Саламандра молчит

***

      Рваный и хаотичный сон мучил Гермиону до самого утра. Она старалась проснуться, но никак не могла вырваться из пут собственного подсознания.       Лица мертвецов кружили вокруг, обвиняя и моля о прощении. Все, кто погиб за шесть долгих лет, навестили волшебницу — и друзья и враги. Они обступали её со всех сторон, говорили наперебой и голоса превращались в щебетания птиц. Гермиона жмурилась, старалась сконцентрироваться хотя бы на одном знакомом, но единственное за что удалось зацепиться — хохот черного ворона.       Гермиона распахнула глаза, надеясь проснуться в своей кровати, но оказалась в холодном зимнем лесу.       Ворон кружит над ней, каркает во всё горло, пророчит скорую смерть. Где-то вдалеке слышен вой. Она вынуждена бежать.       Кажется, Грейнджер бежит целую вечность. Снег хрустит под ногами, цепляя и царапая нежную кожу стоп. Удивительно, но ей даже не больно. Так холодно, что раскалённые морозом рецепторы ничего не ощущают. Совсем. Лёгкие раздирает адским пламенем. Огонь жжёт грудную клетку изнутри. Невыносимо. Грейнджер одна. В зимнем лесу.       Она запинается и падает. Ныряет лицом в оледеневшую снежную корку и сдавленно хнычет. Выходит почти по мышиному — тихо и жалобно. Гермиона чертовски устала.       У неё ещё остались дела в этом мире. Невыполненные обещания ждут возвращения Грейнджер. Гарри, Рон, Джинни и другие ждут. Она достала меч Гриффиндора, разве можно вот так просто сдаться? До победы ордена остается всего-ничего, а она хочет смерти?             — Я не умру здесь, — обещает ведьма себе, — не так, не сейчас.       Ворон кружит над Грейнджер, вырисовывает узор бесконечности. Она прижимает меч Годрика Гриффиндора к груди и пытается встать. Вой приближается. Смерть настигает беглянку.       — Ну уж нет, — рычит Грейнджер и резко встает на ноги. Рывок отзывается болезненным жжением в грудной клетке, но ведьма заставляет себя бежать.       Оборотни преследуют её. Загоняют куда-то вглубь леса. Но у Гермионы нет выбора — она продолжала бежать, надеясь на порт-ключ, которого уже может не быть в условленном месте. «Дикая охота» схватила Джона Луи, который мог рассказать всё о способах перемещения подготовленных для Гермионы.       Шуршание снега под мощными лапами раздается совсем рядом. Она бежит слишком медленно! Чёрт, нужно ускориться! Но Гермиона так сильно замёрзла. Каждое движение кажется таким тяжелым и непосильным, а меч Гриффиндора отчаянно тянет к земле.       В глазах пляшут цветные круги. Воздуха в лёгких совсем не хватает. Гермиона чувствует, как силы ускользают от неё прочь и от отчаяния слёзы бегут по обветренным щекам. Преследователь нагоняет ее и мощным ударом сбивает с ног.       Холодный снег принял девушку в свои ледяные объятия. Гермиона продолжала сжимать меч в руках, находясь на последнем издыхании. Оборотень склонился над ней и оскалился. Гермиона смотрела вверх, сквозь звериную морду обезображенную чудовищной гримасой. Она видела небо — оно казалось таким чистым, но было недосягаемым, как и победа над злом.       Грейнджер медленно закрыла глаза, смиряясь с собственной участью. Может быть, ей суждено попрощаться с жизнью сегодня? Вдруг, гнет Волдеморта нужен этому миру больше, чем жизни волшебников без страха за собственное происхождение?       Смерть спугнул ворон. Он камнем спикировал вниз и набросился на волка, готового разорвать Грейнджер. Птица яростно клевала глаза ликантропу, старательно нанося глубокие раны. Громкое «кар» звучало, как требование вставать и бороться за свою жизнь. Но Гермионе было так холодно и больно, что тело не подчинялось ей. Сознание волшебницы стремительно ускользало, путаясь и теряясь в ледяных порывах ветра.       Грейнджер не могла ручаться за то, что видела дальше.       Птица вдруг обернулась человеком. Длинная черная мантия с капюшоном скрывала её спасителя, но он сражался так решительно и технично, что у Гермионы не было сомнений — это кто-то из ордена.       Она проснулась в холодном поту, вспомнив, что чудом добралась до порт-ключа, а чудесного спасителя никогда не было. От чего-то сознание Гермионы упорно создавало этот образ в повторяющихся снах, хотя её спасение было дело рук её самой. Последнее выпущенное заклинание — «Адский огонь», испепелило волков. Палочку проверили. Всё подтвердилось. Только вот Грейнджер не помнила, как управилась с пламенем.       Гермиона уехала рано утром, не желая тратить время на бессмысленные разговоры, которые ни к чему путному не приведут. Рон ещё спал, когда волшебница наколдовала ему завтрак и отправилась в очередное путешествие до тюрьмы Азкабан. Настроение было ни к черту, но в груди теплилась надежда на то, что третья встреча даст что-то большее, чем провокации и игра в гляделки.       Когда Гермиона вошла в камеру, Драко посмотрел на неё тем же взглядом затравленного зверя, что и в первую встречу здесь. Боевая заточенная сталь обращенная к ней из-под полуопущенных ресниц.       — Доброе утро, — улыбнулась волшебница, присаживаясь напротив.       — Привет, — кивнул Малфой, разглядывая Грейнджер.       Ему хотелось прикоснуться к ней. Протянуть руку, проклятую меткой больного ублюдка, дотронуться до щеки дрожащими пальцами и умереть на месте. Если ценой за прикосновение к Гермионе Грейнджер будет смерть, Драко рассчитается не задумываясь.       Какая она на ощупь? Наверняка, нежная. Такая же нежная, как в его фантазиях?       Он, определенно, свихнулся. Азкабан сводит с ума своих пленников, заставляет их мозги плавиться. Он должен был помнить. Тёмная магия впитывалась в эти стены годами — она морочит Малфою голову. С другой стороны, не все ли равно? Его время заканчивается.       Маленький шарик теплого света висит над ними, освещая совсем немного, а плотная тень вокруг смазывает убогое несовершенство клетки. Тусклое освещение мягко ложится на скулы Грейнджер, нежно освещает её сочные губы. Драко, должно быть, окончательно свихнулся, раз завидует блядскому свету — бездушному физическому явлению у которого больше прав, чем у него самого.       Малфой ненавидит проклятые кандалы. Они натирают запястья и лишают его магии — вытягивают ионы волшебства, ослабляют и сковывают. Гермиона Грейнджер действует на него тем же образом — сводит с ума своей близостью. Драко чувствует себя слабаком. Ему на роду написано быть загнанным в угол.       — Скажи, Драко, — едва слышно спрашивает Грейнджер, — почему ты помешал Гойлу поймать меня?       Его сердце замирает. Взгляд стекленеет. Дыхание замедляется. Он не ожидал, что разговор начнется с этой темы. Он вообще не думал, что она вспомнит.       — С чего ты взяла? — нападает Драко. Достаточно резко, чтобы ее оттолкнуть?       Нет. Она не вздрагивает и не пугается. Кажется, больше его уловки на Гермиону не действуют.       — В тот день, когда Чжоу попала в руки егерей, — ее голос звучит напряженно, — на ее месте могла оказаться я.       Челюсть Драко сжимается. Он смотрит на Грейнджер, как на сумасшедшую.       — Причем здесь я?       — Я знаю, что ты видел меня, — она решительно поднимает взгляд и обращает его к Драко. Пытается забраться под кожу. Думает найдет за что зацепиться.       — Вот как? — фальшивое удивление всегда удавалось Малфою хорошо. Лучше, чем заклинания с исправлением воспоминаний, — наверняка, не обратил внимания.       Он помнит. Помнит так ярко, будто это было вчера. Помнит, как не хотел, но заставил её забыть. Ему не нужно прощение. Он хотел спасти свою мать, спасти Грейнджер, прекратить долгую и бессмысленную войну. Драко не желал её благодарности или прощения, он жаждал прекратить затянувшийся кошмар наяву.       — Не лги.       Драко не хочет продолжать разговор. Он смотрит на Грейнджер, все ещё думая о мягкости её кожи и с трудом прогоняет навязчивые воспоминания о судьбе идиотки с Когтеврана. Опоздай он немного и на её месте могла оказаться Грейнджер. Нет. Он не позволил бы этому случиться.       — Я видела твой взгляд, — давит Грейнджер, — ты узнал меня.       Ему не хватает воздуха. В голове появляются яркие образы, которые приходится вытеснять еще более безумными мыслями. Малфой прогоняет подступающую тошноту, представляя, как оковы на запястьях крошатся в порошок.       Его руки освобождаются и Драко притягивает Грейнджер к себе. Запускает пальцы в пышные волосы, вдыхает аромат чистой кожи, проводит губами вдоль тонкой шеи…       Великий Салазар, как же он хочет обнять и не отпускать эту настырную ведьму!       Грейнджер не противится, тянется к нему в ответ, ловит сухие мужские губы своими и обещает, что их история начнется сначала. С чистого листа, без грязи его прегрешений и призраков прошлого. Только он и она, без войны, Волдеморта и Поттера.       Малфой прячется в фантазиях от самого тяжелого груза вины, который водрузил на себя. От геройства, которое назвать таковым язык не поворачивается. От отвращения и гнева, обращенных на себя самого.       — Тебе показалось, — Малфой нарочито небрежно пожимает плечами, — я такого не помню.       — Драко, я знаю, что я видела. Ты нарочно отбросил меня в сторону. Хочешь сказать, это вышло случайно? Ты спас меня!       — Отбросил в сторону, — усмехается Драко, впиваясь ногтями во внутреннюю сторону ладоней.       Говорят, стресс может возвращать воспоминания в первозданном виде. Если Грейнджер вспомнит, что он сделал на самом деле? Аппарировал её в безопасное место, дал информацию о мече Гриффиндора, залатал проклятое раненое им самим плечо. Изменил воспоминания и позволил уйти. Это станет весомым аргументом для её выступления в суде. Ну уж нет. Драко не позволит ей этого.       — Если бы я этого не сделал, — зло цедит он, — ты бы умоляла о смерти, грязнокровка.       В его словах нет лжи. Она действительно хотела бы умереть. Такие, как Грейнджер не терпят бесчестия. Грейнджер бы сошла с ума, испытав подобное. А Малфой сжег бы заживо всех, кто посмел до нее дотронуться.       — Разве это не доказательство того, что ты не чудовище?       Наивная и упрямая. Ничего в ней эта проклятая война не изменила.       — Я в очередной раз сомневаюсь в твоих умственных способностях, — смеется Малфой, — Не надоело тебе еще искать намеки на что-то хорошее во мне, Грейнджер? Я спас твою задницу только потому, что не хотел делиться с Гойлом и другими. Может, я хотел поймать тебя собственноручно? Откуда тебе знать?       Мать заставила бы его вымыть рот с мылом за такие слова. Малфой и сам хочет сожрать его, чтобы заглушить отвращение оседающее на языке.       — У тебя было множество шансов. Только ты ими не воспользовался. Почему? — вопрос риторический. Грейнджер не дает ему раскрыть рот и сама отвечает: — Потому что ты добрый человек, попавший в жуткие обстоятельства! Расскажи мне, по какой такой причине в картинке идеального злодея, которой ты так старательно подыгрываешь, просвечивают белые пятна? Ты помогал Теодору. Бросился на оборотня, чтобы защитить друга. Взял его под свою ответственность перед тем, кого боялась даже твоя сумасшедшая тётка. Ты помог мне. Малфой, ты убил Дамблдора потому, что тебе не оставили выбора! Перестань отрицать, что в тебе есть свет, — глаза от чего-то стали влажными. Отчаяние и надежда переполняли грудь. Грейнджер так сильно хотела достучаться до Малфоя, что сорвалась на крик: — Ты ведешь себя прямиком к поцелую дементора, Драко!       Гермиона не заметила, как поднялась и уперлась в стол. Её руки дрожали. Вся она дрожала от эмоций вдруг охвативших её. Отчаянная тирада обращенная к заключенному не была заготовлена заранее. Поток слов — спонтанный эмоциональный взрыв, который волшебница от себя не ожидала. Гермиона не готовилась к столь ярким эмоциям. До этого момента ей казалось, что Гермиона Грейнджер больше не способна переживать так сильно и искренне.       Почему-то волшебнице показалось, что Малфой может услышать её, если повысить голос и засыпать его аргументами. Чего она ждала? Что Драко Малфой, верный слуга Волдеморта, раскроет ей свою душу? Надеялась на чудо.       И почему в уголках глаз собирается влага?       — Хочешь сказать, что я достоин прощения? — низкий шёпот отозвался мурашками по женской коже, — видишь во мне добро? Думаешь спасти меня от смертного приговора?       — Я уверена, что ты не монстр, — она посмотрела на него и у Драко перехватило дыхание. Мокрые от слез глаза Грейнджер погубили Малфоя, — если я расскажу об обстоятельствах и причинах…       — Вытри слезы, — вдруг приказал Малфой, — и сядь.       Гермиона вздрогнула и, повинуясь инстинкту, опустилась на стул. Она слышала эту интонацию прежде. Холодная, как лёд вечной мерзлоты. Голос без единого вкрапления человеческого тепла. Малфой смотрел на нее какое-то время молча. Казалось, целая вечность прошла прежде, чем он вновь заговорил:       — Я выбрал другую сторону. Тень всегда привлекала меня особым образом.       Пути назад нет. Драко сделает все правильно. Хотя бы раз.       — Почему?       — Мир не благоволит добрым, Грейнджер! — злобно прошипел он, — Он жестокий и однообразный в своей отвратительности. Этот мир вместилище гнилых мыслей и трусливых поступков, подлых предателей и жалких зверей, притворяющихся людьми. Ты не знаешь! Ни черта не знаешь, об этом мире.       — Я знаю людей, Драко!       Её наивное упрямство обескураживало и злило. Неужели так трудно понять, что Малфою не нужно ее сострадание. Кому она хочет помочь? Монстру из тени, чей путь выстлан слезами и кровью. Глупая. Добрая. Сумасшедшая. Достойная жизни в мире без монстров.       — Меня ты не знаешь, — оскалился он, — хочешь видеть во всем добро? Продолжай обманывать себя. Лги себе, представляя, что убийство можно оправдать. Давай, я расскажу тебе, что стало с малышкой Чжоу Чанг на самом деле, а? Её родителям прислали мертвую голову, ты же знаешь? О, конечно, знаешь, читала ведь личные дела других пожирателей. У неё в зубах еще была записка «спасибо за молчание».       Гермиона замерла, боясь услышать очередное воспоминание Малфоя, но его оскал не обещал ничего хорошего.       — Вы ведь до сих пор не в курсе, что стало с телом. Я сейчас расскажу.

