это были не чужие бумаги, не бесконечные квитанции за квартиру, которую он не мог себе позволить, не счета за лекарства, которые не помогали, не долговые расписки, которые он подписывал, не глядя. Это были бумаги фермы – места, которое становилось его домом. И от того, насколько хорошо они будут в порядке, зависело что-то настоящее: закажут ли вовремя корм для лошадей, оплатят ли счета за электричество, придут ли деньги от покупателей. Он неплохо ладил с цифрами. Жизнь заставила. В агентстве – его наниматель с холёным лицом и липкими руками – мухлевал с выплатами постоянно. То «забывал» включить ночные часы, то «ошибался» с процентом, то вычитал несуществующие штрафы за опоздания, которых не было. Тэхён быстро понял: хочешь выжить – прояви характер. Записывал каждую смену, каждый выход, каждую копейку. Потом, перешёл на заметки, потом – на простенькую таблицу. Сверял, перепроверял, ловил на вранье – наниматель злился, но платил. Потому что понимал – с Тэхёна идёт большой спрос, а сам Тэхён прекрасно это осознавал и ему было чем надавить, научился твёрдо смотреть в глаза и говорить спокойно: «Вот здесь ошибка. Пересчитайте». Это было невесело, но полезно. Это закалило, он унижался не для того, чтобы иметь за это копейки. И да, работа с бумагами – сидячая, спокойная. Хоу сможет быть рядом: в люльке, которую дедушка отладил, на одеяле, расстелённом на полу, или просто у него на коленях, пока он будет сверять цифры и раскладывать счета по папкам. Никто не будет кричать, требовать, торопить. Никто не будет смотреть на него как на вещь. – Я могу попробовать, – сказал он. – И с садом, и с бумагами. По очереди. Когда сезон – в саду, когда зима – с документами. Так, наверное, правильно будет. Дедушка хмыкнул и отлепился от ограды. Они снова двинулись к дому, и теперь шаг у него был какой-то более лёгкий, что ли. Будто он решил для себя что-то важное и остался доволен решением. – Вот и ладно, – сказал он. – Значит, завтра покажу тебе сад подробнее. А бумаги – это уже к Юнги, когда вернётся. Я ему скажу, что ты согласился. Он у меня парень хороший, хоть и баран упрямый. Вы поладите, я чую. Тэхён промолчал, но про себя отметил: дедушка уже второй раз за день называет Юнги «упрямым бараном» с такой интонацией, будто это высшая похвала. Интересно, какой он, этот Юнги? Они подошли к дому. На крыльце дедушка стряхнул грязь с сапог, снял их и аккуратно поставил у двери. Тэхён последовал его примеру, стараясь не шуметь – Хоу уже совсем уснул, и его дыхание было тёплым и ровным у Тэхёна на шее. В доме пахло теплом, уже ощущающимся таким родным. – Иди уложи пацана, – сказал дедушка, уже направляясь к плите. – А я пока ужин разогрею. Или обед. Или что там у нас по времени. На ферме время по солнцу меряют, а не по часам. Привыкай. Тэхён поднялся по лестнице, стараясь ступать как можно тише, хотя половицы всё равно скрипели. В комнате он уложил Хоу на кровать, обложил подушками, укрыл пледом. Младенец даже не пошевелился – спал глубоко, убаюканный свежим воздухом и новыми впечатлениями. Тэхён постоял немного, глядя на спящего Хоу, а потом подошёл к окну. Сад за стеклом был всё тем же – голым, мокрым, но живым. Ветви яблонь тянулись к серому небу, и на них дрожали капли недавнего дождя. Он смотрел на них и думал о том, что завтра дедушка покажет ему, как за ними ухаживать. Что весной они зацветут – сначала робко, отдельными бело-розовыми вспышками, а потом сплошной пеной, в которой будет гудеть пчёлы. Что он, Тэхён, будет частью этого – не наблюдателем, а тем, чьи руки помогают саду жить. Тем, кто обрезает сухие ветки, чтобы дать место новым. Тем, кто собирает паданцы, чтобы дерево не тратило силы на гниющие плоды. Тем, кто белит стволы, защищая кору от зимнего солнца и весенних заморозков. И ещё он думал о Юнги. О том, какой он, этот человек, который молчит и делает. Которого дедушка называет упрямым бараном с теплотой в голосе. Которому Тэхён, возможно, будет помогать с бумагами. Он не знал, что из этого выйдет. Но впервые за долгое время ему было интересно узнать. Следующие три дня пролетели незаметно – не потому, что были наполнены событиями, а потому, что Тэхён наконец-то начал встраиваться в ритм фермы. Утро теперь начиналось с Хоу: покормить, переодеть, умыть, дать поболтать с дедушкой, пока тот возится на кухне. Он, казалось, чувствовал себя здесь лучше, чем в городе, – меньше капризничал, лучше спал, чаще улыбался. Может, дело было в свежем воздухе, который проникал в дом даже сквозь закрытые окна. Может, в тишине, нарушаемой только живыми звуками: петухом, мычанием коров, ржанием лошадей, шорохом ветра в яблонях. А может, в том, что Тэхён сам стал спокойнее, и Хоу это чувствовал. Днём, когда позволяла погода, Тэхён выходил в сад. Дедушка показал ему, где лежит инструмент – секатор, садовые ножницы, пила, ведро для паданцев, – и объяснил, что нужно делать сейчас, в конце осени. Обрезать сухие и больные ветки, чтобы дерево не тратило на них силы. Собрать оставшиеся паданцы, пока они не сгнили окончательно и не привлекли вредителей. Осмотреть стволы на предмет трещин и морозобоин, которые нужно будет замазать садовым варом перед зимой. Работы было немного – основную обрезку делают весной или в конце зимы, – но достаточно, чтобы занять руки и голову. Тэхён работал медленно, неуверенно, то и дело оглядываясь на дедушку, который стоял рядом и комментировал: «Вот эту ветку – видишь, она внутрь кроны растёт? Её убирай, она свет загораживает. А эту оставь, она плодоносить будет. Нет, не так режешь – под углом, чтобы вода не застаивалась». Он поправлял, показывал на своём примере, и Тэхён запоминал. Руки запоминали быстрее, чем голова, – хотя сам он этого не осознавал. Хоу в это время сидел в садовой тележке, которую дедушка привёз из своего сарая ещё в первый