Шёпот ветра

Остаток ночи превратился для Сакуры в липкий, вязкий кошмар. Ей снились те самые твари из бабушкиных легенд, сотканые из рваных потоков ветра, и ледяные, пронзительно-синие глаза Мии. Стеклянный, обвиняющий взгляд жертвы преследовал её в лабиринтах недостроенного «Вавилона», пока нано-лески медленно срезали кожу с её костей. Сакура проснулась с хриплым воплем, подскочив на диване. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. На часах — шесть утра. Холодный рассветный свет Нью-Йорка не приносил облегчения, лишь обнажал хаос в гостиной. Она попыталась встать, но левая нога отозвалась такой острой, пульсирующей болью, что искры посыпались из глаз. Сакура не решилась на неё наступить. Стиснув зубы, она сползла с мягкого дивана цвета айвори и на коленях, волоча раненую конечность, поползла в сторону ванной. Каждый сантиметр пути давался с трудом, дыхание срывалось на свист. Ввалившись в душевую кабину, она не стала раздеваться. Сакура просто включила воду, позволяя потокам ударить по одежде. Холодная плитка жгла воспалённую кожу бедра своим ледяным спокойствием. Тело била мелкая дрожь — организм явно начал борьбу с повреждениями, поднимая температуру. Прямо под струями воды она начала стаскивать с себя пропитанные кровью и строительной пылью вещи. Изуродованный пиджак, майка, остатки брюк и бельё — всё это бесформенной кучей отправилось прямиком в мусорную корзину. Хватит с неё этого прошлого. Горячая вода, сменившая ледяной поток, ласкала кожу, и это было единственным приятным ощущением за всю эту чёртову ночь. Сакура закрыла глаза, смывая с себя запах формальдегида и чужой смерти. Выбравшись из душа, она с трудом переоделась. Сегодня никакой элегантности, никаких шпилек. Она натянула свободные штаны-карго, которые не давили на повязку, простую белую блузку и свои старые, верные «мартинсы». Наступить в них на землю было гораздо проще, хотя нога всё ещё протестовала. Верхние пуговицы блузки она оставила расстегнутыми, позволяя розовым волнистым волосам свободно ниспадать на плечи. Взглянув в зеркало, она нанесла лёгкий макияж, чтобы скрыть мертвенную бледность. Посмотрела на свой вид — в карго и тяжёлых ботинках она выглядела опасно и немного небрежно. Подумав секунду, она добавила чёрный галстук, но не стала его затягивать, оставив свободно болтаться на шее. Вид «помятого, но смертоносного детектива» был завершён. По дороге в штаб она «убила» ещё две сигареты, пытаясь унять дрожь в пальцах. Когда Сакура вошла в здание ФБР, в отделе уже кипела работа. Сасори, который, судя по виду, не ложился вовсе, как раз заканчивал вводить в курс дела Темари и Шикамару. Он лишь на мгновение прервался, проводив свою начальницу долгим, тяжёлым взглядом, но не сказал ни слова. Сакура молча прошла в свой кабинет, стараясь не хромать слишком явно. Следом за ней, едва дверь успела закрыться, вошла Карин. Медик выглядела хмурой. — Пойду посмотрю, как там наша «старушка», — бросила Карин остальным, кивнув в сторону кабинета Сакуры. — Ставлю свой диплом, что эта упрямица даже не притронулась к повязке с ночи. Сакура опустилась в своё кресло и откинулась на спинку, глядя в потолок. Она чувствовала, как под марлей на бедре начинает снова пульсировать жар. Карин заперла дверь кабинета на замок и повернулась к Сакуре, скрестив руки на груди. Её взгляд не обещал ничего хорошего. — Снимай штаны, Харуно. Живо. Я видела, как ты шла от лифта. Ты хромаешь хуже, чем подбитый стервятник. Сакура тяжело вздохнула и закатила глаза. Спорить с Карин, когда та включала режим «старшая медсестра ЦРУ», было бесполезно. Превозмогая пульсирующую боль в бедре, она расстегнула ремень своих карго. Чтобы не упасть, Сакура оперлась локтями о край массивного дубового стола, подавшись вперёд. Тяжёлая ткань брюк зашуршала, соскальзывая вниз до колен, обнажая тонкую ногу в «мартинсах» и широкую, уже прилично пропитанную сукровицей повязку на бедре. — Мать твою, Сакура... — прошипела Карин, доставая из кармана медицинские ножницы. — Ты что, в ней спала? Повязка дубовая. Медик опустилась на корточки перед ней и начала осторожно срезать слои марли. В кабинете воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь сухим щелканьем ножниц и тяжёлым дыханием Сакуры. Плитка душа утром