Вне игры и за пределами поля

      Глава 9       Двадцать четыре часа       Ровно столько в квартире на Динсгейт царило безмолвие. Сутки Лиза Суэйн существовала в состоянии анабиоза. Она сидела на диване, подтянув ноги к груди и уткнувшись подбородком в колени, и наблюдала, как небо над Манчестером меняет цвет — от багрово-сизого, пропитанного дождем, до тусклого, безнадежно серого.       Ее квартира, всегда служившая ей крепостью, внезапно стала чужой. Храм выверенного минимализма: гектары холодного полированного стекла, фурнитура из матовой стали, безупречный паркет. Это пространство создавалось для женщины, которой жизненно необходим абсолютный контроль. Но теперь масштаб этой пустоты давил, превращая дом в клетку. Здесь было слишком тихо. Слишком чисто.       Она пропустила тренировку. Не поехала в Академию. Отправила командному врачу короткую сухую ложь о мигрени, отшвырнула телефон на диван и смотрела, как гаснет экран. Ставить его на зарядку она отказалась. Позволить батарее сдохнуть — это был единственный акт протеста, на который хватило сил у ее измотанного разума.       Она не просто пряталась — она вибрировала. Низкочастотный гул в костях, тошнотворное, физическое воплощение ужаса. Точно такое же чувство испытывает игрок в подтрибунном помещении, когда стук шипов по бетону затихает, и ты ждешь красную карточку, зная, что судья уже тянется к карману. Ее пентхаус стоил целое состояние, защищенный многослойным акустическим стеклом, которое должно было отсекать хаотичный пульс города. Но в этой мертвой, звенящей тишине паранойя становилась только громче. Каждый раз, когда ветер выл за панорамными окнами и стекло стонало в рамах, у нее перехватывало дыхание. Каждый раз, когда в глубине стен глухо лязгал механизм лифта, ее мышцы напрягались в ожидании худшего.       Лиза остро чувствовала собственное тело, и это чувство было ей омерзительно. Она ощущала себя закостеневшей и выпотрошенной после суток абсолютной, немигающей неподвижности. Ни разминки, ни шагов из угла в угол. Мышцы свело неестественным, пружинным напряжением женщины, которая сознательно отказывается двигаться, боясь, что от первого же шага она просто рассыплется в прах.       Единственное, что она чувствовала — призрачные следы чужих прикосновений, которые пыталась вытравить из памяти: нежность на затылке, саднящее чувство глубоко в груди. Всё это безраздельно принадлежало Карле Коннор.       Лиза старательно избегала взгляда на угол гостиной.       Там, у подножия торшера, бесформенной грудой валялся тот самый свитер «92». В тусклом, рассеянном сквозь дождь свете утра он казался темным пятном на безупречных досках пола. Она провела полночи, просто глядя на него с дивана. Ярость иссякла, сменившись унижением и пугающим, гулким горем. Сил не осталось даже на то, чтобы встать и выбросить этот кусок ткани в мусорный пакет.       От него пахло ею. Даже через всю комнату мозг Лизы воскрешал аромат сандала и кондиционера для белья. Ей хотелось сжечь его. Хотелось залить отбеливателем и смотреть, как винтажный красный превращается в тошнотворно-белый. Но другая, темная часть ее — та, что сдалась в душе, та, что позволила Карле прижать себя к матрасу — хотела доползти до него, натянуть тяжелый хлопок через голову и зарыться лицом в воротник.       Больше всего ей хотелось найти женщину, которой принадлежала эта вещь, и трясти ее до тех пор, пока мир снова не обретет смысл — или пока они обе не перестанут дышать. Но она просто сидела, бессильно опустив руки на колени, чувствуя себя так, словно грудную клетку выскребли холодной ржавой ложкой.       На другом конце города Карла Коннор делала ровно противоположное.       Карла не выносила тишины. Когда Карлу загоняли в угол, она начинала шуметь.       Последние двадцать четыре часа она провела как зверь в клетке. Ни минуты сна. Весь понедельник она мерила шагами паркет своего огромного пустого дома, врубив на полную музыку, которую не слушала, яростно огрызалась на агента по телефону и наливала чашку за чашкой кофе, к которому не прикасалась. Ее колотило от ядовитой, беспокойной энергии. Она отчаянно пыталась убежать от воспоминаний о руках Лизы — их прохладной, отчаянной хватке — и от пугающей уязвимости, которую она впустила в свою постель.       Но от призраков не убежишь. Особенно когда этот призрак — капитан «Сити».       Манчестерской мельнице слухов было плевать на метания Карлы и ее бешеный нрав. Фотографию — ту самую, где машина Лизы выезжает из ворот дома Карлы — удалось придушить. «Человек» Карлы позаботился об этом, завалив фрилансера горой соглашений о неразглашении и очень крупным, очень тихим денежным переводом. Но шепотки в футбольных кругах оттереть сложнее, чем цифровые файлы. Им не нужны доказательства. Им нужна искра.       Слухи распространялись как вирус, мутируя по пути из столовых на тренировочных базах в элитные бары Спиннингфилдс и чаты манчестерской элиты. Белый внедорожник. Хейл. Капитан «Сити». К одиннадцати утра вторника волки перестали шептаться. Они пришли.       Дождь в Хейле был из тех, что не просто падает, а висит в воздухе — серый, липкий, как туман, превращающий кирпичные стены и ухоженные живые изгороди в унылый угольный пейзаж.       Карла схватила ключи. Она больше не могла выносить эти стены. Когда ее «Ауди» покатилась по подъездной дорожке к выезду на Каррингтон, тяжелые железные ворота со знакомым механическим жужжанием поползли в стороны.       Обычно эта улица была воплощением тишины — пристанище старых денег и абсолютной приватности, где изредка проезжал фургон садовника или люксовый внедорожник. Сегодня это было логово.       Карла увидела их сразу, как только створки разошлись достаточно широко. Они сгрудились у самого выезда, перекрывая путь. Стая мужчин в сырых парках, низко надвинутых кепках и светоотражающих жилетах, дрожащих от промозглой северной сырости. Они выглядели жалко: изо рта вырывались облачка пара, они переминались с ноги на ногу, пытаясь согреться.       Но как только элегантный нос ее машины показался в проеме ворот, вся их невзрачность испарилась. Ее сменил острый, хищный азарт охоты.       Объективы взметнулись вверх. Стаккато затворов — клик-клик-клик-клик — прорезало гул двигателя. Звук напоминал рой саранчи, опустившийся на поле. Вспышки били по глазам сквозь сумрак, ослепительно отражаясь от мокрого асфальта.       Карла сидела за рулем, занеся ногу над педалью тормоза. Сердце тяжело и болезненно бухало о ребра.       