***

      Чанг орала, как резанная, когда я добрался до отряда. Причину столь громких звуков я понял не сразу, но когда до меня дошло уже было поздно что-либо делать.       Она отчаянно цеплялась за дерево, обламывая некогда чистые ногти о жёсткую кору, и рыдала в голос. Ее визг смешанный со стонами и всхлипами разлетался на весь лес. Даже птицы заткнулись, ожидая наступления тишины. Растрепанные волосы, искаженное в гримасе лицо, задранная юбка с голой задницей и довольный Гойл, пристроившийся сзади — набор не для слабонервных.       — Перестань, — умоляла она, — я больше не могу! Больно!       Только вот разозленному Грегори не было никакого дела до её слез. Он яростно вдалбливался в захваченную задницу и был так увлечен, что не сразу заметил меня. Впрочем Монтегю и Крэбб, захваченные занятным зрелищем, тоже не отреагировали на хлопок аппарации. А Чанг и вовсе было не до посторонних звуков — наверняка, она не слышала ничего кроме сопения Гойла над ухом.

***

      — Он изнасиловал её? — Глаза Грейнджер в ужасе распахнулись.       — Они сделали это втроем, — объяснил Малфой, — всё ещё можешь представить, что могла оказаться на её месте?

***

      — Ради всего святого, какого чёрта здесь происходит? — рявкнул я.       — Драко, — елейно улыбнулся Монтегю, — а мы думали куда ты запропастился?       — Кончай, Гойл, командир пришел, — привлек внимание друга Винсент.       Судя по всему, эти двое успели оприходовать Чанг первыми. Их выдавали расслабленные довольные рожи и наспех застегнутая одежда. Кроме того, физиономию Монтегю украшали свежие царапины. Я был уверен, что девчонка пыталась бороться.       Гойл мельком взглянул на меня и, нахмурившись, толкнулся в неё еще несколько раз. Чанг отчаянно вцепилась в дерево, под натиском самопровозглашенного любовника. К счастью оргазм настиг Грегори раньше, чем я решил поджечь голую жирную задницу. Он кончил, рыча, как боров и отбросил Чанг в сторону.       — С возвращением, — задыхаясь салютовал Гойл, — поймал свою грязнокровку?       Чанг с большим трудом села на колени и судорожно принялась засовывать пальцы в рот. Обезумевшая от пережитого, она вызывала рвоту, но ничего не получалось. Слёзы ручьём лились из помутневших от потрясения глаз. Попытки очистить желудок не давали ожидаемого результата и то, что унижало её сильней всего оставалось внутри.       — Какого хрена вы тут устроили? — ещё раз спросил я.       — Допросили связного, — заржал Монтегю, хлопнув Чжоу по голой заднице, — покладистая попалась девчонка. Всё рассказала, ещё и сняла стресс почти всем членам отряда. Остался ты и Нотт. Ему-то Паркинсон яйца отрежет, если узнает, но ты можешь ни в чем себе не отказывать, Драко.       — Мы, правда, все отверстия протестировали, — вставил Крэбб.       — Если хочешь, могу почистить её заклинанием, — предложил Монтегю, — Ну как?       У Чанг началась истерика. Она принялась скулить и завывать, как раненое животное. Я видел подобные способы допроса у Сивого, но в своем отряде подобный подход не практиковал. Стоило отлучиться на полчаса, как эти кретины вспомнили все, чему их учили старшие товарищи.       Я взглянул на Чанг и мне стало ужасно стыдно и мерзко. Она причитала что-то невразумительное, рассеянно сжимала листья испачканными руками, а я хотел избавиться от этого зрелища. Парни курили. Чжоу рыдала. Злость закипала в моей груди. Ее плач гонгом бил в моей голове, будто кто-то выкрутил настройки звука на полную мощность. И мне хотелось убрать громкость.       Знаешь это чувство, Грейнджер, когда злость распирает тебя изнутри? Так сильно, что терпеть нет сил. Дело было вовсе не в том, что мне её жаль, не воображай себе лишнего. Я просто хотел, чтобы она заткнулась. Не визжала, не умоляла, не издавала вообще никаких звуков. Просто заткнулась и перестала меня нервировать.       Всего одно заклинание и звук прервался.       Она всегда бесила меня. Пришибленная гордячка, чье самомнение держалось на уровне небес, но успешно маскировалось за дружелюбным лидерством. Помнишь, как мило она улыбалась каждому, кто проявит к ней интерес? Пустышка. Самовлюблённая и совершенно обычная дура, которой повезло родиться со смазливым личиком.       Если тебе интересно, я не испытал ни грамма сочувствия. Не было вообще никакого сожаления. Только наслаждение. Упоение тишиной.       Чжоу заткнулась и я вдохнул с облегчением. Наконец-то я вновь слышал звуки леса. Пение птиц в листве, тихое журчание ручейка за кустами, стрекот кузнечика где-то недалеко.       — Брезгуешь? — усмехнулся Гойл, бросая окурок на землю, — Драко Малфой не донашивает вещи за другими?       — Если мне нужен секс, я получаю его. В отличии от тебя, природа наградила меня очарованием, Грегори. Мне не нужно силой брать девушек, они сами встают на колени и открывают рот.       — Моё очарование слишком толстое, чтобы тёлки прыгали на него добровольно.       — Мерзость, — поморщился я, вспомнив истошный визг Чанг, и обратился к появившемуся из-за деревьев Теодору. Его изрядно потрепали заклятия Уизли, — Нотт, напомни мне стереть этот факт из памяти. Не хочу знать ничего про его отросток.       Тео заржал, присаживаясь на корточки рядом с Чжоу. Его морда зияла мелкими укусами и крошечные капельки крови напомнили мне уродливые веснушки его обидчицы. Мой друг всегда проигрывал девчонке Уизли, по какой-то причине щадил её.       — Драко, наша подруга мертва, — констатировал он, разглядывая измученную Чжоу.       — Какая жалость, — я наигранно удивился, — придется сообщить об этом её суке-матери. Тео, займись оформлением посылки. У тебя это лучше всех получается.       — Творческий подход, это по моей части, — оскалился Нотт. К тому времени Теодор уже свыкся с собственной ролью.       Я сморщился от отвращения, когда острые когти полоснули по женской шее. Плюс оборотня в отряде — это быстрое отрывание головы и минимум крови.       — Может, напишем записку её родителям? — поинтересовался Монтегю.       — Ага, поблагодари за молчание, — заржал Гойл.       — Ступефай, — не выдержал я.       Гойл вытянулся струной, закатил глаза и упал на землю с глухим стуком. Сухие листья жалобно хрустнули под весом безмозглого тела.       — В последнее время он бесит меня больше всех вас взятых, — объяснил я отряду, — если кто-то ещё раз захочет трахнуть пленника, я выпущу его кишки и намотаю их на ваши тупые головы, — для пущей убедительности я поочерёдно наградил взглядом каждого, — вы должны были допросить её, кретины. Монтегю?       — Да?       — Ты первый на очереди. Что вы узнали?