день, – она была похожа на уменьшенную версию манежа, только грубее и проще. Старая, сколоченная из толстых досок, с высокими бортиками, обтянутыми крупной железной сеткой, она служила когда-то для перевозки садовой утвари: вёдер, секаторов, мотков верёвки, рассады в горшках. Видимо, дедушка спрятал её когда-то от Юнги, чтобы тот и от этого «старья» не избавился. Теперь же, стараниями Тэхёна, она превратилась во временное убежище для ребенка. Он выложил дно несколькими слоями старых одеял – тех самых, что дедушка хранил на чердаке, – чтобы Хоу было мягко и чтобы он не поранился о деревянные борта или сетку, если вдруг решит перевернуться или неудачно завалится на бок. Одеяла пахли пылью и временем, но Хоу, кажется, это совершенно не волновало. Он обживал свою «крепость» со всей серьёзностью. Иногда сидел там, опершись спиной о мягкий бортик – Тэхён специально подложил туда ещё одно одеяло, свёрнутое валиком, – и играл с деревянными брусочками, которые дедушка настрогал из обрезков яблони. Брусочки были разной формы: одни гладкие, отшлифованные, другие – ещё шершавые, с зазубринами, пахнущие свежим деревом и чуть-чуть яблочным соком. Хоу перебирал их, стучал друг о друга, пробовал на зуб – третий зуб, верхний, резался, и дёсны чесались невыносимо, – а потом, увлёкшись, выбрасывал за пределы тележки. Брусочек летел через сетку, шлёпался в мокрую траву или на гравий дорожки, и Хоу замирал, провожая его взглядом, будто удивляясь: «Куда же ты?» А потом тянулся за следующим. Тэхён, работая неподалёку, то и дело поглядывал на него. Он обрезал сухие ветки, следуя указаниям дедушки, и каждые несколько минут подходил к тележке – поднять упавший брусочек, поправить съехавшее одеяло, вытереть слюни с подбородка, убедиться, что Хоу не замёрз. А тот, заметив его, тут же тянул руки, требовал внимания, и Тэхён на минуту отвлекался от работы: брал на руки, подкидывал, целовал в тёплую макушку, а потом снова усаживал обратно, вручая новый брусочек взамен улетевшего. Хоу таращился на голые ветви яблонь, которые качались над ним, как руки великанов, на серое, но живое небо, по которому плыли облака – то плотные, обещающие дождь, то лёгкие, просвечивающие солнцем. Он следил за пролетающими птицами – воронами, синицами, какой-то мелкой пичугой с рыжей грудкой, – и что-то лопотал на своём языке, видимо, делясь впечатлениями с невидимым собеседником. Иногда его лепет становился громче, требовательнее – будто он спорил с ветром или объяснял яблоне, что она растёт неправильно. Иногда он засыпал. Это происходило незаметно: вот он ещё сидел, опершись на валик, и сосредоточенно жевал брусочек, а вот уже голова его клонилась набок, глазки слипались, и он заваливался на мягкое дно тележки, раскинув ручки. Убаюканный мерным шорохом сухих листьев, которые ветер гнал по саду, тихим разговором взрослых – Тэхёна и дедушки, обсуждавших, какую ветку обрезать, а какую оставить, – и далёким ржанием лошадей, он спал крепко, по-детски безмятежно. И тогда Тэхён работал ещё тише: старался не греметь секатором, ступал осторожнее, говорил шёпотом. Дедушка, заметив это, хмыкал, но тоже понижал голос – уважал сон маленького человека. Вечерами, после ужина, он сидел в кухне с дедушкой, пил чай с мёдом и слушал рассказы о ферме. О том, как всё начиналось: друг дедушки, светловолосый человек с фотографии, купил эту землю, когда они оба были молодыми и глупыми. О том, как они вместе поднимали хозяйство, строили конюшню, закупали первых лошадей. О том, как родился Юнги, а потом, через несколько лет, его родители погибли в аварии, и дедушка остался с мальчиком на руках. О том, как растил его один, учил работать, любить лошадей и землю. О том, как Юнги гонял живность и отламывал ветки у деревьев, делая из них шалаши и оружие, за что, конечно же, получал по жопе. Этот факт в голове не укладывался после рассказов о том, насколько серьезным он был сейчас. Тэхён слушал, задавал вопросы, и образ Юнги постепенно обрастал деталями. Упрямый. Молчаливый. Работящий. Тот, кто не бросает слов на ветер, но если сказал – сделает. Тот, кто носится по делам, забывая о бумагах, но держит в голове всю ферму. И вот, на четвёртый день, Юнги вернулся. Тэхён был в саду, когда услышал звук мотора – не трактора, не старого пикапа, разъезжающего по территории фермы, а чего-то более мощного и ровного. Низкий, уверенный гул, какой бывает у дорогих внедорожников, привыкших к дальним трассам и бездорожью. Он выпрямился, отряхивая руки от налипшей коры и влажной земли, и прислушался. Хоу в тележке тоже замер, повернул голову на звук. Со стороны дома донёсся голос дедушки – громкий, возбуждённый, каким он говорил только когда был чем-то сильно взволнован или обрадован, что за всё время, проведённое здесь, случалось, прямо скажем, нечасто. Обычно дедушка ворчал сдержанно, будто по обязанности, а тут – целый фонтан. Тэхён остался на месте. Он стоял у яблони, сжимая в руке секатор, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел. Он не дрейфил. Он просто… не знал, как себя вести. В жизни Тэхёна альфы были либо равнодушными начальниками, которые смотрели сквозь него, оценивая только прибыль, которую он мог принести, либо теми, кто приходил на ночные съёмки смотреть как на товар – с липкими взглядами, с молчаливым обещанием власти, с уверенностью, что им всё можно. Он не умел разговаривать с альфами на равных. Не умел просто стоять и не ждать подвоха. Каждый раз, оказываясь рядом с альфой, он внутренне сжимался, готовясь к удару – не обязательно физическому, но обязательно унизительному. А Юнги был альфой. Тэхён знал это от дедушки – тот упомянул как-то, между делом, когда рассказывал о ферме. И теперь этот альфа был здесь, за углом дома, и Тэхёну предстояло с ним встретиться. Работать с ним. Возможно, даже часто – дедушка вон как расписывал его будущие обязанности с бумагами. Быть рядом. Почти каждый день. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный ноябрьский воздух наполняет лёгкие, и заставил себя разжать пальцы, вцепившиеся в рукоять секатора так, что побелели костяшки. Отложил инструмент в сторону, на траву, вытер влажные ладони о штаны – ткань была грубой, дедушкиной, с чужого плеча, – и крепко ухватился за ручку тележки, в которой сидел Хоу. Младенец всё ещё таращился в сторону дома, откуда доносился возбуждённый голос прадеда. Тэхён покатил тележку по дорожке, и колёса, маленькие, железные, поскрипывали на гравии, оставляя неглубокую колею в мокрой земле. Голос дедушки – быстрый, сбивчивый, слова сыпались, как горох из прохудившегося мешка, перескакивая с одного на другое, теряя логику, но сохраняя напор. – …сапоги твои дурацкие пригодились, вон, парень ходит, а то явился ко мне на порог в чём был, ни вещей толком, ни одёжи для пацана, зима на носу, а у них ничего нет. Ты бы видел, Юнги, он приехал – мокрый, как мышь, пацан на руках, глаза пустые, смотреть страшно. Я его оставил, куда ж деваться, родная кровь всё-таки, не чужие. Он в саду сейчас, я его к яблоням приставил, парень смышлёный, учится быстро. С бумагами твоими он поможет, он с этим всяко лучше ладит, чем ты, я ему сказал про твои завалы, он согласился, представляешь? Добровольно! И ещё надо бы детского приданого какого-то – люльку я достал, починил, а одежды нет, одеяла нет, пацан в одном пледе, я ему свой старый отдал, так он в него кутает, а ночи-то холодные уже… Тэхён завернул за угол и увидел их. Дедушка стоял на крыльце, возвышаясь над двором, размахивал руками, и его фигура в старой куртке и неизменных подтяжках казалась особенно колоритной на фоне серого неба. Он говорил без остановки, и пар от его дыхания вырывался в холодный воздух маленькими облачками. А перед ним, у подножия ступенек, замер мужчина. Юнги. Первое, что бросилось в глаза – волосы. Угольно-чёрные, без единого проблеска иного цвета, они были длинноватыми, падали на лицо неровными, чуть волнистыми прядями, и он то и дело убирал их за ухо привычным, машинальным жестом. Он был высоким – выше, чем ожидал Тэхён, – и широкоплечим, но не грузным, не массивным, а поджарым, жилистым, как человек, который много работает физически, но не наращивает мышцы нарочно, а просто живёт в труде. Одет просто, но добротно: тёмная куртка из плотной ткани, явно недешёвая, но уже поношенная, джинсы, заправленные в высокие ботинки на шнуровке, на плече висела сумка – кожаная. Лицо у него было усталое – видимо, дорога выдалась долгой, – но внимательное, с острыми скулами, чёткой линией челюсти и тёмными глазами, которые сейчас смотрели на дедушку с лёгким прищуром, будто он пытался уследить за потоком слов и отделить важное от второстепенного. – Я вот сейчас… вообще нихрена не понял, — сказал он, и голос у него оказался низким, с хрипотцой, спокойным, как вода в глубоком колодце. – Кто приехал? Какой парень? Какой пацан? Ты можешь по порядку? Он говорил медленно, будто взвешивая каждое слово, и в этом было что-то успокаивающее, заземляющее. Дедушка набрал воздуха, чтобы ответить – его грудь раздулась, как у рассерженного петуха, – но в этот момент заметил Тэхёна, замершего у угла дома с тележкой. – А! Вот он! – дедушка махнул рукой так энергично, что чуть не потерял равновесие на скользком крыльце. – Иди сюда, не стой столбом, чего застыл? Юнги, это Тэхён. Мой внук. Ну, помнишь, я рассказывал, сын моего сына. Приехал с пацаном, Хоу звать. Жить теперь тут будут. Тэхён, это Юнги. Хозяин фермы. Я тебе про него говорил, познакомитесь наконец. Юнги повернулся. Медленно, без резких движений, будто давая Тэхёну время привыкнуть к своему присутствию. Тэхён замер, чувствуя, как внутри всё сжимается ещё сильнее – теперь уже не только от страха, но и от чего-то ещё. От неловкости. От ощущения, что он выглядит нелепо: в чужом свитере, который висит мешком, под объемной курткой, с тележкой, в которой сидит его племянник, на чужой земле, перед чужим человеком. Волосы, наверное, растрёпаны после работы, на щеке — грязь, которую он не заметил. Юнги смотрел на него – внимательно, изучающе, но без враждебности. Просто смотрел, будто пытался что-то вспомнить или понять. Его тёмные глаза скользнули по лицу Тэхёна, по его напряжённым плечам, по рукам, всё ещё сжимающим ручку тележки, по Хоу, который таращился на незнакомца с открытым ртом. Взгляд задержался на младенце, и в нём промелькнуло что-то – не узнавание, конечно, но какое-то… любопытство. Тэхён заставил себя сделать шаг вперёд. Потом ещё один. Хоу в тележке завозился, издал вопросительный звук – не плач, а скорее удивлённое «у-у-у», протяжное и любопытное, – и Тэхён машинально покачал тележку вперёд-назад, успокаивая, хотя сам нуждался в успокоении не меньше. Деревянная ручка, грубо отшлифованная, но всё ещё хранящая занозы, впилась в ладонь, и он почувствовал, как одна крошечная щепка кольнула кожу – мелкая, почти незаметная боль, которая странным образом вернула его в реальность. – Э, привет, – неуверенно сказал он, и голос прозвучал тише, чем хотелось бы. Слова вышли скомканными, будто он разучился говорить за те несколько секунд, что шёл от угла дома. Юнги кивнул – коротко, сдержанно, но без пренебрежения. Его тёмные глаза скользнули по лицу Тэхёна, задержались на мгновение на его губах, будто он хотел что-то сказать, но передумал, и переместились ниже. Он перевёл взгляд на тележку, на Хоу, который таращился на него круглыми, блестящими глазами и пускал пузыри – густая, прозрачная слюна пузырилась на губах, лопалась, и младенец, кажется, находил этот процесс невероятно увлекательным. Пухлые щёки его раскраснелись от прохладного воздуха, а крошечные пальчики сжимали край