Всего по чуть-чуть

— Мой день рождения в начале лета. — Но ведь… — Это не обсуждается! — Разве июнь — это не весна? — Боже, кто тебя воспитал? — Альфред. — Он что, не знал, что июнь — это лето? На это Брюс не нашелся, что сказать. Вообще-то, он хотел быть счастлив в (ладно, пусть и фиктивном, но…) браке. А не отстаивать правоту американцев насчет распределения времен года. В Готэме вообще царило ощущение постоянного ноября благодаря близости океана. Не то, чтобы он часто бывал на улице… — Значит, ты знойная летняя девушка, — указательный палец шутливо потыкал девушку в рёбра. Она же говорила, что не против прикосновений, верно? Уэйн, которая Д'Кат, прищурилась в притворном раздражении, но гримасу на лице скоро сменила улыбка. — Предпочитаю осенний шарм. — Давай перенесем июнь на осень? — Давай оставим июнь в покое. — Подай, пожалуйста, сыр? Она дотянулась до упаковки, бесцеремонно отковыряла кусочек мягкой белой массы с восхитительно сливочным вкусом и остальное передала Уэйну. — Так, значит, ты не американка? — Не-а. — Порежешь ананас? — Тоже нет. Мои полномочия закончились на сыре. Она сидела на краю стола, забросив ноги на подоконник рядом. Места было предостаточно, просто ей хотелось, чтобы всё стояло рядом — так уютней. Брюс занялся ананасом. Он слишком сосредоточился на размышлениях о временах года, тотальной условности, на которой держался календарь, течении времени, гравитации и как, черт возьми, рухнула римская империя, так что совершенно утонул во внезапной тишине. — Что? Лера смотрела на него пристально, уперев подбородок в сжатые пальцы. Он проследил траекторию взгляда. Деревянная полированная доска, горстка порезанных ананасов… — Блин, Уэйн, — она подцепила один ломтик ногтем, — как ты это делаешь? — Повертела и так, и эдак. Посмотрела на просвет. Забросила в рот в конце концов. — Что-то не так? Скажи — я переделаю! — он уже был готов мысленно отвесить себе подзатыльник, но никак не мог осознать, что произошло с несчастными ананасами, помимо того, что они были хладнокровно расчленены. — Не так? Ты шутишь? Просто посмотри на них! — Мы можем заказать нарезку из ресторана… Брюс был обескуражен — Валерия смеялась. Заливисто и нежно. — Блин. Брюс, прости, — она стащила с доски еще пару сочащихся солнцем кусочков, — я и подумать не могла, что ты так отреагируешь. Они же идеальны! Брюс покачал головой, не понимая. — Их можно отнести в палату мер и весов в качестве эталона. Я никогда не видела ничего настолько одинакового, понимаешь? Черт, я правда не могу осознать — как у тебя так получается? — А… ну… — по правде, никто ещё не задавал ему таких вопросов. Даже Загадочник. Наверно, у Нигмы случился бы приступ, если бы он попытался разгадать секрет идеальных ломтиков ананаса… Брюс не мог себе представить обстоятельств, в которых это могло бы случиться, но картинка, возникшая в мыслях, была достаточно яркой. Как ананасы. — Наверно, всё дело в мышцах руки. Хороший баланс ножа. Острота лезвия. Практика. — Практика, значит? Кому ты еще готовишь? — Ну… нет… не то чтобы… я не это имел в виду! — Брю-у-ус..? — Ну, я умею готовить, но говорил о том, что умею вообще обращаться с ножом. Вот. — Ладно. На ком-нибудь проверю. И в ответ на его взгляд подняла руки, показывая, что сдаётся: — Шучу. Уэйн любил, когда она смеялась. Можно было ненадолго расслабить плечи. Позволить себе короткую передышку. Позволить слуху утонуть в этом сухом и звонком звуке. Она смеялась по-разному, зависимо от обстоятельств. Доводилось слышать и злобный смех, похожий на карканье вороны. Вместо тысячи