Она могла бы поехать дальше. Могла бы смотреть прямо перед собой, скрывшись за темной, незаконной тонировкой, нажать на клаксон и прорваться сквозь них. Это был бы умный ход. Та самая «пиар-стратегия», которую агент годами вколачивал ей в голову после каждой драки в пабе или красной карточки. «Не давай им картинки, Карла. Не давай им зацепиться за взгляд. Ни единого слова. Молчание — твой единственный щит».       Но Карла Коннор не чувствовала себя умной. Она чувствовала зудящую, безрассудную тягу к саморазрушению, которая всегда вспыхивала, когда ее прижимали к стенке. Ядовитый рефлекс, отточенный годами игры в «плохую девчонку». Кожа казалась слишком тесной для тела. Нервы были на пределе после ночи, проведенной в созерцании потолка, где она раз за разом прокручивала сорвавшийся голос Лизы в трубке и представляла тот абсолютный ужас, который та испытала, поняв, что их застукала пресса.       «Мой бренд», — умоляла Лиза. «Моя репутация».       «Ну, хорошо», — подумала Карла, сжимая челюсти так, что на щеке дернулся мускул. Если Лиза хочет защитить свой «бренд», Карла это устроит. Устроит так основательно, так жестоко и так публично, что никто в Манчестере не поверит, что они могли находиться в одной комнате, не то, что в одной постели. Она воздвигнет между ними непроницаемую стену из отвращения. Она станет тем монстром, который нужен Лизе, даже если для этого придется вырвать собственное сердце.       Она нажала кнопку. Стекло поползло вниз.       Сырой воздух ворвался в салон, резко пахнущий мокрым бетоном, застоявшимся табаком и выхлопными газами.       Миллер, старый «хорек» из «The Mirror» с сальными редкими волосами и зубами цвета пожелтевших клавиш пианино, тут же оказался у двери. Он сунул грязный диктофон в щель еще до того, как стекло опустилось до конца, едва ли не залезая внутрь.       — Карла! Дорогая! Удели минутку! — глаза Миллера бегали по ней, лихорадочные и жадные, выискивая засос на шее, случайный светлый волосок на пассажирском сиденье — хоть что-то, что выдало бы ее секреты. — Слухи ползут, Карла. Некоего «Голубого Капитана» видели выезжающим из этих ворот вчера. Есть доля правды в этой истории о «Ромео и Джульетте»? Нас ждет оттепель в манчестерской холодной войне?       Карла полностью остановила машину. Перевела рычаг в режим парковки. Двигатель работал на холостых оборотах с низким, агрессивным гулом, который она чувствовала подошвами кроссовок.       Она не спешила. Медленным, нарочитым движением сняла солнцезащитные очки, открывая глаза — покрасневшие, обведенные темными кругами отчаянной усталости. Она посмотрела на Миллера. В ее взгляде не было страха. Не было защиты. Она нацепила на лицо ухмылку, которая не коснулась ее мертвых глаз — ту самую высокомерную маску, которую она надевала, когда получала карточку за грубый подкат и хотела показать судье, что ей глубоко плевать.       — Умоляю, — фыркнула Карла.       Голос был ровным, сухим, пропитанным тем расчетливым, аристократическим презрением, которое десятилетие делало ее кошмаром для защитников и журналистов. Каждое слово было словно проглоченное лезвие бритвы, но лицо оставалось абсолютно бесстрастным.       — Я понимаю, Миллер, неделя выдалась скудной на новости, но давайте держаться ближе к реальности. У меня есть стандарты.       Глаза Миллера сузились. Хищник почуял кровь. Он почувствовал поворот сюжета, «золотую цитату», рождавшуюся прямо на глазах.       — Стандарты?       — Я капитан, Миллер. И в душе я нападающая, — протянула Карла. Она выставила локоть в окно, под ледяную морось, глядя на стаю фотографов так, словно они были скучным тактическим разбором для отстающих. Она обвела их взглядом, сочащимся презрением. — Я люблю драйв. Люблю азарт. Люблю игроков, которые действительно умеют играть. С какой стати мне тратить время на Суэйн?       Она сделала паузу, давая тишине повиснуть в воздухе, чтобы диктофоны записали шипение дождя.       — Я не «паркую автобус» на поле, — произнесла Карла вкрадчиво, и ложь обожгла ей язык, — и уж точно не собираюсь делать этого в спальне.       Группа журналистов хохотнула — сухой, скрежещущий, подобострастный звук, от которого у Карлы внутри всё перевернулось. Так звучал процесс вскрытия женской репутации ради заголовка на последней полосе.       — Значит, ни капли правды в этом «романе»? — не унимался Миллер, придвигаясь ближе, едва не пуская слюни от предвкушения. — Ни совместного завтрака? Ни обмена тактиками?       Карла рассмеялась. Громко, наигранно, слегка откинув голову назад. Это было похоже на кислоту, поднимающуюся по горлу.       — Роман? Дружище, я лучше пересплю с фанатом «Ливерпуля». В них хотя бы есть страсть. Лиза Суэйн — это таблица Excel в футбольных бутсах. Я не занимаюсь скучными вещами, и уж тем более не занимаюсь благотворительностью.       Она не стала ждать продолжения. Нажала кнопку, резко поднимая стекло и заставив Миллера отдернуть руку, чтобы не прищемить пальцы.       Когда толстое акустическое стекло снова запечатало ее в салоне, Миллер всё еще что-то кричал. Его приглушенный голос пробивался сквозь преграду — что-то про Дерби, что-то про «благотворительность», но Карла отсекла это.       Она рванула рычаг, переключая передачу. Машина сорвалась с места. Карла сжимала руль так крепко, что заныли костяшки, а кожа обшивки заскрипела под пальцами. Она не смотрела в зеркало заднего вида на вспышки камер. Не смотрела на тяжелые железные ворота дома, где Лиза умоляла ее заставить этот шум прекратиться.       Она просто смотрела на дорогу, а сердце отбивало медленный, тяжелый, тошнотворный ритм о ребра.       Вкус лжи во рту напоминал медь и пепел. Это было мерзко, горько, непростительно, но она твердила себе, что это необходимо. Она спасла Лизу Суэйн. Она дала «Ледяной Королеве» именно то, чего та хотела: безупречную, незапятнанную репутацию, четкую разделительную черту и алиби, скрепленное публичным унижением.       Она защитила Лизу, сделав так, чтобы с этой секунды Лиза ненавидела ее больше всех на свете.       Выехав на главную дорогу, Карла вдавила педаль в пол. Двигатель взревел, пытаясь заглушить звук разбивающегося сердца.       ***       Через двадцать минут тишина в пентхаусе наконец взорвалась.       Лиза сидела на краю кухонного острова. Ее ноги болтались в нескольких дюймах от пола. Тело казалось налитым сырым бетоном — тяжелым, неповоротливым, не слушающимся команд.       Затем звякнул iPad.       Звук был резким, цифровым, бодрым — кощунственное вторжение в могильную тишину комнаты. Экран на мраморной столешнице ожил, отбрасывая холодное голубое свечение на камень.       По чистой, выработанной годами привычке Лиза скользнула взглядом по экрану.              

СМОТРЕТЬ: «Я не занимаюсь благотворительностью». Карла Коннор высмеяла слухи о Лизе Суэйн дерзкой выходкой.