одеяла. Потом Юнги снова посмотрел на Тэхёна. В его лице что-то дрогнуло – не узнавание, нет, до узнавания было ещё далеко, – а скорее попытка сопоставить услышанное от дедушки с тем, что он видел перед собой. Будто он складывал пазл, в котором не хватало половины деталей, но общая картина уже начинала проступать. – Я пока не очень понимаю, что происходит, – сказал он наконец. Голос его звучал ровно, без улыбки, но и без холода – просто констатация факта, как если бы он говорил о погоде или о том, что лошадям пора менять подковы. – Меня не было четыре дня, а тут, оказывается, целая история. Но раз уж так – рад знакомству. Добро пожаловать на ферму. Последние слова он произнёс чуть мягче, и Тэхёну показалось, что это не просто вежливая формула. Юнги действительно был рад. Или, по крайней мере, не был против. Тэхён стоял, не зная, куда деть руки – они повисли вдоль тела, как чужие, ненужные придатки, – и чувствовал, как горят щёки. Ему казалось, что румянец виден даже сквозь бледность, даже сквозь серый свет ноябрьского дня. Он хотел сказать что-то ещё – может, объяснить, почему приехал, почему выглядит так, будто его выжали и выбросили, почему у него нет вещей, почему он вздрагивает от резких звуков, – но слова застревали в горле, как сухие крошки. Хоу вдруг громко чихнул – звонко, смачно, всем своим маленьким телом, – и Тэхён вздрогнул. Вздрогнул сильно, всем телом, будто от удара, хотя это был всего лишь младенческий чих. Плечи его дёрнулись вверх, пальцы вцепились в ручку тележки так, что побелели костяшки, а дыхание на мгновение сбилось. Он тут же попытался сделать вид, что ничего не произошло, – расслабил пальцы, выдохнул, – но было поздно. Юнги заметил. Тэхён увидел это по тому, как на секунду замерли его глаза – не на самом Тэхёне, а где-то чуть в стороне, будто он намеренно отводил взгляд, чтобы не смущать. Он не заострил внимания, не спросил: «Ты чего дёргаешься?», не посмотрел с жалостью или осуждением. Просто принял к сведению – и перевёл взгляд на Хоу, давая Тэхёну время прийти в себя. А Хоу, совершенно не подозревая о том, что только что стал причиной маленькой внутренней катастрофы своего дяди, сидел в тележке и радовался жизни. Чих, кажется, его развеселил – он заулыбался, показывая свои два нижних зуба и два верхний, с третьим, едва заметным, который только-только прорезался и ещё не до конца вышел из десны, и замахал ручками. В одной из них был зажат деревянный брусочек – тот самый, яблоневый, который дедушка настрогал из обрезков. Хоу покрутил его, попробовал на зуб – слюни тут же потекли по подбородку, собираясь в каплю на самом кончике, – а потом, на радостях, швырнул. Брусочек описал короткую дугу в воздухе и с глухим стуком приземлился прямо Тэхёну в бедро. – Ой, – сказал Тэхён машинально, хотя было не больно – брусочек был лёгким, гладким, без острых углов. Скорее неожиданно. Хоу засмеялся – заливисто, довольно, будто совершил нечто грандиозное. Его смех, звонкий и чистый, разнёсся по двору, и Тэхён невольно улыбнулся в ответ. Юнги, кажется, тоже – уголки его губ чуть дрогнули, хотя он быстро вернул лицу прежнее спокойное выражение. А потом Хоу сделал то, чего никто не ожидал. Он перестал смеяться, замер, уставился на Юнги – долгим, изучающим взглядом, будто решал, достоин ли этот новый человек его внимания, – и вдруг потянулся к нему обеими руками. Пухлые ладошки раскрылись, пальчики растопырились, и весь он подался вперёд, насколько позволяли бортики тележки. Не просто потянулся – потребовал. Без слов, без плача, одним только движением, которое говорило яснее любых фраз: «Подними меня». Они втроём уставились на младенца. Тэхён – с удивлением, смешанным с лёгкой, почти незаметной ревностью: Хоу редко шёл к незнакомцам, он в принципе мало кого видел рядом за свою короткую жизнь. В городе их мир был сужен до стен квартиры, редких прогулок в парке, где Тэхён старался не встречаться ни с кем взглядом. Хоу знал только его, Кёнхо – пока тот был жив, – и, возможно, соседей, мелькавших на лестничных пролетах, чьих лиц он, скорее всего, даже не запоминал. А теперь он тянулся к чужому альфе так, будто встретил старого друга. Будто ждал именно его. Дедушка стоял чуть поодаль, на крыльце, и наблюдал за сценой молчаливо и внимательно. Его выцветшие глаза, обычно прищуренные – то ли от солнца, то ли от привычки всматриваться в даль, – сейчас были широко открыты, и в них читалось что-то, похожее на удовлетворение. Не удивление – дедушку, кажется, вообще мало что удивляло в этой жизни. Скорее, подтверждение какой-то своей, внутренней догадки, которую он никому не высказывал. Он стоял, скрестив руки на груди, и его поза – твёрдая, устойчивая, как у человека, привыкшего стоять на земле в любую погоду, – выражала молчаливое одобрение. Юнги смотрел на Хоу с растерянностью, которая на мгновение сделала его лицо моложе, мягче, почти мальчишеским. Исчезла взрослая усталость, собранность, привычная сдержанность – остался просто человек, который не ожидал, что крошечное существо вдруг решит, что он достоин доверия. Он перевёл взгляд на Тэхёна, будто спрашивая разрешения, и в его тёмных глазах читался немой вопрос – не только «можно ли мне подойти?», но и «как мне вообще себя вести?». Он явно не привык иметь дело с младенцами. Тэхён кивнул – растерянно, но разрешающе. И Юнги, чуть помедлив, шагнул к тележке. Его ботинки – тяжёлые, с налипшей на подошву грязью, – оставили глубокие следы на раскисшей дорожке. Он остановился у самого бортика, нависая над тележкой, как гора, и снова перевёл взгляд на Тэхёна – уже ища подсказки, что делать дальше, как правильно взять младенца на руки, чтобы не навредить, не испугать, не сделать что-то не так. В его глазах читалась почти комичная беспомощность – взрослый, сильный мужчина, который управляет целой