***

      — Как думаешь, Грейнджер, что мы узнали? — усмешка на жестких бледных губах выглядела жутко после всего услышанного.       Неприятный холодок прошелся вдоль женской спины, навевая мысли о шести годах войны. Орден никогда не поступал с пленниками так жестоко. Бедняжка Чжоу не заслуживала такой жестокой судьбы. Она была милой, доброй девушкой. Великий Мерлин, никто подобного не заслуживает!       — Ничего, — потрясенно отозвалась Грейнджер, — План «Б» предполагал изменение договоренностей.       — Ошибаешься, — улыбнулся Малфой, — оказывается, мои ублюдки, вытянули из неё гораздо больше, чем расположение ваших порт-ключей.       — Что именно? — напряглась волшебница, боясь услышать что-то более ошеломляющее.       Что еще он хочет рассказать ей?       — Не торопись, Грейнджер. Мне снова становится не комфортно, — лениво протянул Малфой, — Давай продолжим болтать по правилам этикета. Я ответил на твой вопрос, ответь и ты на мой.       — Спрашивай, — нехотя разрешила волшебница.       Малфой придвинулся вперед, чтобы лучше видеть выражение ее лица, и улыбнулся. То, что делал Драко, казалось ему правильным, но от этого менее противным не становилось.       — Какого это, Грейнджер, проводить ночи в компании Уизела? — Драко буравил её взглядом хирурга, жаждал препарировать и разложить на кусочки, — Наверняка, жутко скучно.       — Не думаю, что хочу обсуждать с тобой свою семейную жизнь.       — Да ладно тебе, я никому не скажу. Можешь быть откровенна со мной. Как со священником.       Гермиона смутилась и промолчала. Почему подобные вопросы от него ставят её в тупик?       — Не хочешь рассказывать? — елейно протянул волшебник, — понимаю. Я бы тоже не хотел рассказывать, если бы встречался с горным троллем. Низкий интеллект, отсутствие обаяния, дурацкая фамилия…       — Не говори так о моём муже, Малфой, — вспыхнула Гермиона, — он умен не по годам, весьма добр и мил. Благодаря ему и Гарри такие, как ты попали в Азкабан. И его фамилия не дурацкая. Наша фамилия, если быть точнее.       Лицо Драко вдруг показалось ей каменным. Он придвинулся вперед, в очередной раз пугая Гермиону хищной пластикой движений. Только злые острые глаза выдавали жизнь в бесцветной физиономии.       — Всратый боггарт! — вдруг засмеялся он, — Грейнджер, ты рехнулась? Взяла его фамилию? В очередной раз убеждаюсь, что слухи о твоей разумности ложь.       — Имей уважение, Малфой! — она тоже придвинулась к нему, повинуясь порыву доказать, что не поддаётся на провокации.       Они были ужасно близко друг к другу! Слишком близко для посетителя и заключенного. Малфой чувствовал запах солнца, пропитавший её кожу. Видел бледные веснушки на красивом лице. Слышал тихое сбитое с ритма дыхание.       — Хочешь чтобы я уважал женщину, которая унизила себя своим выбором? — выдохнул он.       Прежде, чем Грейнджер ответила, Малфой накрыл её ладонь своей. Холод его кожи заставил Гермиону вздрогнуть и замереть. Дыхание перехватило. Всё её тело вдруг уподобилось камню — она застыла не в силах шевельнуться и отпрянуть. А он, словно ящерица в летний день, грелся под солнцем.       — Что ты хочешь этим сказать? — не своим голосом спросила волшебница.       — Скажи честно, ты хоть раз кончала от близости с ним?       Какая низость! Гермиона дёрнулась, пытаясь освободить руку от жёстких пальцев, но Малфой удержал её. Крепкая хватка была ей смутно знакома, но Гермиона заверила себя, что испытывает нереальное дежавю.       — Конечно нет, — издевательски протянул он, — Недотепа вроде Уизли даже с компасом в руках при свете дня не отыщет клитор между твоих ног. Честно признаюсь, я сочувствую тебе, Грейнджер. Выбрав его, ты обрекла себя на пресную семейную жизнь. Таким как Уизел невдомёк, что центр удовольствия находится в спальне, а не на кухне. В скором времени ваша близость превратится в семейный долг обязующий тебя рожать рыжих наследников для предателя крови. Будешь станком по производству детей потому что этот придурок захочет продолжить род в первый год семейной жизни. Знаешь почему? Потому что очень скоро до тебя дойдёт — долговязый тебе не ровня, и он это прекрасно понимает. Война кончилась. Нужды в его бестолковой защите больше нет. Теперь, когда нет необходимости бежать, ты будешь лежать на спине, пока он пыхтит и потеет над тобой, устало смотреть в потолок и повторять рунические формулы чтобы отвлечься. Хотя, это скорее унизительный аттракцион, чем утомительный. Все-таки за три минуты устать не успеешь.       — Малфой, — она задохнулась от смешения чувств, — пожалуйста, хватит!       — Хах, при других обстоятельствах эта фраза могла бы звучать иначе, — он коварно улыбнулся, нежно массируя её ладонь. Гермиона судорожно сглотнула не в силах отвести от Малфоя глаз, — горячо, почти жалобно…       Полумрак камеры скрывал их от всего остального мира. Обеспечивал конфиденциальность. Гермиона знала, что это неправильно, но поделать с собой ничего не могла. Она смотрела на него, словно лань на приближающийся автомобиль. Понимала опасность, чувствовала угрозу, но не смела сдвинуться с места. Замерла и утонула в грозовом омуте глаз, не в силах противиться притяжению.       — Давай не будем обманывать, Грейнджер. Ты была в восторге, если бы тебя трахал я.       Щеки Гермионы обожгла краска. Она не ослышалась? Он только что рассказывал ей о бедняжке Чжоу Чанг, а теперь говорит о таком?       — Что ты несёшь? — с трудом прошипела Грейнджер.       Голова кружилась от его наглости. Нервные окончания сбежались в центр ладони, отзываясь на настойчивые прикосновения. Великий Мерлин, Гермиона следовала за движением холодных пальцев, словно Малфой был её путеводной нитью к сокровищнице с чувственным центром. У него были ключи к её эмоциям — украденные самым наглым образом, но идеально подошедшие. Гермионе хотелось провалиться сквозь землю.       — Я мог бы дать тебе то что ты хочешь, — вкрадчивый хриплый голос проникал под кожу, парализуя девушку, — только представь, Грейнджер. Мои руки скользят вдоль твоей тонкой шеи, от затылка вниз по позвоночнику. Осторожное, почти нежное прикосновение…       Гермиона пыталась прогнать образы, но не получалось. Голос Драко звучал слишком вкрадчиво и осторожно, просачивался сквозь ментальные барьеры ведьмы и подчинял её воображение себе. Он говорил, а нервные окончания тела волшебницы воплощали слова на уровне ощущений. Сладкие импульсы бежали от центра ладони к обозначенному низким шепотом месту, унося Грейнджер в запретный мир, где недопустимые фантазии возможны. Драко буквально дотрагивался до неё и самое гнусное — Гермиона ему позволяла.       К её собственному стыду, организм откликался на зов ПСа сладкой тягой внизу живота. Грейнджер знала, что поступает скверно, но ничего не могла с собой поделать. Она облизнула пересохшие от волнения губы и выпрямила спину, пытаясь казаться уверенней. Только вот её собственное тело выдавало смущение волшебницы — румяные щеки горели огнём. Драко жадно наблюдал за ней, едва не позабыв о собственной цели.       — Я мог бы показать тебе множество граней наслаждения, Грейнджер, — его нога медленно придвинулась к ней под столом. Взгляд поймал ее глаза в капкан. Гермиона судорожно вздохнула, когда Малфой дотронулся до ее голени и, чуть надавив, заставил ее развести ноги в стороны, — В конце концов, не зря я посещал уроки артикуляции и публичный дом в конце Лютного переулка. В постели со мной ты познала бы то, что никогда не даст тебе Уизли.       — Ты говоришь так, словно представлял это, — растерянно отозвалась Гермиона.       — При других обстоятельствах, в другое время, в другой жизни, — засмеялся Малфой и резко отстранился.       Он играл с ней, как кошка с мышкой. Разговаривать с Малфоем — все равно, что кататься на американских горках. То взлетаешь, то падаешь. Тревожность с новой силой возвращалась к Грейнджер. Когнитивный диссонанс между тем, что она чувствовала и тем, что видела выбивал разум из колеи.       Господи Боже, она ведь замужняя женщина! Что только что было?       — Вернемся к тому, что мы узнали от Чанг, — как бы невзначай вспомнил он, — а точнее к адресам, явкам и паролям. Адрес семьи Дурсль. Магглы, которые значили для Гарри Поттера многое и знали об обстоятельствах смерти его родителей чуть больше, чем думали все. Их дом сгорел. Тела были обезображены до неузнаваемости. Это сделал я. Один. Мне нужно было выпустить злость на Монтегю, Крэбба и Гойла, поэтому я сразу же отправился в гости к магглам, — Малфой выдержал паузу, дав Гермионе возможность переварить сказанное, и не щадя её продолжил: — Был еще мистер Лавгуд, посмевший выпускать свою глупую газетёнку. Еще Кеннет Таулер, Джеффри Хупер с его безмозглой сестрой и Белл. Кстати, она сражалась достойно. Мне пришлось целый месяц зализывать раны, которые она мне оставила. Кормаку Маклаггену я отрезал язык. А Белби и Боббин сломал кисти рук, когда заглянул в их аптеку. Знаешь за что? Потому что Чжоу Чанг рассказала, кто помогает ордену. Не смотри на меня так удивленно, Грейнджер. Добрые люди в Азкабан не попадают, — он оскалился в жуткой улыбке. Глаза Малфоя оставались холодными и злыми, — Все ещё хочешь защищать меня на суде, грязнокровка?       — Как же ты спишь после всего этого? — не своим голосом спросила Гермиона.       — Я не сплю.       — Тебе снится всё, что ты сделал? — она зацепилась за последний лучик надежды, блеснувший во тьме камеры.       — Нет, — холодно рассмеялся Драко, — мне снишься ты. Снится, будто я поймал тебя и делаю все, что так долго хотел, — он придвинулся к ней ближе. Будто хищник, дождавшийся подходящего момента напасть на жертву, — Снятся твои стоны, мольбы и слёзы. Снятся рваные клятвы и обещания. Мне снишься ты, Грейнджер, как главный трофей, который я хотел заполучить долгие шесть лет. Голая. Мокрая. Моя, — Малфой не отводил от неё взгляда, хотел чтобы Грейнджер запомнила каждое произнесенное им слово. Хотел заставить её себя ненавидеть, — Без Уизли и Поттера, без моего отряда. Потому, что в моих снах все они мертвы. Я убил их, чтобы ты не досталась никому, кроме меня.       Признание эхом отскочило от стен темницы и ударило Грейнджер под дых — так жутко и страшно прозвучал его голос. Драко смотрел ей в глаза, гипнотизировал и дурманил, вынуждал чувствовать себя не в своей тарелке — пожирал, как голодный зверь. Горло волшебницы сковал ужас. Гермиона вдруг совершенно чётко ощутила превосходство животного начала внутри волшебника. Тёмная магия бесновалась внутри него. Серая сталь сверкала по ту сторону глаз Малфоя. Гермиона почти слышала угрожающий и опасный лязг металла, разбивающего её наивное представление о мире и людях. Она ошибалась. Господи, как же она ошибалась!       — Я не сожалею. Во мне нет ни капли раскаяния за всё то, что фигурирует в моем личном деле. Напротив, я даже рад, что всё так сложилось. Я получил огромное удовольствие. Ты сама приходила ко мне. — надменно усмехнулся Малфой, — Если твои слёзы сожаления о моей судьбе стоили всех этих жалких жизней, что ж. Плевать. Но единственное, что мне не дает покоя: какую цену мне нужно было уплатить, чтобы трахнуть тебя прямо на этом столе? Соврать, что я сожалею? Скажи мне, Гермиона Уизли, моего раскаяния было бы достаточно, чтобы ты раздвинула ноги перед ПСом Волдеморта прямо сейчас. Если да — я отчаянно прошу прощения у всего проклятого Магического сообщества.       Грейнджер в ужасе распахнула глаза. Она не верила собственным ушам. Кто сидел перед ней, кто говорил все эти гнусные вещи?       — Ты чудовище, — с трудом произнесла Гермиона, расписываясь под собственным заблуждением.       Ей казалось, что стены сдавливают их. Тьма надвигалась на неё со всех сторон, готовая вот-вот проглотить вместе с слабым источником света. Грудную клетку сдавило мерзкое гнетущее чувство. Драко Малфой продолжал разглядывать ее — ловил реакции напуганной Гермионы, жадно следил за её движениями, отсчитывал ритм дыхания. Бросился бы он на неё не будь на запястьях железа? Грейнджер не знала точно, но страх гонгом бил по вискам.       Не в силах вынести и секундой больше под гнетом штормовых глаз, Гермиона подорвалась с места и не прощаясь рванула к двери. Ей срочно нужен был воздух. Хотя бы глоток.       Три заветных стука, несколько бесконечных секунд ожидания и путь открыт.       — Буду рад тебя видеть на слушании, Грейнджер, — злобно рассмеялся Малфой ей вслед, — надень для меня что-нибудь сексуальное!