казалась ледяной, но сейчас кожа вокруг раны горела огнём. Бабах! Дверь кабинета, которую Карин, казалось, заперла, с грохотом распахнулась от удара ноги. Удар был такой силы, что хлипкий язычок замка просто вылетел с мясом. На пороге стоял Саске Учиха. Он был в том же безупречном костюме-тройке, что и ночью, но теперь в его руке была зажата тонкая папка из крафтовой бумаги. Его взгляд, холодный и сканирующий, мгновенно оценил мизансцену. Сакура застыла в самой нелепой позе, которую только можно было представить для начальника отдела убийств ФБР. Опершись на локти на столе, со спущенными до колен штанами-карго, под которыми виднелось бледное бедро, наполовину освобождённое от бинтов Карин. Её распущенные розовые волосы упали на лицо, скрывая вспыхнувшие пунцовым румянцем щёки. Это было унизительно. Это было непрофессионально. Это было... чертовски напряженно, если судить по тому, как на мгновение расширились зрачки Учихи. — Какого хрена, Учиха?! — Карин вскочила на ноги, закрывая собой Сакуру и направляя ножницы в сторону вошедшего, как оружие. — Вас стучаться не учили в вашем элитном бюро?! Саске даже не моргнул. Он прошёл в кабинет, демонстративно игнорируя Карин, и положил папку на стол прямо перед лицом Сакуры. — В следующий раз заказывайте замок покрепче, агент Харуно, — сухо произнёс он, глядя ей прямо в глаза и полностью игнорируя её обнажённое бедро в десяти сантиметрах от своего локтя. — У меня новые данные по делу Мии. И они не терпят отлагательств, в отличие от вашей... перевязки. Сакура, скрипнув зубами так, что челюсть свело, медленно выпрямилась, подтягивая штаны. Боль в бедре от резкого движения стала невыносимой, но ярость была сильнее. Она застегнула ширинку, поправила блузку и галстук, возвращая себе вид начальника отдела, насколько это было возможно в «мартинсах» и с пылающим лицом. — Карин, выйди, — бросила она, не сводя взгляда с Саске. — Оставь бинты. Я сама закончу. Медик посмотрела на неё с сомнением, затем на Саске с явной угрозой, но послушно собрала инструменты и вышла, громко хлопнув сломанной дверью. Сакура осталась один на один с Саске. Атмосфера в кабинете стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. — Вы только что уничтожили федеральную собственность, господин Учиха, — прохрипела она, опираясь рукой о стол, чтобы удержать равновесие на раненой ноге. — Выкладывайте, что у вас, и проваливайте. У меня мало времени. И, как вы могли заметить, я не в лучшей форме для светских бесед. Саске усмехнулся. Это была не добрая усмешка, а холодный оскал хищника, который наблюдает за раненой добычей. — Ваша форма меня мало волнует, Харуно. Меня волнует то, что мой брат сейчас разносит город в поисках ответов, которых у него нет. А в этой папке — то, что заставит и вас, и ваше Бюро занервничать. Саске Учиха стоял неподвижно, его лицо оставалось непроницаемым. Заявление о том, что данные в папке заставят Бюро занервничать, было чистым блефом — тонкой психологической игрой, призванной проверить, насколько крепка броня начальника отдела убийств ФБР. Он хотел видеть, как Сакура расколется под давлением, как треснет её профессиональная маска. Сакура смотрела на него в упор, не отводя взгляда изумрудных глаз. Она чувствовала, как Карин, успевшая снять последние слои бинтов перед уходом, оставила рану открытой. Вместо того чтобы впитываться в повязку, которой больше не было, тонкая тёплая струя крови предательски побежала вниз по бедру, щекоча кожу и собираясь в ботинке. Сакура на мгновение прикрыла глаза и сцепила зубы так, что челюсть свело до судороги. Боль была острой, но ярость, клокотавшая внутри, была сильнее. — Господин Учиха, — процедила Сакура, с трудом сдерживая рычание, и упёрла руку в бок, стараясь перенести вес на здоровую ногу. — Если у вас нет реальных зацепок по делу Мии, валите нахрен отсюда! У меня нет времени на ваши игры в «кошки-мышки». Саске усмехнулся. Этот оскал хищника, заметившего слабость добычи, заставил Сакуру внутренне содрогнуться. Он сделал полшага вперёд, вторгаясь в её личное пространство. — Вам больно, агент Харуно, — констатировал он тихим, почти вкрадчивым голосом. — Я посмотрю, рука уже белая, вы впились пальцами в этот дубовый стол так, что, смотрите, а то он треснет. Вы пытаетесь играть