             Лиза перестала дышать. Минуту она сидела неподвижно, просто глядя на заголовок. Слова казались оторванными от реальности, будто написанными на языке, которым она когда-то владела в совершенстве, но внезапно забыла.       Благотворительность. Рукой, которая казалась чужой — тяжелой, вялой и едва заметно дрожащей — она потянулась и коснулась стекла.       Видео загрузилось мгновенно.       Она смотрела его с отстраненным, кошмарным фатализмом свидетеля автокатастрофы. Вот Карла высовывается из машины, дождь мочит ее темные, растрепанные волосы. Вот эта ухмылка — высокомерный, бесящий изгиб губ, от которого на поле у Лизы обычно кровь закипала азартом. Но сейчас, когда это было направлено на нее, ее просто физически мутило.       Она слышала эти слова — резкий, глумливый тон, пробивающийся сквозь крошечные динамики планшета.       Таблица. Стандарты. Благотворительность.       iPad не просто звякнул; он проскользил по гладкому мрамору, оттолкнутый резко задрожавшей рукой Лизы, и с глухим стуком упал на деревянный пол. Лиза даже не проверила, не треснул ли экран.       Боль не была острой. Она не жалила, как жесткий подкат или разрыв мышцы. Это был тупой, огромный груз, который обрушился прямо на грудину, выбивая остатки воздуха из легких.       Всего день... сутки назад этот самый насмешливый рот прижимался к ее пульсу. Всего двадцать четыре часа назад Карла смотрела на нее сквозь пар в душе так, словно она была единственной ценностью во всем мире. Карла касалась ее так, будто она была хрупким сокровищем. Карла собирала ее по кусочкам, когда она рассыпалась.       Всё это было спектаклем.       Осознание ударило под дых. Кукурузные хлопья, тихие тактические секреты про «Вест Хэм» на этой самой кухне, невозможная нежность, с которой Карла шептала ее имя в темноте — всё это было лишь подготовкой к финальной шутке. Карле нужно было убить историю, и она решила, что самый простой и эффектный способ — похоронить Лизу под весом собственного высокомерия. Она использовала уязвимость Лизы как патроны.       Усталость никуда не делась, но она обрела остроту. «Машина» — холодная, тактическая, беспощадная личность, которую Лиза строила десять лет — отчаянно пыталась перезагрузиться, скрипя шестернями сквозь ржавчину и эмоциональный износ. Белый, вибрирующий пульс забился в затылке, сужая поле зрения до тех пор, пока единственным предметом в квартире не осталось стальное кухонное ведро.       Она встала. Ноги подкашивались, колени отзывались резкой болью при каждом шаге. Она подошла к углу комнаты. Она не смотрела на свитер «92», когда поднимала его. Не вдыхала его запах. Не позволяла себе почувствовать мягкость ткани. Она просто дошла до ведра, нажала на педаль и уронила его внутрь.       Она смотрела, как темно-красная ткань исчезает под кучей мокрой кофейной гущи и яичной скорлупы. Она прижала ее сверху ладонью, заталкивая глубже, пока костяшки пальцев не испачкались в коричневом.       «Я не занимаюсь благотворительностью».       — Я тоже, — прошептала Лиза в пустую комнату. Голос напоминал хруст сухой бумаги.       Она повернулась к мраморной стойке. Там лежал ее телефон — черный, безжизненный слиток стекла.       Размеренными, выверенными движениями она потянулась к кабелю зарядки. Пальцы теперь были абсолютно спокойны, даже пугающе. Дрожь исчезла. Не было никакой лихорадочной суеты. Она чувствовала себя техником, собирающим бомбу. Она включила телефон, положила его на столешницу и стала ждать.       Несколько мучительных секунд ничего не происходило. Затем появился красный значок батареи, а за ним — белое свечение логотипа.       Лиза не ходила из стороны в сторону. Не кусала ногти. Она просто стояла, упершись ладонями в холодный камень, и смотрела, как экран медленно оживает. Искусственный свет отражался в ее глазах, превращая мягкую голубизну радужки во что-то твердое, изломанное и совершенно металлическое.       Когда экран блокировки, наконец, мигнул, уведомления хлынули как из прорванной плотины. Телефон яростно вибрировал на мраморе: лавина пропущенных вызовов, сообщения в WhatsApp от агента, оповещения Google — всё это были вариации того самого унижения, которое Карла только что транслировала на весь мир.              

Пропущенный вызов: Агент.

      

Google Alert: Коннор о Суэйн: «У меня есть стандарты».

      

WhatsApp (Стив — PR): «ЛИЗА. Возьми трубку НЕМЕДЛЕННО. Что это за видео в Mirror? Это война. НИ С КЕМ не разговаривай. Срочно набери меня». (14 непрочитанных)

             — Да пошел ты, Стив, — процедила Лиза сквозь зубы. Она смахнула баннер резким, пренебрежительным жестом.       Она не открыла ни одного сообщения. Ей было плевать на контроль ущерба. Плевать на давление Стива или панические тексты из пресс-службы клуба. Она обошла всё это, открыла панель набора и ввела номер, который запомнила вопреки своей воле. Большой палец вдавливал цифры с карающей силой.       Она ждала. Ей нужно было, чтобы заряда хватило ровно на пять минут. Этого времени было достаточно, чтобы разыграть партию.       Она больше не думала о «бренде». Не думала о совете директоров «Сити», о пункте о морали в контракте или о Дерби. Она думала только о том, как Карла шептала «красивая», и как этот же рот только что назвал ее «таблицей» перед стаей ухмыляющихся журналюг.       Она нажала зеленую кнопку вызова.       Лиза прижала телефон к уху, глядя на серый, неподвижный силуэт Манчестера сквозь исхлестанное дождем стекло. Ее дыхание было неглубоким, ритмичным и полностью подконтрольным. У нее не было пиар-стратегии. Не было плана. Она была просто женщиной, которую выпотрошили, и когда раздался первый длинный гудок, она знала: она не остановится, пока не увидит, как выглядит мир Карлы Коннор, когда он начнет рушиться.       — Возьми трубку, — сказала Лиза стеклу. В ее голосе сквозило мертвое, ледяное, пугающее спокойствие. — Возьми трубку, Коннор.       Карла сидела в машине на парковке Каррингтона. Двигатель был, наконец, выключен. Она смотрела, как неумолимый северный дождь превращает лобовое стекло в размытое, плачущее полотно серого и зеленого цветов. Мотор «Ауди» пощелкивал, остывая. Руки Карлы безвольно лежали на коленях, но пальцы дрожали. Дыхание туманило холодное стекло.       Она сделала это. Убила историю. Цитата про «благотворительность» уже была в трендах Твиттера; телефон не переставая вибрировал от уведомлений пиар-команды, поздравлявших ее с «мастерским отвлекающим маневром». До самого Дерби все будут обсуждать только это. Лиза в безопасности. Безупречная репутация капитана «Сити» была полностью защищена броней из напускного высокомерия Карлы.       И тут телефон на центральной консоли завибрировал.       Сердце Карлы совершило медленный, мучительный кувырок, когда экран загорелся.       Лиза.       Просто имя. Без фамилии, без должности, без эмодзи. Просто женщина, которую Карла прижимала к себе в пару душа всего сутки назад. Карла уставилась на светящиеся буквы. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, почувствовала, как защитное эго встает на место, словно доспехи, и смахнула «принять».       Она поднесла телефон к уху. Не произнесла ни слова. Просто слушала слабое цифровое шипение связи, ожидая взрыва.       — Ты законченная стерва.       Голос Лизы прозвучал в динамике. Это не был крик. В нем не было истерики. Это был низкий, зазубренный рык, похожий на звук ножа, который скребет по камню. Чистый, концентрированный яд.       Карла откинула голову на кожаный подголовник, плотно зажмурившись от дождя за окном. Она выдавила сухой, насмешливый смешок, преодолевая комок в горле. Было ощущение, будто она глотает песок.       — Решила пойти на второй раунд, Суэйн? — протянула Карла голосом, сочащимся наигранной скукой. — Или звонишь поблагодарить, что я спасла твою задницу?       — Поблагодарить? — Голос Лизы не дрогнул. Он оставался пугающе, невыносимо ровным. — Ты хочешь, чтобы я поблагодарила за это представление? За «благотворительность»?       — Я убила историю, Лиза! — рявкнула Карла, и чувство вины в груди заставило ее голос сорваться на защитный рев. Она выпрямилась, вцепившись в руль. — Я смотрела прямо в рожу этому крысенышу Миллеру, пока меня щелкали камеры, и я сделала так, чтобы ни одна душа в этом городе не поверила, что я подойду к тебе на пушечный выстрел! Не за что! Твой драгоценный «бренд» чист. Ты всё еще неприкасаемая золотая девочка Манчестера. Как ты и хотела!       — Ты меня унизила, — сказала Лиза.       На секунду в трубке воцарилась тишина, и это молчание было тяжелее и темнее любого крика.       — Ты сидела там, — продолжила Лиза, отчетливо выговаривая каждый слог, — и вещала миру, что я ниже твоего достоинства. Ты выставила меня какой-то отчаявшейся фанаткой, на которую ты даже не плюнешь. Ты назвала меня таблицей.       — Это была роль! Мне нужно было, чтобы они поверили! — крикнула Карла, ударяя ладонью по приборной панели. — Если бы я была вежливой, если бы я замялась хоть на секунду, они бы поняли, что всё по-настоящему! Мне пришлось быть мразью, чтобы они отвалили. И они отвалили.       — Ну, это у тебя получается естественно, — выплюнула Лиза, и в ее ледяном тоне прорезалась жгучая ненависть. — Но в одном ты ошиблась, Карла. У тебя нет стандартов. У тебя есть страпон и хрупкое эго. Ты так боишься всего настоящего, что тебе нужно растоптать его прежде, чем оно тебя коснется.       Слова попали в цель, выбивая воздух из легких Карлы. Удар был ювелирно точным. И она ударила в ответ — в самое горло.       — Я тебя использовала, — бросила Карла, и ложь обожгла ей гортань. — Не обольщайся, Суэйн. Ты была просто теплым телом. Реквизитом. Мне нужно было разрядиться, а твой рот был под рукой. Не льсти себе, не думай, что в этом было хоть что-то «интимное».       На другом конце города, стоя в своей безупречной кухне, Лиза сжала край столешницы так, что заболели костяшки.       — Что-то это выглядело довольно интимно, когда тебя трясло, — парировала Лиза темным, глумливым шепотом, который миновал уши Карлы и ударил прямо в позвоночник. — Когда ты так вцеплялась в камень, что я думала, он треснет. Когда ты кричала, изнывая под моим языком. Ты так со всем своим «реквизитом» обращаешься, Карла? Ты умоляешь свой реквизит сходить с тобой в душ наутро?       — Я кричала, потому что мне надоело ждать, когда ты закончишь! — солгала Карла. Голос ее звучал безрассудно — она отчаянно пыталась вернуть себе превосходство. — Ты жалкая. Ты много болтаешь на поле, но посмотри на себя. Ты рухнула на колени, как только я велела тебе раздеться. Ты заглатывала этот «юнайтедский» красный, будто рождена была для этого. Что-то ты не была похожа на Капитана в тот момент, Лиза.       В трубке повисла абсолютная тишина. И это было страшно.       Она длилась так долго, что Карла отняла телефон от уха, чтобы проверить, не оборвался ли звонок. На экране всё еще тикал таймер — секунды их взаимного уничтожения.       Когда Лиза, наконец, заговорила, в ее голосе не осталось ни капли тепла. Ярость испарилась, оставив после себя клинический, абсолютный нуль.       — Я тебе подыгрывала, — сказала Лиза. Ее голос был настолько плоским, настолько лишенным эмоций, что от него веяло жутью.       — Что? — выдохнула Карла.       — Я тебе подыгрывала, — повторила Лиза тоном эксперта, разбирающего неудачный матч дублирующего состава. — Потому что тебе нужно представление, чтобы чувствовать власть. Ты так боишься быть просто человеком, что тебе приходится прятаться за куском силикона, лишь бы казаться главной. Я наблюдала за тобой, Карла. Я видела, как ты потела и задыхалась, пытаясь строить из себя «крутого форварда», и всё, что я чувствовала — это жалость.       — Что-то ты не чувствовала жалости, когда заливала мои простыни, — проревела Карла, и всё ее тело сотрясала яростная, защитная дрожь.       — Мне было любопытно, — гладко поправила Лиза. Тон, которым она это произнесла, был смертельным. — Я хотела проверить, соответствует ли реальность пиару. Не соответствует. Ты — просто зарубка на спинке кровати, Карла. Забытая ночь в койке. Случайный перепихон для снятия стресса. Через неделю я даже не вспомню, какая ты на вкус.       — Пошла ты, — прохрипела Карла. Горло сдавило. Глаза жгло.       — Уже сходила. И уже пытаюсь забыть. От тебя несет дешевым виски и разочарованием. И кстати? — Лиза сделала медленный, размеренный вдох, и ее голос превратился в скальпель. — Обслуживание было агрессивным, а оргазм... так себе. Средненько.       Средненько.       — Заурядно, — подтвердила Лиза, проворачивая нож. — Ничего особенного. Прямо как твой сезон. Сиди на своей половине города, Коннор. Если я увижу тебя на поле — я впечатаю тебя в рекламный щит. С благотворительностью покончено.       Карла открыла рот, чтобы огрызнуться. Ей хотелось взреветь. Напомнить Лизе, что она лучший бомбардир лиги, что она заставляла Лизу выкрикивать ее имя в подушку, что она — чертова Карла Коннор.       Но воздух не шел в легкие.       Слово «средненько» пробило броню ее гнева и детонировало прямо в центре самой глубокой, самой охраняемой неуверенности в себе. Ее голос напоминал хрип тонущей женщины.       — Ты... сначала поймай меня, — выдавила она. Голос был густым, надтреснутым и едва слышным из-за барабанной дроби дождя по крыше «Ауди».       — Я тебя уже поймала, — сказала Лиза финальным, пугающим шепотом. — И отпустила, потому что ты не стоила того, чтобы тебя оставлять.       В трубке раздался резкий цифровой щелчок. Линия разъединилась.       Карла сидела парализованная.       Секунду в машине не было слышно ничего, кроме ее собственного лихорадочного, неровного дыхания — коротких, неглубоких вдохов, будто она глотала битое стекло. Сердце колотилось о ребра так сильно, что казалось, оно вот-вот проломит их и вырвется наружу.       Снаружи манчестерский дождь стал неистовым — яростный, ритмичный стук по крыше «Ауди» делал тишину в салоне вдвое громче. Этот гулкий звук превращал салон в барабан, который, казалось, высасывал остатки кислорода.       Она смотрела на телефон. Имя «Лиза» смотрело на нее в ответ, светясь в сумраке машины — издевательское напоминание о человеке, которого она обнимала в пару душа всего вчера. Затем экран погас. Имя исчезло в черном стекле.       Дождь усилился, наваливаясь всей своей массой на крышу машины, раздавливая ее. Она была одна в темноте, хрипя над рулем, не в силах убежать от слова «средненько».       Это слово было ядом. Оно просачивалось под кожу, отравляя каждый гол, который она когда-либо забила, каждый трофей, который подняла, каждую крупицу ее самоуверенности. Лиза не просто оскорбила ее — она лишила ее личности.       Ярость пришла не волной. Она обрушилась как селевой поток.       Зрение Карлы начало сужаться, края поля видимости окрасились в багровый. Горловой звук — полувсхлип, полурык — вырвался из ее груди. Она рванулась вперед. Ударила кулаком по рулю. Один раз. Второй. Третий, пока костяшки не вспыхнули резкой болью, а кожа не лопнула о пластик эмблемы.       Основание ладони задело центр руля, и клаксон взвыл — длинная, одинокая, диссонирующая нота, разнесшаяся над пустой парковкой Каррингтона. Это было предупреждение миру, который не слушал.       Она откинулась на кожаное сиденье. Грудь тяжело вздымалась, руки тряслись так сильно, что пришлось вцепиться в собственные колени, чтобы унять дрожь. Кожа горела — лихорадочный, болезненный румянец полз по шее, прямо поверх темного синяка, оставленного зубами Лизы.       — Я убью тебя, — прохрипела Карла в темноту. Дыхание туманило лобовое стекло, пока мир снаружи не превратился в сплошное пятно. Слезы, которые она отказывалась признавать, горячо и быстро катились по ресницам. — Я тебя уничтожу, Суэйн.       ***       Дождь в Академии «Сити» не падал каплями — он дрейфовал стерильными горизонтальными пластами, стирая границу между грифельно-серым небом и идеальным искусственным газоном. Это была холодная, выверенная сырость, совершенно непохожая на вязкую органическую грязь тренировочных полей «Юнайтед». Здесь всё было спроектировано для максимальной эффективности. Дренаж был математически безупречен. Прожекторы настроены на точный спектр дневного света.       И Лиза Суэйн двигалась под ними с лихорадочной, рваной энергией механизма, у которого сорвало ограничитель.       — Еще раз! С самого начала! Переход должен занимать меньше четырех секунд, иначе мы не закончим!       Ее голос не просто разносился над полем — он разрезал влажный воздух, как пила. Лиза стояла в центральном круге, сжимая свисток в ладони так крепко, что пластик начал деформироваться. Она выглядела как статуя возмездия в небесно-голубом костюме; воротник застегнут до самого подбородка, скрывая темный, пульсирующий синяк.       Ее команда — лидеры лиги, женщины, выигравшие все возможные трофеи — выдыхались. Они стояли, упершись руками в колени, и пар поднимался от их промокших плеч, как коллективная молитва о пощаде. Они были элитными атлетами, но они оставались людьми.       Лиза же из всех сил старалась перестать быть человеком.       Она активно искала повод сорваться. Выискивала малейшую ошибку в построениях, малейшее ослабление концентрации, чтобы вцепиться в них. Она хотела увидеть, как кто-то сломается, потому что сама уже была разбита вдребезги. Адреналин после звонка всё еще жег ее вены, как аккумуляторная кислота. Заурядно. Забыто. Она произнесла эти слова, чтобы уничтожить Карлу, но радиоактивные осадки теперь отравляли ее собственную кровь.       — Капитан, мы уже два часа пашем, — выдохнула Мишель, выходя из линии защиты. Лицо вице-капитана было пунцовым, она судорожно глотала воздух. — В плане тренера было сказано: «шестьдесят минут легкой тактики». Мы два часа гоняем спринты под прессингом. Девочки на пределе, Лиза. Ты кому-нибудь кресты порвешь.       Лиза обернулась к ней.       Ее глаза были парой осколков голубого льда, в них не осталось ни капли товарищества или той ярой защиты своих, что делали ее великим лидером. Только холодная, хищная оценка.       — Значит, их предел слишком низок, — отрезала Лиза. Ее голос сорвался на резкую частоту, от которой молодые защитницы вздрогнули и уставились в газон. — Если они сдаются здесь, под дождем, когда на них никто не смотрит, на «Олд Траффорд» они рассыпаются. Вы хотите проиграть им? Хотите, чтобы Карла Коннор смеялась вам в лицо?       При упоминании этого имени Мишель слегка отшатнулась. Она вытерла дождь со лба, ее взгляд стал жестче.       — Дело не в Карле. Дело в восстановлении. У нас игра через четыре дня...       — Дело исключительно в стандартах! — перебила Лиза, шагнув вплотную к подруге. Ее поза была настолько агрессивной, что граничила с физической угрозой. — И если ты не тянешь этот стандарт, можешь валить с поля прямо сейчас. Потому что я не собираюсь вести за собой команду любителей, которые довольствуются «сойдет». Это путь к посредственности.       Слово «посредственность» отозвалось вкусом желчи. В горле возник физический позыв к рвоте.       Она стояла на своей кухне и назвала Карлу заурядной. Назвала их ночь «средненькой». Она использовала свой холодный язык, чтобы лишить Карлу власти, превратить ее в забытую статистику, но в итоге сама Лиза чувствовала себя абсолютно пустой.       Воспоминание о голосе Карлы — этот жестокий, высокомерный смех в видеоролике — снова ударило Лизу в грудь. Это не было просто оскорблением; это было похоже на приговор. Карла увидела самую обнаженную, самую уязвимую версию Лизы Суэйн — ту версию, что рыдала в подушку и молила о разрядке — и сочла ее недостаточно хорошей.       — Лиза, посмотри на них, — взмолилась Мишель почти шепотом. Она подошла ближе, всматриваясь в лицо Лизы, ловя этот лихорадочный, затравленный, совершенно безумный блеск в ее глазах. — Ты нас не тренируешь. Ты нас наказываешь. Что бы там ни произошло между тобой и...       Мишель осеклась. Ее взгляд на долю секунды метнулся к высокому, плотному воротнику тренировочной куртки Лизы. Она не произнесла имени. В этом не было нужды. Тишина там, где должно было прозвучать имя Карлы Коннор, была громче крика.       — ...не вымещай это на команде, — тихо закончила Мишель. — Выдохни, Кэп. Пожалуйста.       Предложение «выдохнуть» — замедлиться, прекратить это лихорадочное движение и наконец, ощутить ту сосущую, гулкую боль в груди — заставило мир перед глазами Лизы поплыть.       Если она выдохнет, она почувствует запах сандалового мыла, который всё еще преследовал ее, несмотря на три маниакальных похода в душ под кипятком. Если она выдохнет, ей придется признать, что она променяла свое достоинство, свою сосредоточенность и свою идеальную изоляцию на ночь с женщиной, которая даже не сочла ее достойной скандала.       Она не могла дышать. Могла только бежать. Могла только разрушать.       — Прекрасно, — выплюнула Лиза с таким ядом, что на поле воцарилась гробовая тишина. — Если это и есть стандарт дисциплины «Сити» — если вы все такие хрупкие, такие чертовски заурядные — то уходите. Все. Вон с поля. Чтобы я никого не видела до завтрашнего дня.       Последовавшее молчание было тяжелым, его нарушал только ритмичный стук дождя по пустым креслам стадиона. Игроки обменивались усталыми, растерянными и глубоко встревоженными взглядами. Они потянулись к раздевалкам притихшей, осуждающей толпой. На нее никто не смотрел. Все смотрели в газон.       Лиза проводила их взглядом. Сердце колотилось в безумном, рваном ритме.       «Хорошо», — подумала она, пока логика в ее мозгу рассыпалась на острые, опасные осколки. Очистить поле. Изолировать переменную. Избавиться от свидетелей.       Она ждала, пока тяжелые двойные двери комплекса не захлопнулись с финальностью могильной плиты. Теперь она была совершенно одна.       Она подошла к корзине с мячами. Не стала ее опрокидывать; она начала выстраивать десять мячей в ряд на линии штрафной. Она двигалась с обсессивной, пугающей точностью: логотипы производителей — строго вперед, каждый шов выровнен. Это был ритуал абсолютного контроля, отчаянная попытка доказать самой себе, что она всё еще архитектор собственного мира.       Она отошла назад.       Ноги были невероятно тяжелыми. Сутки без движения сковали мышцы, а внезапный двухчасовой марафон заставил подколенные сухожилия выть от запредельной усталости. Она вытерла дождь с глаз тыльной стороной дрожащей руки — бесполезно, вода была повсюду.       Она разбежалась к первому мячу.       Удар.       Она вложилась в него полностью. Мяч со свистом улетел в верхнюю девятку пустых ворот, врезавшись в металлическую штангу с резким звоном, который эхом разнесся по комплексу, как выстрел.       Вспышка.       Лицо Карлы над ней в постели, ее темные глаза, расширенные от страсти, которую Лиза по глупости приняла за правду.       Лиза зажмурилась, проглотила всхлип и рванула ко второму мячу.       Удар.       В нижний угол. Еще сильнее.       Вспышка.       Красный силикон во рту. Вкус резины. Пугающее, упоительное чувство того, как тебя вскрывают, как тобой полностью владеют, пока Карла сверху наблюдает за твоим крахом.       — Убирайся из моей головы, — прошипела Лиза. Дыхание превратилось в хрип, грудь ходила ходуном.       Третий мяч. Техника была безупречной — корпус над мячом, колено зафиксировано — но в этом движении не было спорта, была только чистая агрессия. Она не пыталась забить; она пыталась разорвать сетку. Пыталась сломать себя.       Удар.       Вспышка.       