***

      Когда Грейнджер ушла и ненавистные кандалы растворились в воздухе, Малфой продолжил сидеть за столом.       Он ненавидел себя за всё, что сказал ей. Гермионе — единственному человеку, который видел в нём что-то хорошее. И надеялся, что она испугалась в достаточной мере, чтобы свидетельствовать против него.       Ненависть отравляла Малфоя. Он так долго злился, что не заметил, как гнев превратился в огонь.       Шесть невыносимых лет он не чувствовал ничего. Ни радости, ни печали — вообще ничего. Его сердце застыло, покрылось морозной коркой. От ежедневных порций человеческой боли и страха можно было сойти с ума. Малфою пришлось вычеркнуть все чувства из спектра своих эмоций, кроме одного — гнев. Драко разрешил себе испытывать только злость, чтобы делать то, что нужно и сохранить жизни важных для него людей.       Огонь охватил его снаружи, превратил в монстра, выжигающего всё на своем пути, а злость сожрала внутренности. Ему уже давно не было больно.       Драко ощущал себя проклятой саламандрой. Эти ящерицы холодны настолько, что не чувствуют жара огня. Он — саламандра, которую жгло пламя шесть невыносимых лет, но так и не сумело спалить дотла. Его сердце так сильно замерзло, что тушит огонь.       Аромат лета и солнца неумолимо таял, сырость и мрак перебивали шлейф запаха Гермионы, расставляя все на свои места. Драко знал, что умрёт в Хэллоуин и ждал этот день, как праздник.