фермой, объезжает лошадей, решает деловые вопросы, но перед крошечным человеком теряется, как мальчишка. – Гляньте на него, – усмехнулся дедушка с явным удовольствием, которое сочилось из каждого слова, как мёд из сот. Его голос прозвучал громче, чем нужно, но в нём не было насмешки – только тепло и какое-то собственническое удовлетворение. – Чует своих. Пацан у нас умный, сразу понял, кто тут главный и к кому надо в доверие втираться. Или просто рожа твоя ему приглянулась, что тоже вероятно. Ты, Юнги, не стой столбом, бери давай, пока он не передумал. Младенцы – они такие: сегодня любят, завтра не замечают. Лови момент. Юнги, всё ещё неуверенно, наклонился. Его движения были медленными, осторожными, будто он подходил к пугливой лошади, а не к младенцу. Он просунул руки под мышки Хоу – большие ладони почти полностью скрыли крошечное тельце, – и поднял его из тележки. Хоу оказался у него на руках и тут же затих, уставившись на его лицо с таким вниманием, будто изучал карту сокровищ. Его глазёнки, тёмные и блестящие, бегали по лицу Юнги: задержались на глазах, скользнули по носу, опустились к губам, снова поднялись к волосам. Юнги держал его неумело, но бережно – так, как держат что-то хрупкое и ценное, боясь повредить. Одна рука поддерживала спину и голову, вторая – задницу, но пальцы его были напряжены, а плечи – чуть приподняты, будто он ожидал, что младенец в любой момент выскользнет, как мокрая рыба. Хоу, однако, чувствовал себя совершенно комфортно. Он протянул пухлую ладошку и ухватил Юнги за прядь волос, упавшую на лицо, – ту самую, которую тот всё время убирал за ухо. Дёрнул – сильно, с младенческой безжалостностью, не понимающей, что волосы прикреплены к живому человеку и что дёргать их – больно. Юнги поморщился, но не отстранился, только чуть наклонил голову, чтобы ослабить натяжение. – Сильный, – сказал он с уважением. – И зубы, кажется, режутся. Слюни текут. Он говорил это без раздражения, скорее с удивлением – будто не ожидал, что такое маленькое существо может производить столько жидкости. Хоу, услышав его голос, замер на мгновение, а потом снова потянул прядь волос в рот – видимо, решил, что это отличная замена брусочков. Тэхён невольно улыбнулся – впервые за весь разговор почувствовав облегчение. Улыбка вышла робкой, неуверенной, уголки губ дрогнули и тут же хотели опуститься обратно, но что-то удержало их. Может, нелепость ситуации: большой, серьёзный альфа стоит с младенцем на руках, и тот безнаказанно жуёт его волосы. Может, то, как Юнги морщился, но не делал попытки освободиться. Может, просто тепло, которое вдруг растеклось внутри – нежданное, непривычное. – Режутся, – подтвердил он. – Третий зуб. Верхний. Он это… кусается, если что, достаточно больно. Я бы на твоём месте убрал волосы. И пальцы. Он всё тянет в рот, что попадётся. Юнги, следуя совету, осторожно высвободил прядь из младенческого кулачка – Хоу недовольно загулил, издал протяжный, возмущённый звук, но быстро отвлёкся на воротник его куртки, который тоже оказался вполне пригодным для жевания, – и перевёл взгляд на Тэхёна. В его тёмных глазах всё ещё читалась лёгкая растерянность, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Любопытство? Интерес? Тэхён не мог разобрать. Взгляд Юнги был похож на воду в глубоком колодце – тёмную, спокойную, но хранящую в себе что-то, чего не разглядеть с поверхности. – Я так понимаю, – сказал Юнги, чуть покачивая Хоу, который, кажется, уже был не прочь вздремнуть, широко зевая, обнажая дёсны с крохотными зубами, – нам с тобой предстоит обсудить некоторые детали, по поводу бумаг и всё такое. Так что… давай без всех этих неловкостей, формального тона, хорошо? А то тут так не принято, все свои, да и не в офисе сидим. Ферма – не то место, где чины соблюдают. Тут по-другому дышится. Он говорил это, продолжая покачивать Хоу – не осознанно, а скорее по наитию, телом помня что-то, чего разум, возможно, и не знал. Младенец на его руках уже не пытался жевать воротник, а просто лежал, прижавшись щекой к грубой ткани куртки, и его глазки медленно, но верно слипались. Широкая зевота снова растянула его ротик, и Тэхён заметил, как Юнги на мгновение засмотрелся на это. Что-то дрогнуло в его лице – не улыбка, но её тень. Тэхён кивнул, чувствуя, как внутри что-то разжимается – ещё один виток туго скрученной пружины, которая держала его в напряжении все эти дни, недели, месяцы. Он даже не замечал, насколько сильно сжат, пока не почувствовал, как отпускает. – Хорошо, – согласился Тэхён. – Я… постараюсь. Голос прозвучал тихо, но уже не так сдавленно, как раньше. Будто он пробовал говорить заново – учился произносить слова без оглядки, без страха, что за ними последует удар или насмешка. Юнги кивнул, принимая ответ, и перевёл взгляд на дедушку, который всё ещё стоял на крыльце, скрестив руки, и наблюдал за ними с видом кота, объевшегося сметаны. В его глазах плясали те самые бесенята, которые появлялись там всякий раз, когда он был чем-то особенно доволен, но не хотел показывать этого слишком явно. – Так, – сказал Юнги, и его голос прозвучал чуть громче, обращаясь уже не только к Тэхёну, но и к дедушке. – Этот товарищ мне потом расскажет нормально всю суть, с расстановкой, а не вот это вот, что он вывалил мне, не успев я и слова сказать. А пока… – он снова посмотрел на Тэхёна, и взгляд его смягчился, – Тэхён, да? Идём в дом. Там тепло, малец замёрз, наверное, да и спать хочет – вон, зевает уже в два рта. Заодно и поговорим про работу, раз ты согласился помочь. А то я, честно говоря, уже и не надеялся, что кто-то возьмётся за мои завалы. Дедуля вон только ворчит, а сам палец о палец не ударит. – Я тебе ударю сейчас, – донеслось с крыльца, но беззлобно, почти ласково. – Тоже мне, командир нашелся, иди уж, а то пацан уснёт прямо на пороге. Юнги