Утренний свет в кухне. Хлопья. То, как Карла смотрела на нее через кухонный остров — мягко, по-домашнему, делясь тактическими секретами, будто они были союзниками. Будто они были чем-то настоящим.       Лиза закричала.       Это был короткий, резкий, уродливый звук, в котором смешались усилие и агония. Она ударила по четвертому мячу так сильно, что почувствовала, как ударная волна прошла по голени и отдалась в бедре.       Она не останавливалась. Она шла по линии мячей, ее движения теряли грацию, становясь рваными, дикими. «Машина» работала на запредельных оборотах, металл скрежетал о металл. Мышцы горели, нервные окончания орали о пощаде, требуя прекратить, но она лишь подстегивала себя.       Ей была нужна боль. Физическая боль была понятной. Двоичной. Либо мышцы болят, либо нет. Либо ты бежишь, либо стоишь. Это было бесконечно лучше, чем серый, грязный, унизительный ужас того, что она совершила.       Она впустила врага. Она открыла охраняемые ворота своей крепости и позволила Карле Коннор войти туда в грязных сапогах и разнести всё в пух и прах. И самое страшное — то, из-за чего Лиза била по восьмому мячу с влажным, душащим всхлипом — ей это понравилось. Ей понравилось быть слабой. Понравился этот потоп. Понравилась капитуляция.       «Ты — таблица».       — Нет, — выдохнула Лиза в пустоту стадиона, бросаясь собирать мячи из сетки. Бутсы тяжело шлепали по лужам. — Я... я всё контролирую.       Она снова выстроила их в ряд, но руки тряслись так сильно, что кожаные сферы едва держались на мокрой траве. Зрение сужалось, по периферии плясали черные пятна. Она была обезвожена, она ничего не ела с того самого яблока на кухне Карлы, и она вывела свой пульс в «красную зону».       Ей было плевать. Если она остановится, ей придется думать. Если она остановится, ей придется чувствовать.       Она приготовилась к удару с лета. Подбросила мяч высоко в воздух — вращающаяся дуга на фоне серого неба.       Пока он падал, она снова увидела лицо Карлы — ту высокомерную, пренебрежительную ухмылку в окне машины, сообщающую миру, что у нее есть стандарты. Говорящую всей стране, что Лиза Суэйн — не более чем обуза.       Лиза замахнулась ногой, вложив в это движение всё, что у нее осталось.       Она промахнулась по центру. Бутса задела верхушку мокрого тяжелого мяча, бесполезно вбив его в газон. Инерция потащила ее вперед, но опорная левая нога — уже измотанная, перегруженная и ноющая после воскресного матча — окончательно сдалась.       Колено подогнулось с тошнотворным, влажным хрустом.       Лиза рухнула.       Она ударилась об искусственный газон боком, проехав по воде. Жесткое синтетическое покрытие мгновенно продрало мокрую ткань костюма, содрав кожу на бедре, но она едва почувствовала жжение.       Она не стала вставать.       Она лежала под ледяным дождем, грудь вздымалась рваными, мучительными толчками. Она безучастно смотрела в серое небо. Прожекторы гудели над головой — клинический белый шум, похожий на прямую линию на кардиомониторе.       Тело вопило. Бедро горело, колено пульсировало ослепительной болью, в легких будто было набито битое стекло. Но этого было мало. Физическое разрушение не могло заглушить голос Карлы — густой, надтреснутый голос в трубке: «Сначала поймай меня...» Воспоминание об этом хрипе, о звуке женщины, тонущей в собственной неуверенности, было острее любой травмы.       Первый всхлип не был похож на плач. Это был сырой, утробный захват воздуха, имитирующий тот самый звук, который ее преследовал.       Лиза свернулась калачиком на мокром поле, подтянув колени к груди, пальцы отчаянно впились в промокший газон. Она прижалась лицом к влажной холодной синтетике, и безупречный контроль, который она выстраивала годами, окончательно и бесповоротно испарился.       — Ты победила, — прошептала она в грязь, и голос сорвался на жалкий, надтреснутый звук. — Ты победила, сука.       В пятидесяти метрах от нее, скрытая глубокими тенями игрового туннеля, неподвижно стояла Мишель.       Вице-капитан не ушла в душ со всеми. Она стояла, плотно обхватив себя руками от холода, и смотрела на непобедимого капитана «Сити», содрогающуюся на земле под проливным дождем.       Мишель точно знала, чье имя стоит за этим разрушением. Она не окликнула ее. Не побежала на поле, чтобы предложить жалость или руку помощи. Она знала: Лиза никогда не простит ей, если она станет свидетелем такой слабости.       Она лишь медленно покачала головой — тяжелым, бесконечно печальным жестом — и развернулась, уходя в бетонные недра стадиона. Она оставила своего Капитана истекать кровью в одиночестве.       На траве Лиза оставалась лежать до тех пор, пока автоматические таймеры не щелкнули, погрузив поле в полную темноту. Дождь продолжал падать, смывая соль с ее щек, оставляя ее наедине с холодом и синяками — единственным, что Карла оставила ей по-настоящему реального.       Пока Лиза тонула в клинической тишине Академии, Карла сгорала в грязи Каррингтона.       Она ворвалась в медицинское крыло с убийственным выражением лица, нагло соврала про «небольшое растяжение икроножной» и потребовала индивидуальную программу восстановления. Это была прозрачная, шитая белыми нитками ложь — любой, кто видел, как она перемахивает через барьеры на поле, понимал, что с ногами у нее всё в порядке. Но в «Юнайтед» никто не рискнул сказать «нет» Карле Коннор, когда та выглядела так, будто готова совершить убийство.       Она получила то, что ей было нужно: частное, перепаханное тренировочное поле на самом краю комплекса, скрытое шеренгой дрожащих тополей и находящееся в милях от жадных телеобъективов прессы.       На ней была черная компрессионная форма, капюшон низко надвинут, защищая от хлесткого манчестерского дождя. Она напоминала тень, скользящую сквозь туман — призрак, преследующий собственную карьеру. Она не тренировалась к матчу; она пыталась убежать от собственной нервной системы.       Она делала спринты в гору на крутой раскисшей насыпи у Салфордского канала.       Вверх по крутому склону, металлические шипы яростно вгрызаются в дерн, сердце разрывает ребра, легкие горят от холодного влажного воздуха. Затем медленный, мучительный бег вниз по скользкой траве, и снова агрессивный рывок вверх, прежде чем пульс успеет хоть немного замедлиться.       Быстрее. Сильнее. Ей нужно было почувствовать, как молочная кислота разливается по венам жидким огнем. Ей была нужна физическая боль такой силы, чтобы она оглушила ее, стерла память о том звонке.       Зарубка на спинке кровати. Перепихон. Средненько.       Слова, которые Лиза бросила ей, ощущались как ржавые осколки, засевшие глубоко в груди. Каждое оскорбление вызывало физическую судорогу. Карла защитила Лизу, сыграв роль злодейки, радостно бросившись под каток общественного мнения, чтобы сохранить репутацию Лизы чистой. Она ожидала, что та разозлится. Ожидала криков. Но она не ожидала, что Лиза будет настолько безжалостно, клинически точна.       — Коннор! Достаточно! Ты себе заднюю поверхность бедра на хрен оторвешь!       Карла не остановилась. Она вонзила пальцы ног в грязь и рванулась вверх по склону, дыхание вырывалось из груди уродливыми, хриплыми всхлипами со вкусом железа и желчи. Перед глазами поплыло, серый мир начал превращаться в калейдоскоп из темно-зеленых пятен.       Джексон, центральный защитник «Юнайтед», стояла у подножия холма. Джекс скрестила руки на красной тренировочной манишке, дождь прилепил темные волосы к ее лбу. Рост под метр девяносто, сложена как кирпичная стена. Сегодня она смотрела на Карлу не с тревогой, а расчетливым взглядом волка, наблюдающего за хромым вожаком.       Карла не замедлилась на спуске. Она неслась вниз, как оползень, не контролируя себя. Она врезалась в Джексон плечо в плечо — резкий, совершенно ненужный удар, от которого обе женщины покачнулись в грязи.       — С дороги, Джекс, — прошипела Карла, скаля зубы.       