слов, что душат изнутри шипами. И заливистый хохот. И “радость мопса”, как однажды сама сказала Вэл. У нее был целый каталог разнообразного смеха. И Брюс любил каждую ноту, какой бы тональности та ни была. Сейчас она подтрунивала над ним. Над его реакцией на слова о насилии. Даже не подозревая, на что Уэйн серьёзно был готов пойти ради неё. Раскладывать нарезку по пропитанному соусами и сыром тесту Вэлэри вызвалась сама. Брюс занялся мясом. Готовить вдвоём для двоих было даже медитативно в какой-то мере. Можно было расслабиться после работы, заставить пальцы, сжатые печатной работой, размяться. Позволить приятным запахам дома пропитать волосы и одежду. Хотелось пахнуть дымом от костра, сливками, жареным мясом и соусом терияки. Вечерними фиалками. Женским гелем для душа. Иметь собственный запах дома. Уюта. Семьи. А не приходить из вылизанного офиса в стерильный кабинет, где о семье напоминали лишь вензеля на декоративных салфетках. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — заметила Лера. Он с действительным беспокойством всматривалась в лицо Брюса. Бравировать не хотелось. Но как ответить он тоже не знал. Так, чтобы она не почувствовала давления. Или вины. Или еще какой-нибудь тяжести бытия. Поэтому Брюс тщательно вымыл руки, позволяя шуму воды дать необходимое на размышления время. — Я просто рад, что ты рядом, — наконец-то ответил он. — Брюс. Если с таким лицом ты радуешься, с каким же ты огорчаешься? Ну вот, теперь Кошка действительно забеспокоилась. — Я думал о семье. Улыбнуться и поморщиться одновременно было тяжело, но он справился. Хотелось, чтобы на лице отразилась та же смесь эмоций, что и в мыслях. — Этот дом всегда казался не больше, чем декорацией, жизнь в которой я вынужден изображать. Такой, какой ее представляют другие. — Глянец. — Точно, — он изобразил двумя пальцами этот жест. «В точку». — А сейчас всё вроде как… по-настоящему. Мне больше не хочется играть. Мне не нужно играть — с тобой. Да, я стараюсь соблюдать осторожность, зная как ты… чувствительно реагируешь на… э-э-э… — Проехали, — смилостивилась Кошка. — Ага. Сделать всё правильно, подобрать нужные слова. Но это меня не беспокоит. Это естественная часть жизни. — И что же тебя беспокоит? — Пицца горит, — внезапно вынес вердикт Брюс и бросился к духовке. Обошлось без клубов дыма в стиле киношных ниндзя. Но тесто приобрело пикантный копчёный аромат. Глядя в широко распахнутые томатами глаза пиццы, Брюс произнёс: — Меня беспокоит целая уйма вещей. Список из 1583 пунктов, который ежедневно пополняется. Но это не важно. Это совсем не имеет значения, пока ты рядом. Пока мне есть для кого нарезать ананасы идеальными кусочками. Или взбивать подушки. Или готовить чай. Подбирать плэй-лист. Обновлять библиотеку. Перестраивать крыло дома. Расширять кухню. Вешать картины. И отказываться от интервью… Да, какое-то время пришлось избегать публичности, пока они не выработали стратегию, как и приватность сохранить, и медийность не обрушить. Снова. — Так что я действительно рад. Я очень, — он выделил это слово, поднимая глаза на девушку, — очень рад, что у меня есть возможность почувствовать как это — быть. А не притворяться, что я есть. Моя жизнь больше не станет прежней. Но без тебя она не существует вовсе. Хочешь ты того или нет, теперь ты моя семья. Даже если однажды ты примешь решение, которое разобьёт мне сердце. Поэтому, да, я очень рад! Но больше всего на свете я боюсь того, что это отяготит тебя, Лера. Всё это время она неподвижно слушала со слегка оторопевшим видом. Не то, чтобы Брюс никогда не