хмыкнул и, не дожидаясь дальнейших комментариев, развернулся и пошёл к дому. Шаги его были широкими, уверенными, но при этом удивительно тихими – видимо, сказывалась привычка ходить по конюшне, где резкие звуки могли напугать лошадей. Они поднялись на крыльцо. Дедушка посторонился, пропуская их, и Тэхён успел заметить, как он подмигнул ему – быстро, почти незаметно, будто говорил: «Всё идёт как надо, не бойся». Тэхён не ответил, только чуть кивнул, но внутри потеплело. В доме пахло чаем, сушёными травами и чем-то ещё – кажется, яблочным пирогом, который дедушка поставил в печь ещё до того, как услышал шум мотора. Тепло обняло Тэхёна, едва он переступил порог, и он почувствовал, как окончательно расслабляются плечи – те самые, что были сведены судорогой все последние месяцы, а может, и годы. Он и не знал, что плечи могут быть расслабленными. Думал, это норма – всегда быть наготове, всегда ждать удара. Юнги уже снял куртку и повесил её на крючок у двери – тот самый, где висела серая куртка, которую он когда-то принёс дедушке. Он всё ещё держал Хоу на руках, и младенец уже почти спал – глазки его были закрыты, дыхание стало ровным, глубоким, с лёгким присвистом на выдохе, а пальчики, всё ещё сжимающие воротник Юнги, ослабли, но не отпускали до конца, будто он даже во сне не хотел терять добычу. – Куда его? – спросил Юнги шёпотом, оглядываясь на Тэхёна. Тэхён кивнул и показал на лестницу. – Наверху. Я покажу. Они поднялись по скрипучим половицам – Юнги ступал осторожно, стараясь не шуметь, и Тэхён вёл его, оглядываясь через плечо. В комнате он откинул одеяло на люльке. Юнги осторожно, очень осторожно, переложил в неё младенца. Хоу завозился, захныкал, но тут же затих, уткнувшись носом в мягкую подстилку. Тэхён поправил одеяло, укрыл его до подбородка и на мгновение замер, глядя на спящего племянника. Ресницы его отбрасывали тени на щёки, губы чуть приоткрыты, кулачки сжаты у лица. Он спал так, как спят только те, кто чувствует себя в безопасности. Юнги стоял рядом, не двигаясь, и тоже смотрел. Тэхён чувствовал его присутствие – тепло, исходящее от высокого тела, лёгкий запах дороги, кожи и чего-то ещё, неуловимо знакомого. Может, сена. Может, ветра. – Хороший пацан, – сказал Юнги тихо. – На тебя похож. Тэхён замер. Он не считал, что Хоу похож на него – у младенца были глаза Кёнхо, нос Кёнхо, упрямый подбородок Кёнхо. Каждый раз, глядя на племянника, он видел брата – в изгибе бровей, в том, как тот хмурился во сне, в форме ушей, чуть оттопыренных, совсем как у Кёнхо в детстве. Он искал в Хоу черты брата и находил их повсюду, потому что это было единственное, что у него осталось. Но что-то в словах Юнги заставило его задержать дыхание. Может, то, как он это сказал – без лести, без попытки сделать комплимент, просто констатируя факт, как если бы говорил о погоде или о том, что яблони скоро зацветут. – Он не мой, – вырвалось у Тэхёна раньше, чем он успел подумать. Слова повисли в воздухе, плотные, как туман. Тэхён тут же пожалел о них – зачем? Кому какое дело? – но было поздно. Юнги повернул голову и посмотрел на него. В тёмных глазах не было ни удивления, ни осуждения, ни того липкого любопытства, с которым люди обычно спрашивают: «А чей же он?» Только спокойное внимание. Он ждал – не требовал продолжения, но и не отводил взгляда, давая Тэхёну пространство решить, хочет ли тот говорить дальше. Тэхён сглотнул. В горле пересохло, будто он долго шёл по пыльной дороге. Он смотрел на Хоу – на его безмятежное лицо, на крошечные пальчики, сжимающие край одеяла, на влажные от слюней губы, – и чувствовал, как внутри что-то поднимается. Не горе – горе было привычным, он научился жить с ним, как живут с хронической болью. Что-то другое. Может, потребность сказать правду хоть кому-то. Может, усталость от молчания. – Он моего брата, – сказал Тэхён, и голос его прозвучал глухо, будто издалека. – Кёнхо. Он… его больше нет. Умер. Роды были тяжёлыми, потом осложнения, врачи, лекарства… Мы не справились. Я не справился. Последние слова упали, как камни. Тэхён не отрывал взгляда от Хоу – не мог заставить себя посмотреть на Юнги. Ему казалось, что если он увидит в чужих глазах жалость, то рассыплется. А если равнодушие – то замёрзнет окончательно. Лучше не проверять. Лучше смотреть на младенца, который спал и ничего не знал о том, что его папа мёртв, а дядя только что вывернул душу перед почти незнакомым человеком. Юнги молчал. Молчание длилось долго – может, несколько секунд, может, целую вечность, Тэхён потерял счёт времени. А потом он услышал тихое: – Ясно. И всё. Ни вопросов, ни соболезнований, ни пустых слов о том, что «всё будет хорошо». Просто «ясно» – короткое, весомое, как кирпич, положенный на место. Тэхён не знал, чего ожидал, но точно не этого. И от этой простоты вдруг стало легче. Будто он признался в чём-то постыдном, а ему ответили: «Бывает. Живи дальше». Он наконец поднял глаза. Юнги смотрел не на него – на Хоу. В его лице не было жалости. Было что-то другое – может, понимание. Может, уважение. Он стоял, чуть сутулясь, и в полумраке комнаты его профиль казался вырезанным из тёмного дерева. Свет из окна – серый, ноябрьский, скупой – падал на его скулы, оставляя глубокие тени, и в этих тенях его лицо выглядело старше, чем было на самом деле. Или, наоборот, младше – Тэхён не мог разобрать. Просто лицо человека, который много работал, мало спал и привык держать всё в себе. – Я его не брошу, – сказал Тэхён, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. Слова вышли из него, как выдох после долгой задержки дыхания – сами, без контроля, без страха. – Никогда. Он – всё, что у меня осталось от брата. И я… я сделаю всё, чтобы у него была жизнь. Нормальная. Здесь. Если… если ты не против. Юнги перевёл взгляд на него. В тёмных глазах что-то дрогнуло – не улыбка, но её дальний родственник, та самая тень выражения, которая появляется у людей, когда они слышат что-то правильное, но не хотят показывать этого слишком явно. – А почему я должен быть против? – спросил он, и вопрос прозвучал искренне, без подвоха. Он действительно не понимал. Тэхён растерялся. Он готовился к чему угодно: к равнодушному «делай что хочешь», к настороженному «посмотрим», даже к холодному «это твои проблемы». Но не к этому – к спокойному, почти удивлённому вопросу, который переворачивал всё с ног на голову. – Я… – он осёкся, подбирая слова. – Ну, это же твоя ферма. Твой дом. Твоя жизнь. А мы – чужие люди. Приехали без спроса, остались без приглашения. Дедушка нас принял, но ты… ты мог бы не захотеть. Это нормально. Я бы понял. Юнги выслушал его, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, только брови чуть сдвинулись – не сердито, а скорее задумчиво. Он опёрся плечом о дверной косяк, скрестил руки на груди, и в этой позе было что-то до странности домашнее, будто он стоял так тысячу раз. – Слушай, – сказал он наконец, и голос его прозвучал так же ровно, как и раньше, только чуть мягче. – Я не знаю, как там у вас в городе принято. Может, там каждый сам за себя. Может, там чужих не пускают на порог и смотрят волком. Но здесь по-другому. Ферма – она не моя в том смысле, что я тут царь и бог, а все остальные – пришлые. Она… общая. Дедушка твой тут всю жизнь прожил, он её душой держит. Я только по бумагам хозяин, а на деле – так, управляющий с расширенными полномочиями. Он чуть усмехнулся своим словам – едва заметно, уголками губ. – Дедушка вас принял. Значит, вы свои. А своих не бросают и не прогоняют. Ты – его внук. Твой пацан – его правнук. Какие же вы чужие? Вы родня. А родня имеет право жить здесь столько, сколько нужно. Хоть всю жизнь. Тэхён молчал. Слова Юнги падали на него, как тёплая вода – не обжигая, а согревая. Он ждал подвоха, условий, скрытых требований – но их не было. Просто человек говорил то, что думал, и то, что думал, было простым и ясным, как земля под ногами. – И ещё, – добавил Юнги, отлепляясь от косяка и выпрямляясь. Теперь он казался ещё выше – макушка почти касалась верхушки дверного проема. – Ты не «справился» или «не справился» – это не мне судить. Но ты привёз его сюда. Через страх. Привёз и остался. Это, знаешь ли, поступок. Не каждый бы смог. Некоторые сдаются ещё в дороге. А ты дошёл. Значит, сила в тебе есть. Даже если ты сам её не видишь. Он замолчал, и в комнате повисла тишина – плотная, но не давящая. Слышно было только, как Хоу сопит в своей люльке, да где-то внизу дедушка гремит посудой на кухне. Тэхён смотрел на Юнги и чувствовал, как внутри что-то разжимается – медленно, со скрипом, как старая пружина, которую давно не смазывали, и так сильно ноет, что аж больно. – Спасибо, – сказал он наконец, и голос его дрогнул. – Я… я не ожидал. – А ты не ожидай, – спокойно ответил Юнги. – Ты просто живи. Работай, расти пацана, помогай дедушке. В саду возись, с бумагами моими разбирайся, если не передумал. А остальное – приложится. Тут по-другому не бывает. Он развернулся и вышел в коридор, и его шаги – тяжёлые, но удивительно тихие – застучали по половицам. Тэхён постоял ещё мгновение, глядя на Хоу, который спал, даже не подозревая, что только что стал свидетелем разговора, перевернувшего что-то в душе его дяди. Потом поправил одеяло – хотя оно и так лежало ровно, – и пошёл следом. На кухне дедушка уже разлил чай по кружкам и теперь сидел за столом, подперев щёку рукой, и смотрел на Юнги с выражением «ну, я же говорил». Юнги сидел напротив и сосредоточенно дул на чай, хотя тот, кажется, уже остыл. – Наболтались? – спросил дедушка, не скрывая удовольствия, его выцветшие глаза лучились тем особым светом, который появлялся у него только тогда, когда жизнь шла по его плану – или хотя бы делала вид, что идёт. – А то я уж думал, вы там до ночи шептаться будете. Молодёжь нынче пошла – два слова скажут, а паузы на полчаса. Я уж грешным делом подумал: может, у них там роман разгорается? С первого взгляда и всё такое. А что? В моё время так и было: встретились глазами – и всё, пропал человек. Сейчас-то вы всё усложняете, переписываетесь месяцами, а толку… – Всё то тебе знать надо, – коротко ответил Юнги и отпил чай. Поморщился – то ли горячо, то ли невкусно, – но промолчал. Только бросил на дедушку быстрый взгляд исподлобья, в котором читалось: «Что за чушь ты несёшь, на старости лет?». Тэхён сел на своё место, взял кружку и тоже отпил. Чай был травяной, с мятой и чем-то ещё – может, чабрецом, а может, и душицей, он не разбирался в травах так хорошо, как дедушка, – и пах так, что хотелось зарыться в него носом и не вылезать. Пар поднимался от кружки тонкими, извилистыми струйками, щекотал ноздри, оседал на ресницах тёплой влагой. Он пил и чувствовал, как тепло разливается по телу – не только от чая. От слов. От тишины. От того, что его приняли. Не как гостя, не как обузу, не как проблему, которую нужно решить. Как своего. Как человека, который имеет право сидеть за этим столом, пить из этой кружки, дышать этим воздухом. – Если не против, то, – сказал Юнги, делая паузу и отставляя кружку. Та глухо стукнула о деревянную столешницу, и звук этот разнёсся по кухне, как точка в конце предложения. – Давай пока отложим разговор про бумаги, не к спеху, а голова совсем не варит сейчас. Дорога вымотала, встречи эти все… Дедушка же закатил глаза – демонстративно, с чувством, так что, казалось, зрачки на мгновение исчезли где-то под веками, оставив только белки. – «Голова не варит», – передразнил он, но беззлобно, скорее по привычке. – Вечно у тебя голова не варит, когда надо дела делать. А как лошадей объезжать или с поставщиками ругаться – так сразу варит. Чудеса. Ты, Юнги, как тот старый чайник: свистишь громко, а закипаешь долго. – Зато когда закипаю – паром можно обжечься, – невозмутимо парировал Юнги, даже не глядя на дедушку. Юнги потянулся, хрустнув суставами – звук был сухим, резким, как ветка, сломавшаяся под ногой, – и Тэхён невольно засмотрелся на то, как двигаются его плечи под тканью свитера. Тёмная шерсть обтягивала широкие, сильные плечи, привыкшие к работе, и под ней угадывались мышцы – не показные, не накачанные в тренажёрном зале, а заработанные годами труда. Юнги перехватил его взгляд – быстрый, почти случайный, – и Тэхён тут же уткнулся в кружку, чувствуя, как горят уши. Чай в кружке колыхнулся, и его собственное отражение – размытое, смущённое – подмигнуло ему с тёмной поверхности. Дедушка, разумеется, ничего не упустил. Его выцветшие глаза, казалось, видели всё и сразу: и как Тэхён засмотрелся, и как Юнги это заметил, и как оба сделали вид, что ничего не произошло. – О, гляньте-ка, – протянул он с довольным видом, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди с видом человека, который только что получил подтверждение своей давней теории. – В моё время всё с сада начиналось. Я так мужу своему, уже покойному, яблоню показывал, а он смотрел не на яблоню, а на меня. Я ему: «Смотри, какой сорт редкий, зимний, плоды до весны лежат». А он: «Ага, красота». И ведь не на яблоню смотрит, на меня, дурак старый. Так и прожили вместе сорок лет. Яблоня та, кстати, до сих пор плодоносит. Вон, крайняя в ряду, самая старая, с развилкой. Видал? Она ещё вас всех переживёт. – Ну что пристал-то, – сказал Юнги предупреждающе, но в голосе его не было настоящей угрозы. Скорее усталая обречённость человека, который давно смирился с тем, что его личная жизнь – или её отсутствие – является излюбленной темой для обсуждения. Он даже не повернул головы, только чуть поморщился, как морщатся от надоевшей, но привычной боли. – А что? Я правду говорю. Молодые вы, красивые, один омега, другой альфа. Чего тянуть-то? Я в ваши годы уже… – Я тебя умоляю, – перебил Юнги, и в его голосе послышалась та самая усталая обречённость, смешанная с толикой раздражения, как у человека, который слышит одну и ту же пластинку в сотый раз. – Ты мне эту историю рассказывал. И в прошлый раз, и в позапрошлый. И, кажется, на позапрошлой неделе тоже. Я уже выучил наизусть. Хочешь, продолжу за тебя? «Я в ваши годы уже ферму поднимал, сына растил и горя не знал». Так? – Примерно, – не смутился дедушка. – Только ты там некоторые детали упустил. Балбес ты. Он говорил это без настоящего укора – просто по привычке, как ворчат на погоду или на то, что петух сегодня орал раньше обычного. Его выцветшие глаза лучились довольством, и видно было, что он просто наслаждается моментом: дом полон, на плите греется чай, в люльке спит правнук, а за столом сидят двое молодых, и можно их слегка подкалывать, раз уж настроение такое. Тэхён сидел, уткнувшись в кружку, почему-то надеясь, что исходящий пар сможет скрыть то, как щёки пылают. Ему казалось, что румянец виден даже сквозь бледность, даже в сером свете ноябрьского дня, сочащемся сквозь запотевшее окно. Он не смел поднять глаза – ни на дедушку, чей взгляд, он чувствовал, буравил его с весёлым любопытством, ни на Юнги, чьё спокойствие в этой ситуации казалось почти сверхъестественным. Тот бормотал под нос, качая головой, и только один из присутствующих был доволен ситуацией – сам её зачинщик. Дедушка, удовлетворенно хмыкнул и поднялся. Прошёл к плите, загремел кастрюлями, заглянул в печь – проверить, не прогорели ли дрова. Его движения были неторопливыми, хозяйскими, и в них чувствовалась та особая уверенность человека, который знает каждый угол этого дома, каждую трещину в половицах, каждый изгиб дымохода. Юнги посидел ещё немного, глядя в окно на серое небо, на голые ветви яблонь, на промокшую землю. Потом допил чай, поставил кружку на стол и поднялся. – Пойду, – сказал он коротко. – Дел накопилось. Лошадей проверить надо. Если надумаешь начать завтра, объясню что да как с бумагами. Или послезавтра. Торопить не буду, но и не затягивай, чтоб не скопилось ещё больше. Он кивнул Тэхёну – спокойно, без лишних слов, – на прощание, не дожидаясь ответа, и вышел. Его шаги простучали по прихожей, хлопнула дверь, и всё стихло, лишь дедушка шумел на фоне, где-то в соседней комнате. Тэхён остался один. Он сидел за столом, обхватив кружку с остывшим чаем, и смотрел в окно. За стеклом, по дорожке, усыпанной гравием и мокрыми листьями, шёл Юнги – высокий, широкоплечий, в своей тёмной куртке, ссутулившись против ветра. Он шагал широко, уверенно, как человек, который знает здесь каждую тропинку, каждую выбоину, каждый поворот. Ветер трепал его тёмные волосы, и он то и дело убирал их за ухо – тем самым привычным, машинальным жестом, который Тэхён уже успел заметить. Он смотрел, как фигура Юнги удаляется, становится меньше, проходит мимо сада, мимо старой яблони с развилкой – той самой, о которой говорил дедушка, – и скрывается за поворотом, за курятником, за голыми кустами шиповника. И долго ещё смотрел на пустую дорожку, на серое небо, на мокрые ветви. В доме тепло. Где-то наверху, в старой деревянной люльке, спал Хоу. Часы тикали. Печь дышала жаром. И Тэхён вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое, бесконечно долгое время ему не хочется никуда бежать. Просто сидеть здесь, в этой старой кухне, слушать тишину. Он вздохнул, поднялся и отнёс кружку к раковине. За окном снова начинал моросить дождь, и капли застучали по подоконнику – тихо, убаюкивающе. Тэхён постоял немного, глядя на серую пелену за стеклом, а потом пошёл наверх – проверить, как там Хоу. Просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Что младенец спит, укрытый одеялом. Что жизнь продолжается. Что он справляется. Потихоньку, шаг за шагом, но справляется.