***

      Гермиона провела весь оставшийся день в странном подавленном состоянии. Она гуляла в городском парке, смотрела на играющих в жёлтых листьях ребят и пыталась навести порядок в собственных мыслях. Волшебница не могла объяснить, что с ней происходило. Казалось, будто что-то надломленное внутри обломилось окончательно. Казалось, ничего внушительного не произошло, но внутри Грейнджер что-то безвозвратно изменилось.       Дело было не в страхе или отвращении, которые ее заставил испытать Драко Малфой. Дело было в чём-то другом. Истина ускользала от девушки, пряталась за рассеянными мыслями и какими-то странными образами. В сознание лезли картинки из снов, которые не имели ничего общего с реальностью, но старательно сбивали с толку. Когнитивный диссонанс морочил Гермионе голову и заставлял волшебницу ставить под сомнения собственные ощущения.       — Нужно верить фактам, — напомнила она себе, — чувства обманчивы и эфемерны.       Грейнджер должна была поступить правильно.       Первым делом она извинилась перед Роном. Приготовила ужин на двоих, достала вино, надела шёлковый домашний халат и встретила мужа во всей красе. Рональд был приятно впечатлен и не смог устоять — потащил Гермиону прямиком в спальню, забыв об ужине и недопитом вине.       Они бегло поцеловались, а затем Рон повалил жену на кровать. Потрогал её за грудь, чмокнул в шею и распустил пояс на талии. Гермиона не успела ощутить возбуждения, когда Рон пристроился между ее ног и стремительно толкнулся вперед. Грейнджер поморщилась и прикрыла глаза.       Сознание сыграло с ней злую шутку — на миг ей почудилась близость с Малфоем. Она удивленно вздохнула и распахнула веки. Рон вжимал её в кровать, рваным ритмом толкаясь вперед. Она чувствовала его запах — родной и тёплый, но воображение пыталось подсунуть ей запах войны и железа — запах Малфоя.       Грейнджер несколько раз простонала, поддерживая энтузиазм мужа, погладила его по спине. На самом деле она повторяла руническую формулу в голове, но Рону об этом знать было не обязательно. Спустя пару настойчивых фрикций Рон кончил в нее.       — Я люблю тебя, Миона, — тяжело прошептал он, удовлетворенно переворачиваясь на спину, — и буду счастлив, если у нас появятся дети. Малышу Гарри и Джинни уже два года, у Билла и Флер тоже подрастает дочь. Ты же не против?       — Я тоже, — бесцветно отозвалась Гермиона, признавая свое поражение, — да, наверное, так будет правильно.       Она долго смотрела в тёмный потолок, когда Рон уснул. Мысли крутились вокруг злых серых глаз и безобразных слов. Отталкивались от холодной разящей стали, совершали круг по мрачной тюремной камере и возвращались в исходную точку.       В темноте Гермионе удалось легко представить, что она вновь сидит за столом напротив Малфоя.       Он смотрел на неё так же нагло и дерзко, буравил взглядом, вынуждал чувствовать себя не в своей тарелке. Руки Драко не были закованы в металл. Малфой был лишен благородного лощенного блеска, которым привлекал девочек в школе. Острые и резкие черты надменного лица сознание Гермионы воспроизвело с документальной точностью. Непослушная прядь отросших волос, спадала на лоб.       Руки Гермионы сами собой потянулись вниз.       — Я мог бы дать тебе то что ты хочешь, только представь, Грейнджер…       Её руки сделали все сами. Ориентируясь на вкрадчивый хриплый голос воспоминания. Грейнджер развела ноги, бесстыдно пользуясь крепким сном своего мужа, и запустила тонкие пальчики меж влажных складок. Она скользнула по кругу и вверх, затем повторила движение снова — в её фантазии это делал Малфой, который действительно знал толк в прикосновениях. Осторожно и нежно, затем напористо и уверенно. По кругу и вдоль, задевая чувствительный бугорок, до которого всё еще не добрался Рональд. Сладкое горячее давление неумолимо собиралось внизу живота волшебницы и с каждым новым движением напряжение только лишь нарастало.       Она кончила впервые за год брака и сделала это благодаря Драко Малфою. Грейнджер уснула презирая себя за это, но с чётким намерением поступить правильно.