говорил ничего подобного. Он говорил: как боится за нее, как беспокоится за ее жизнь, что она всегда может положиться на него. И прочее, прочее. Но сейчас было ощущение, что впервые в череде беспокойств за Кошку Брюс позволил себе немного беспокойства и за себя — пусть и относительно места в ее жизни. Из безликого “ты” постепенно вырисовывалась буква “м”. Мы вместе, пока ты этого хочешь. Мы — семья. Это здорово пугало. И Брюс, бесспорно, видел этот страх, отраженный в сосредоточенных морщинках на лбу. — Всё в порядке, — сама не веря своим словами, ответила она. — Спасибо, что поделился… Это правда очень, гм… приятно, хоть и неожиданно. — Ты ведь не сбежишь прямо сейчас? Он правда читал с ее лица больше желаний, чем девушка готова была показать. Видимо, паника отразилась на нём найболее отчётливо. — Я всегда бегу от того, что мне трудно для себя объяснить. — Она пожала плечами. — Но я думаю, ты заслуживаешь того, чтобы быть понятым. Возможно, когда-то, но не сейчас, я придумаю, что мне с этим делать. А пока единственный побег, га который я способна, это пойти валяться в гамаке, пока ты готовишь мне шашлык. И, да, не забудь болгарский перец… На этих словах Валерия открыла окно, перемахнула подоконник и была такова. В густых сливовых сумерках колыхнулась будущая сирень. Брюс прикрыл глаза, считая до десяти. Сердцебиение успокаивалось. Он верил, что когда выйдет в сад, Валерия будет там ворошить прогоревшие уголья в жаровне, отмахиваясь от мошкары. А потом, сидя на его коленях среди высокой травы, будет смущенно вытирать большим пальцем соус с щеки и любоваться прожилками подрумянившегося перца. И, если очень сильно зажмуриться и очень-очень поверить, возможно, она даже скажет три главных слова сегодняшнего дня: — С днем рождения, милый! Но он не купил торт и не задул именинные свечи. С чего бы сокровенным желаниям исполняться? Поэтому Брюс подхватывает набор для барбекю и решительно направляется в сад. Гамак пуст. Беседка тоже. Он практически не удивлён. Но последняя надежда на то, что Вэлэри не обманула, есть. Поэтому он механически жарит мясо, собирает готовое в эмалированное блюдо. Не забывает про перец. Пицца остывает. Блики угольев свирепо сражаются со мраком, но постепенно сдают позиции. Автоматически зажигаются фонари. Он почти уже готов сдаться. Даёт своей вере в лучшее срок ровно до последнего уголька. Дальше — всё. Пустая гулкая гостиная, лишённая запахов и цветов. Уголья ещё трещат. Но со звуком засыпающего огня мешается другой, более тихий и плавный. Словно кто-то идёт по траве. Она замирает за его спиной. И Брюс улыбается, позволив себе на мгновение быть обманутым — вдруг это кто-то другой? Он чувствует, как женщина тянется руками к его лицу. Сейчас положит ладони на глаза и скажет: угадал. Но Брюс не угадывает. Мягкие теплые пальцы прикасаются к верху его ушей и довольно болезненно тянут вверх. — Один… два… Брюс наслаждается прикосновениями, еще не соображая, что всё это значит. Кому какое дело? Ну захотелось девушке подёргать его за уши, ну, с кем не бывает? Они живут в прогрессивном обществе, где каждый фетиш уважаем… — Тридцать два… Боже, какой ты старый… С днем рождения! Откуда-то появляется торт, чин по чину, с зажженными свечами. А перед глазами всё плывает. Кто ж знал, что уши — это тоже эрогенная зона? Брюс знал. Но до этого момента даже не подозревал — насколько. Поэтому, задувая свечи, он загадывает только одно желание: чтобы фонари в беседке погасли, скрывая то, что милая фиктивная женушка точно не должна увидеть, если опустит взгляд на его пояс…