Ее лицо побагровело. Пот и дождь капали с кончика носа, глаза были дикими, налитыми кровью, в них плескалась безумная энергия.       — Ты тренируешься как маньячка, — парировала Джексон, хватая Карлу за бицепс. Пальцы впились слишком крепко, задержались слишком долго. — Что с тобой, блядь, не так?       Карла вырвала руку резким рывком, ее передернуло от этого прикосновения.       — Всё нормально. Я тренируюсь. Отвали.       — Тренируешься? — Джексон усмехнулась, сокращая дистанцию и намеренно преграждая путь обратно к холму. — Ты выглядишь так, будто хочешь сдохнуть. Что, пресса? Миллер достал своей этой хренью про «благотворительность»? Мы все знаем, что ты просто стебалась, Карла. Никто не поверит, что ты прикоснешься к Суэйн. В этом городе любая может быть твоей... зачем тебе она?       — Уйди, — предупредила Карла, голос упал до низкого, вибрирующего, звериного рыка.       Джексон не шелохнулась. Наоборот, она подошла еще ближе, заглядывая Карле в лицо, окинула ее промокшую фигуру взглядом, в котором мешались голод и ядовитая неприязнь. И тут ветер поймал высокий воротник компрессионки Карлы и отвернул его в сторону. Джексон увидела его.       Высоко на шее Карлы красовался отчетливый, багрово-желтый след — там, где Лиза Суэйн в отчаянии впилась зубами в ее кожу чуть больше суток назад.       Глаза Джексон расширились. Она уставилась на синяк, и в ее голове щелкнуло. Шок мгновенно сменился чем-то тошнотворным — горькой, злой ревностью под маской хищного злорадства.       — Охренеть, — прошептала Джексон, и на ее лице медленно расплылась гадкая ухмылка. — Значит, это правда?       Карла замерла. Воздух в ее горящих легких превратился в лед.       — Не нарывайся, Джекс. Я предупреждаю.       — Тот слух, — продолжала Джексон, ее голос окреп, в нем зазвучало мерзкое торжество. — Твое вранье прессе утром. Ты ведь не отвлекала их, да? Ты ее выгораживала. Ты тут убиваешься из-за этой «Голубой».       — Я сказала: не смей, — прорычала Карла, сжимая кулаки так, что костяшки побелели в сумерках.       — Ты реально это сделала, — Джексон рассмеялась резким, скрежещущим смехом. Она придвинулась вплотную, используя свой рост, чтобы смотреть на Капитана сверху вниз. — Ты трахнула Капитана «Сити». Боже, Карла, я знала, что ты без башни, но это? Это чистой воды измена.       Взгляд Джексон упал на капитанскую повязку, небрежно торчащую из кармана тренировочных шорт Карлы, а затем снова поднялся. Выражение лица стало откровенно паскудным.       — А я-то всё думала, что у нее лом в заднице, — прошипела Джексон издевательским шепотом. — А она просто дешевая шлюшка, которая подбирает объедки за «Юнайтед», да? Ну и как оно было, Коннор? Она встала перед тобой на колени? Умоляла? Блин, я бы приплатила, чтобы увидеть, как Суэйн течет и скулит, как послушная сучка...       Мир в один миг стал ослепительно белым.       Слышать, как Джексон мешает с грязью абсолютную капитуляцию Лизы — слышать эти мерзкие, площадные слова о самом прекрасном и сокрушительном, что Карла когда-либо переживала — пробудило в ней защитную, первобытную ярость. Этот гнев был настолько абсолютным, что миновал разум.       Она не думала о репутации. Не думала о пиар-катастрофе. Ей было плевать даже на то, что Лиза назвала ее «перепихоном».       Она просто сорвалась.       Карла бросилась вперед. Она вцепилась в тренировочную манишку Джексон обеими руками, сминая ткань, и с чудовищной силой отшвырнула женщину, которая была тяжелее ее. Они врезались в сетчатое ограждение на краю поля со звуком автомобильной аварии. Металл яростно зазвенел, эхо отразилось от пустых трибун.       — Закрой свою пасть и никогда не смей говорить о ней! — закричала Карла прямо в лицо Джексон, брызгая слюной, придавливая ее предплечьем к самой ключице.       Ее голос был сорванным, утробным, совершенно разбитым, в нем не осталось и следа от привычного наглого лоска.       — Ты ни черта не знаешь! Если ты еще хоть раз произнесешь ее имя своим поганым ртом, я закончу твою карьеру. Ты меня слышишь?!       Джексон кряхтела, прижатая к забору, воздух выбило из легких, но в ее глазах не было страха. В них был восторг. Она чуть оттолкнула Карлу — ровно столько, чтобы иметь возможность дышать. На губах играла победная ухмылка. Она нашла трещину в броне.       — Задела за живое, а? — подначила Джексон, глаза которой сверкали амбициями и чистой злобой. — Осторожней, Коннор. Если будешь так бросаться на людей из-за этой мусорки из «Сити», тренер заметит. Ты теряешь голову. Дерби через пару недель, а наш Капитан рыдает в грязи из-за «голубой», которая наверняка просто лежала бревном, пока ты за нее пахала.       Джексон протянула руку и ткнула пальцем в то место, где обычно красовалась капитанская повязка.       — Может, тебе не стоит это носить, — прошептала она, сочась ядом, — если ты слишком занята лизанием сапог Суэйн. Отдай ее, Карла. Повязка должна быть у того, кто думает об игре.       — Пошла в задницу! — закричала Карла, с силой отталкивая Джексон от себя.       Она отвернулась, чувствуя острую тошноту от Джексон и отвращение к самой себе, и рванула обратно к холму. Она не просто бежала — она летела. Она вывела свое тело за все мыслимые пределы, пытаясь убежать от ухмыляющейся рожи Джексон, от жуткой реальности: она открыла Лизу для таких вот раздевалочных помоев.       Вспышка.       Лиза на коленях, ее голубые глаза — огромные, темные, полные абсолютного доверия.       Вспышка.       Тяжелый металлический лязг пряжки, застегивающейся на бедрах.       Вспышка.       Лиза рыдает ей в шею, растрепанная, настоящая, прекрасная, полностью сломленная.       Она взлетела на вершину насыпи и не остановилась. Развернулась и бросилась вниз. Края зрения затягивала чернота, серое небо бешено кружилось. Сердце было обезумевшим барабаном, оно так лупило о ребра, что казалось, грудная клетка сейчас просто лопнет.       Вспышка.       «Оргазм был... так себе».       Внезапно ноги просто отказали.       Это не было изящным падением. Колени врезались в мокрый дерн с тошнотворным тяжелым стуком, она повалилась вперед, вонзая руки в холодную, вонючую, промерзшую грязь, чтобы не удариться лицом о землю. Мир резко накренился. Тишина пустого поля была оглушительной, ее прерывали лишь ее собственные мучительные, хриплые вдохи.       Адреналиновый откат ударил по системе, и следом пришла тошнота.       Карла согнулась пополам, желудок свело судорогой, и ее вырвало прямо в траву.       Она так и осталась стоять на карачках под ледяным дождем, дрожа всем телом. Грязь и желчь капали с ее подбородка. Она слышала, как бутсы Джексон хрустят по гравию где-то вдалеке — та уходила, оставив ее наедине с руинами. Карла посмотрела на свои руки: измазанные в темной земле, они тряслись так сильно, что она не могла даже сжать их в кулаки. Она чувствовала себя абсолютно пустой.       Каждое оскорбление, которое она бросила Лизе, было расчетливой ложью. Каждое оскорбление, которое Лиза бросила ей, казалось абсолютной истиной. Карла проиграла. Она пыталась спасти Лизу, став монстром, а в итоге лишь дала настоящим монстрам повод для травли.       — Я ненавижу тебя, — прошептала Карла в грязь. Наконец пришли слезы — горячие, соленые, неостановимые. Они застилали ей глаза. — Ненавижу тебя за то, что ты заставила меня это чувствовать.       Она долго стояла на коленях — упавшая звезда на мокром, жалком поле, осознавая, что как бы быстро она ни бежала, Лиза Суэйн уже там. Ждет ее в темноте.       На следующее утро манчестерское солнце явило себя миру в редком, издевательском порыве, отбрасывая длинные резкие тени на безупречную территорию Академии «Сити».       