***

      Заседание суда проходило сложно. Долго, нудно и трудно для всех, кто был вынужден свидетельствовать против Малфоя. Кормак Маклагген потерял сознание, когда встретился взглядами со своим мучителем. Даже Джинни побледнела вспоминая детали их встреч. На других Гермиона старалась не обращать внимания — слишком много их было, слишком жуткие истории они рассказывали. Слишком странно она себя чувствовала, когда ощущала на себе пристальный взгляд и встречалась глазами с подсудимым.       — Гермиона Джин Уизли, — обратился к ней секретарь суда, — вы клянетесь, что всё сказанное вами здесь чистая правда и не содержит лжи?       — Клянусь, — подтвердила волшебница.       Она рассказала суду все, что знала. О судьбе семьи Гарри, о бедняжке Лаванде и страшной судьбе Чжоу Чанг. Поведала следствию и присяжным об истории Теодора Нотта. Конечно, помощь оборотню меркла на фоне других преступлений Малфоя, но она также имела место быть. Гермиона старалась быть честной, но в глубине души надеялась на высшую меру наказания. Поцелуй дементора — достойная кара, если отсутствует раскаяние. Философские рассуждения о добре и зле на время оставили Гермиону. Она заставила себя рассказать все, что имело значение. Умолчала лишь о фантазии Малфоя поймать её и отнять жизнь у всех, включая собственный отряд, опасаясь, что его отправят в лечебницу.       — Суд принимает ваши показания, — подытожил секретарь.       Спустя несколько часов опрос свидетелей подошёл к концу и суд ушёл на перерыв. Ожидание сводило Гермиону с ума. По каким-то необъяснимым причинам усидчивость покинула тело волшебницы. Ей хотелось сорваться с места и убежать прочь, лишь бы не знать исхода заседания. Титаническим усилием воли волшебница заставила себя оставаться на месте и ждать.       Суд в полном составе вернулся с перерыва. Лица присяжных казались утомленными и серыми. Гермиона с тревогой ждала вердикта, чувствуя себя все-таки пойманной Драко Малфоем.       Он сидел в клетке, установленной в центре зала и смотрел на неё. Бесстыдно и с каким-то странным удовлетворением. Рита Скитер, затаившаяся на последнем ряду, не упустит этой детали и обязательно вставит пару строк о магической химии между «тайными любовниками».       В каком-то смысле эта химия была. Гермиона ужасно стыдилась, но воздух действительно искрил между ними. Долгие напряженные дуэли взглядами сопровождали волшебников со школьной скамьи. Перепалки и провокации со стороны Драко тоже казались нормой. Война всё усугубила и выкрутила до самых высоких мощностей: из задиры вырос убийца, а из девочки-заучки героиня войны.       Гермиона смотрела на Малфоя, который, казалось вовсе не опасался собственной участи, и размышляла могло ли все выйти иначе? Что, если бы Гарри пожал Драко руку на первом курсе? Могли бы они подружиться и перевернуть ход истории?       Казалось, даже сердце перестало биться, пока тяжелый грудной голос озвучивал приговор. Слова судьи эхом отозвались в замершей груди. Гермиона смотрела перед собой, отсчитывая ритм дыхания Драко Малфоя. Волшебника, чьи слова ранили её глубже отравленного кинжала Беллы Лестрейндж. Его время истекало, и он прекрасно об этом знал. Зал затаил дыхание. Казалось, даже воздух стал тяжелее.       — Драко Малфой, — обратился к подсудимому председатель, — вы признаны виновным по всем пунктам обвинения и приговариваетесь к смертной казни. Вас ожидает «поцелуй дементора».       Драко внимательно выслушал приговор, а когда председатель замолчал, повернулся и ослепительно улыбнулся Грейнджер. Сердце Гермионы ёкнуло, стоило их взглядам встретиться вновь. Было в его глазах что-то такое, что заставило внутренности сжаться.       Она не должна сочувствовать ему. Не. Должна. Сочувствовать.       Малфой — убийца. Он учился на слизерине, служил Тёмному лорду, убил Дамблдора позволил своему отряду издеваться, а потом собственноручно убил Чжоу Чанг. Без сожалений. Он чудовище. Гермиона сама свидетельствовала против него. Ей должно быть плевать на его жалкую жизнь, потраченную на боль и стремительное падение вниз. Но по какой-то нелепой причине, Грейнджер испытала отчаяние. Где-то в глубине души Гермиона сожалела, что не смогла помочь ему. Не протянула руку помощи, не дала возможности зацепиться за свет и выйти к нему. Холодная змея свернулась в солнечном сплетении и упрямо шипела о неправильном выборе. Возможно, ей следовало пытаться лучше? Драко был близок к раскаянию… Совершенно точно был!       — Драко Малфой, приговоренным к смерти полагается последнее желание. Изъявите свою волю, и мы облегчим вашу участь.       Драко и ухом не повел в сторону председателя. Он в упор глядел на Гермиону, стараясь запомнить её лицо. Совсем, как в тот раз. Он буравил её взглядом обезумевшего от жажды путника, который набрел на мираж-оазис в пустыне. Смотрел сквозь старательно возведенные ментальные барьеры, разбивал их подобно клинку, и касался не дотрагиваясь.       Больше всего на свете он хотел прикоснуться к ней, но все возможности были упущены.       Сердце Грейнджер учащенно забилось, будто Малфой завел его незримым прикосновением. Головокружение накатило на нее с такой силой, что пришлось вцепиться в ограждение.       — Изъявите свою волю, мистер Малфой, — повторил далекий голос председателя.       — Я хочу, чтобы мои личные вещи передали Гермионе Грейнджер, — он вдруг горько усмехнулся, язвительно исправляясь, — Гермионе Уизли, сэр. Я желаю, чтобы она отнесла их моей матери и выпила с ней чаю в память обо мне. На этом всё. Давайте поскорее закончим дела. Наверняка, вы хотите отправиться на обед вовремя.       — Будь по вашему, — согласился председатель и кивнул секретарю, — привести приговор в исполнение.       Гермиона подняла взгляд и увидела мрачную темную тень, спускающуюся к заключенному из-под потолка. Сердце предательски заболело и птицей забилось в груди. Волшебница в ужасе прикрыла рот ладонью — той, к которой так трепетно прикасались жесткие холодные руки. Неужели, все происходит на самом деле?

***

      Холод приближающейся гибели надвигался на Драко. Дементор медленными кругами спускался к нему — неумолимо, безжалостно. Палач застыл совсем рядом — в двадцати сантиметрах от острого похудевшего лица. Морозное дыхание смерти обжигало бледную кожу, вынуждая Драко признать страх перед смертью.       Был ли шанс у Малфоя прожить свою жизнь иначе? Мог ли он — сын своего отца, пойти другим путем? Мог ли выбрать путь борьбы, а не безропотного служения? Чёрт его знает… Бестелесное жуткое существо вгляделось в лицо Малфоя своими пустыми глазницами. Драко ждал своего конца так долго, что был рад их встрече. Он боялся смерти, но себя Малфой боялся гораздо больше. Так сильно, что старался не смотреть в глаза собственному отражению последние несколько лет. Он так жадно глядел на Грейнджер, надеясь согреться и забыть о собственном холоде, но не мог забыть, что не достоин её тепла.       Малфой в последний раз взглянул на Грейнджер и улыбнулся ей — впервые мягко и искренне — так он улыбался только матери, которая не смогла прийти сюда из большой любви к сыну. Кажется, Грейнджер плакала. Её глаза снова были мокрыми, как в тот раз, когда ей хватило наглости утверждать, что Малфой заслуживает шанса на спасение. Их не связывало ничего, кроме его идиотской школьной влюбленности, которая почему-то оставалась с ним до сих пор, и её упрямой веры в гаснущий свет под его ребрами.       «Такая искренняя и добрая, — подумал Драко, — достойная жизни в мире без монстров.»       Дементор вытянул костлявую руку и ухватился за бледное худое лицо. Драко с облегчением понял — вот тот самый непобедимый мороз, который убьёт саламандру. Малфой собрал волю в кулак и встретил пустой взгляд дементора.       Палач открыл пасть и мир вокруг закружился. Драко вдруг почудилось, что всю радость и счастье вытянули из мира — те крупицы, что в нём оставались. Запах лета и солнца, который особенно нравился Малфою, мягкость рук и кудряшки Грейнджер, улыбка матери — всё это ушло первым.       На смену стенам зала суда пришли смазанные образы его воспоминаний: Волдеморт в их доме — самый нежеланный и страшный гость; умоляющий о прощении отец и его тело, подвешенное под потолком — за слабость; Теодор, Пэнси, Лаванда, Чанг и другие. Злобный торжествующий смех тетки. Истошный крик матери и Грейнджер. Когда они кричали и где ускользающее сознание вспомнить отказывалось. Дементор высасывал душу из Драко и его мысли больше не имели формы. Лишь смазанные широкие мазки эмоций и переживаний таящихся глубоко в голове волшебника. Женские крики слились в единый гул угасающего сознания.       Ему уже не было страшно, не было больно, Драко вдруг стало все равно.       Его глаза опустели. Лицо застыло. В мире стало на одного монстра меньше.       Люди в зале суда охали и перешептывались, кто-то довольно улыбался. И только потрясенная Гермиона Грейнджер заплакала, прикрывая лицо руками.