Лиза Суэйн пришла в здание первой. Она была на месте в 5:30 утра. Ее светлые волосы были стянуты в узел так туго, что это казалось болезненным — кожа на висках натянулась. На ней была полная тренировочная форма, каждая складка идеальна, каждая эмблема на своем месте. Под небесно-голубой тканью левое колено было замотано медицинским тейпом так плотно, что напоминало гипс, но она отказывалась замечать пульсирующую боль.       Она сидела на скамье у своего шкафчика. Спина идеально прямая. Взгляд прикован к противоположной стене. Рядом лежал телефон. Заряжен до ста процентов, но молчалив.       Когда через полчаса вошла Мишель, в раздевалке всё еще гуляла та странная, предрассветная тишина. Вице-капитан бросила тяжелую сумку на полированный бетонный пол с глухим стуком.       Лиза даже не шелохнулась. Не повернула головы. Не повела взглядом. Она продолжала смотреть перед собой, сверля глазами пустую дверцу шкафчика напротив, будто пытаясь прожечь металл силой мысли.       Мишель замерла, рука застыла на молнии сумки. Привычный утренний треп застрял в горле. Она посмотрела на Лизу — на эту одеревенелую позу, пугающую неподвижность, на глубокие тени под глазами Капитана, которые не мог скрыть даже резкий флуоресцентный свет.       — Суэйн? — осторожно позвала она. — Ты в порядке?       Тишина. Лиза не дрогнула. Казалось, она даже не дышит.       На другом конце города сокомандницы Карлы Коннор кружили вокруг нее, как акулы, учуявшие кровь. Но здесь, в холодном клиническом сердце «Сити», Мишель видела не слабость, которой можно воспользоваться. Она видела лидера, который тонет у всех на виду.       Мишель нахмурилась и оставила сумку в покое. Она сделала шаг ближе, пересекла комнату и встала прямо перед Лизой, перекрыв ей обзор и фактически прижав ее к шкафчикам.       — Лиза, — сказала Мишель, отбросив титулы и формальности. Голос был твердым, но в нем слышалась искренняя, защитная тревога. — Я спросила, в порядке ли ты.       Лиза, наконец, моргнула. Подняла взгляд. В нем не было и следа той женщины, которую Мишель видела рыдающей на мокрой траве вчера вечером. Она выглядела как оружие, заточенное до смертельной, хрупкой остроты. Совершенно лишенная человеческой уязвимости.       — В полном, — сказала Лиза. Голос был плоским и мертвым, от него по спине Мишель пробежал холодок. — Я прокручиваю в голове запись матча с «Челси». У нас структурные проблемы при переходе в центре поля.       — Кончай пороть чушь, Лиза, — тихо сказала Мишель. Она не отступила. Уперлась рукой в металлический шкафчик прямо над головой Лизы, наклоняясь к ней. — Я вчера не сразу ушла.       У Лизы перехватило дыхание. Всего на долю секунды, но этого хватило. Лед треснул. Ее голубые глаза впились в глаза Мишель, в них мелькнула вспышка чистой, первобытной паники.       — Я видела тебя на поле, — продолжала Мишель, понизив голос до мягкого шепота. — Когда ты отправила команду внутрь. Я видела, как ты упала.       — Я поскользнулась, — автоматически ответила Лиза. Защитный механизм сработал мгновенно, голос стал приказным. — Колено подвело. Оно затейпировано. Всё нормально. Иди, переодевайся, Мич.       — Я знаю, как выглядит порванная мышца, Лиза. И я знаю, как выглядит нервный срыв, — мягко ответила Мишель, игнорируя приказ. Она посмотрела на высокий воротник Лизы. Посмотрела на телефон, молча лежащий на скамье. — Тот ролик вчера. Про «благотворительность». Команда сплетничает, но я тебя знаю. Ты бы не стала загонять себя до полусмерти из-за пиар-хода.       Лиза смотрела на своего вице-капитана. Десять лет в «Сити» она потратила на то, чтобы возвести вокруг себя непроницаемую крепость. Она держала всех на выверенной профессиональной дистанции. Никаких посиделок после матчей. Никаких приглашений домой. Никакой дружбы. Она была архитектором, они — фигурами на доске.       Но глядя на Мишель сейчас — видя в ее глазах преданность, в которой не было ни грамма корысти, — Лиза поняла, какой невыносимо тяжелой стала эта изоляция.       — Я так не могу, — прошептала Лиза, слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. Руки сжались в кулаки до белых костяшек. — Я не... я не разговариваю с людьми об этом, Мич. Я Капитан.       — Ты человек, — поправила Мишель. И сделала то, за что любой другой игрок удостоился бы уничтожающего взгляда: села на скамью прямо рядом с Лизой. От этой физической близости Лиза напряглась, но не отодвинулась.       — Я знаю, что ты никого не подпускаешь, — сказала Мишель, глядя прямо перед собой, чтобы Лиза не чувствовала давления ее взгляда. — Знаю, ты думаешь, что должна быть для нас роботом. Но робот сейчас истекает кровью на полу. У тебя никого нет за спиной. Позволь мне быть на твоей стороне.       Карла назвала ее «таблицей». Карла сказала всему миру, что она — всего лишь скучная обуза.       Лиза тяжело сглотнула. Комок в горле мешал дышать. Одна-единственная предательская слеза скатилась по реснице, и Лиза зло, отчаянно стерла ее рукой, ненавидя себя за эту слабость.       — Это правда, — призналась Лиза пустой комнате. Голос был настолько хрупким, настолько разбитым, что сердце Мишель сжалось.       Мишель не ахнула. Не отшатнулась. Она продолжала сидеть рядом, как влитая.       — Тот слух, — уточнила Лиза, голос дрожал, плотина наконец рухнула. — Фотография. Это правда. Я... я была у нее дома. Я позволила ей... — Лиза осеклась, зажмурившись от новой волны унижения. — Она заставила меня поверить, что ей не плевать, Мич. А потом встала перед камерами, посмотрела прямо в объектив и выбросила меня как мусор.       Челюсти Мишель сжались. Подтверждение крупнейшего скандала в истории манчестерского футбола повисло в воздухе, но Мишель было плевать на таблоиды. Ей было дело только до женщины, которая сидела рядом и дрожала в своей голубой форме.       — Окей, — просто сказала она.       Лиза моргнула, открыв глаза. Ее сбила с толку такая реакция. — Окей?       — Окей, — повторила Мишель. Она повернулась к Лизе, и ее взгляд стал стальным. — Ты мой Капитан. С кем ты спишь, кто разбивает тебе сердце, кого ты хочешь закатать в газон — это твое дело. Но ты больше не обязана тащить это на поле в одиночку. Понимаешь?       — Если руководство узнает...       — Не узнает, — яростно перебила Мишель, сжимая плечо Лизы. Это прикосновение подействовало как заземление, вернув Лизу в реальность. — Потому что я не слышала ни единого слова из того, что ты сейчас сказала. Это уйдет со мной в могилу, Лиза. Даю слово. И если Коннор хоть раз вякнет на поле, она будет иметь дело не только с тобой. Она ответит перед всей командой. Мы за тебя перегрызем глотку любому.       Лиза шумно выдохнула. Впервые за двое суток этот давящий груз на груди стал хоть немного легче. Она была не совсем одна. У «Машины Сити» было сердце, и оно сидело рядом, обещая абсолютную верность.       Она не умела дружить, но, глядя на Мишель, подумала, что, возможно, готова попробовать.       — Спасибо, Мич, — пробормотала Лиза. Голос окреп, лихорадочная энергия, наконец, улеглась, сменившись тихой и глубокой благодарностью.       — Не благодари. Только больше никогда не гоняй нас на спринты под дождем по два часа, — мягко пошутила Мишель, вставая и возвращаясь к своей сумке.       Уже открывая свой шкафчик, она оглянулась через плечо.       — У нас «Челси» в воскресенье, — заметила она, закидывая бутсы на полку. — А потом?       Лиза потянулась и взяла телефон. Посмотрела на черный экран последнюю секунду, пока в ушах стоял этот высокомерный смех Карлы. Она больше не собиралась плакать. Скорбь исчезла, выжженная холодной поддержкой союзника, оставив после себя лишь чистую, сфокусированную ярость.       Она швырнула телефон в шкафчик и захлопнула металлическую дверцу с оглушительным звоном.       Когда она повернулась к вице-капитану, слез не было. Уязвимость была заперта на замок. «Ледяная Королева» вернулась, и теперь она была смертельно опасна.       — А потом — Дерби, — сказала Лиза холодным, беспощадным шепотом, который звучал как смертный приговор. — И мы их уничтожим.