в «железную леди», но ваша физиология вас предаёт. В таком состоянии вы профнепригодны. Уходите с дороги, пока вы не испортили расследование. Эти слова стали последней каплей. Весь самоконтроль Сакуры, вся её многолетняя выдержка рассыпались в прах. Она больше не была начальником отдела, она была раненым зверем, которого загнали в угол. — А ну свалил из моего кабинета, Учихи кусок! — заорала Сакура так, что её голос сорвался на хрип. Мощный крик разорвал тишину, и весь опен-спейс за дверью замер, прислушиваясь к скандалу в кабинете начальницы. Сасори и Темари синхронно повернули головы к сломанной двери. Затем последовал резкий, отчаянный выкрик: — Карин! Сюда! Немедленно! Рана открылась! У меня артерия бьёт! В следующее мгновение Карин, бросив все инструменты в коридоре, влетела в кабинет, перепрыгивая через сломанный косяк. Она увидела бледное лицо Сакуры и кровавую лужу, уже собиравшуюся у её «мартинса». Сакура, тяжело дыша, снова оперлась на стол, не сводя яростного взгляда с Саске, который продолжал стоять неподвижно, как чёрное изваяние. — Мне плевать, что вы думаете обо мне, Учиха, — прохрипела она, её голос дрожал от боли и ненависти. — Вчера ночью труп грёбаной невесты вашего брата придавил меня к бетону. И вы... вы с кусками моей плоти вырвали эту грёбаную ветку сакуры из её живота, чтобы просто посмотреть на неё! Чтобы потешить своё любопытство! А теперь вы, Учихи, калечите начальство ФБР, выбиваете им двери и смеете читать мне лекции о профпригодности?! Она замолчала, пытаясь восстановить дыхание, пока Карин уже накладывала новый давящий жгут на её бедро, бросая на Саске взгляды, полные смертельной ненависти. Саске Учиха посмотрел на окровавленную ногу Сакуры, затем на её бледное, искажённое яростью лицо. В его взгляде на мгновение промелькнуло нечто, похожее на... уважение? Нет, это было холодное признание её силы духа, смешанное с презрением к её слабости. — Протокол Бюро гласит, что раненый агент подлежит немедленной госпитализации, Харуно, — сухо произнёс он, поправляя черную кожаную перчатку. — У вас, кажется, ещё три часа до встречи с куратором Хиданом. Советую провести их в больнице, а не здесь, истекая кровью на федеральную собственность. Он развернулся и вышел из кабинета, не оборачиваясь, оставляя за собой шлейф ледяного спокойствия и запах дорогого парфюма, смешанный с запахом крови. Сакура обессиленно рухнула лицом в кожаные подушки дивана в углу кабинета. Карин работала молча и пугающе быстро: руки в латексных перчатках летали над раной, затягивая новый тугой бандаж. Кровь на ковре темнела густым пятном, напоминая о недавней вспышке ярости. В этот момент в опенспейс ворвался Хидан. Он был злее самого черта. Встреча с министром юстиции прошла паршиво: высокопоставленный чиновник, убитый горем и жаждой мести, наотрез отказался отстранять Учих. «Они лучшие в частном сыскном секторе, и мне плевать на ваши протоколы!» — эти слова до сих пор звенели у Хидана в ушах. Хидан шел по отделу, и оперативники инстинктивно вжимались в кресла — от него исходила почти физическая волна угрозы. Заметив выбитый косяк и перекошенную дверь кабинета Сакуры, он замер на секунду, а затем аккуратно толкнул её плечом. Картина внутри заставила его челюсть сжаться так, что послышался хруст. Бледная Сакура, уткнувшаяся лицом в диван, окровавленные бинты в корзине и Карин, заканчивающая фиксировать повязку. — Что за хрень здесь произошла? — прорычал он. Голос был низким, вибрирующим от едва сдерживаемого бешенства. Сакура дернулась, собираясь что-то соврать, как-то сгладить углы, чтобы не развязывать открытую войну прямо в штабе, но Карин опередила её. Медик, не отрываясь от узла на бинте, бросила через плечо: — Учиха приходил. Нанес «визит вежливости». Хидан замер. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щели. Он не стал орать или крушить мебель — его ярость была слишком глубокой и концентрированной для этого. Он медленно перевел взгляд со сломанного замка на бледный затылок Сакуры. — Понятно, — коротко бросил он. Хидан развернулся и вышел в центр опенспейса. Весь отдел — Темари, Шикамару, Сасори — затаил дыхание. Куратор из Лэнгли остановился, расправил плечи своего безупречного черного пиджака и рявкнул так, что задрожали стекла в перегородках: — Сасори! Через час Итачи Учиха должен сидеть в первой допросной! Мне похер, на каких основаниях! Найдите зацепку, выпишите ордер на проверку его бюро, придумайте что угодно, но чтобы его задница была здесь! — Но сэр, министр... — начал было Шикамару. — Министр далеко, а я здесь! — перебил Хидан, и в его взгляде читалась готовность разорвать любого голыми руками. — Учихи решили потыкать палками в осиное гнездо? Отлично. Теперь они узнают, как это гнездо умеет жалить. Сакура в кабинете слышала этот рев. Она лежала, не двигаясь, чувствуя, как пульсирует рана под свежим бинтом. Ей было одновременно больно, унизительно и... странно спокойно. Хидан принял удар на себя. Но она знала Итачи и Саске. Они не те люди, которых можно просто закрыть в допросной. Нью-Йорк за окном продолжал жить своим ритмом, но здесь, в стенах Бюро, война уже официально началась. Первая допросная Бюро была спроектирована так, чтобы ломать волю. Голые бетонные стены, холодный свет люминесцентных ламп и тяжелый стальной стол, вмонтированный в пол. Но сегодня атмосфера в комнате была иной — два хищника сидели друг против друга, разделенные лишь тонкой гранью закона. Сакура сидела неподвижно. Обычно она вела допрос как стервятник: кружила вокруг жертвы, меняла темп, нависала над столом, выискивая слабые места. Но сегодня раненая нога и потеря крови диктовали свои правила. Она была бледна как смерть, её лицо сливалось с цветом идеально накрахмаленной белой блузки. Только изумрудные глаза горели лихорадочным, неестественным блеском. Напротив неё сидел Итачи Учиха. Он не надел наручники — статус «спецконсультанта» его брата и звонки из министерства давали ему определенные привилегии, но формально он оставался главным подозреваемым. Его лицо было непроницаемым, как маска театра Но. За матовым стеклом в комнате наблюдения застыли трое: Хидан, скрестивший руки на груди и не сводящий глаз с Итачи; Шикамару, методично делающий пометки в планшете; и Саске, чьё присутствие было частью протокола совместного расследования. Искры между Хиданом и Саске в тесном помещении были почти физически ощутимы. Сакура включила диктофон. Звук щелчка прозвучал как взвод затвора. — Итачи Учиха, вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде... — голос Сакуры был сухим, лишенным эмоций. Она зачитала права по протоколу, не сводя взгляда с его зрачков. — Вы понимаете свои права? Итачи едва заметно наклонил голову. — Начнем с фактов, — Сакура положила руки на стол, стараясь не выдать дрожи. — Где вы находились вчера в период с двадцати двух ноль-ноль до трех часов ночи? — В офисе своего бюро на Пятой авеню. Записи с камер и логи системы безопасности предоставлены вашим сотрудникам, — спокойно ответил Итачи. Его голос был глубоким и ровным. — Мы их проверим. Был ли у вас конфликт с Мией Сакурой накануне? Ссоры, разногласия по поводу свадьбы? — Сакура сделала паузу, всматриваясь в его реакцию. — Ваши сотрудники упоминают, что в последнее время вы были... напряжены. — Свадьба — это всегда стресс, агент Харуно. Но у нас не было причин для вражды. Я любил её. — Любовь — отличный мотив для убийства из ревности или обладания, — парировала Сакура, и в её голосе мелькнула сталь. — Последний звонок с вашего телефона на её номер был зафиксирован в двенадцать сорок пять ночи. О чем вы говорили? Итачи на мгновение прикрыл глаза, словно воскрешая в памяти этот момент. — Она не взяла трубку. Я звонил, чтобы сказать, что задержусь. — Она когда-нибудь говорила, что чего-то боится? Упоминала ли она странных людей, преследование? Может быть, она чувствовала чьё-то присутствие... в ветре? — последнее слово Сакура произнесла тише, и Саске за стеклом заметно напрягся. Итачи медленно поднял взгляд. — Мия была дочерью министра. Она знала цену безопасности. Но в последние дни она твердила, что за ней следует «тень без лица». Я списал это на предсвадебную тревогу. Теперь я понимаю, что ошибался. Сакура почувствовала, как рана на бедре отозвалась резкой вспышкой боли. Она сцепила зубы, не позволяя лицу дрогнуть. — Тень без лица? Это очень поэтично для Нью-Йорка, господин Учиха. Но на восьмидесятом этаже «Вавилона» мы нашли не тень, а инсталляцию. Кто-то очень хотел, чтобы её смерть выглядела как произведение искусства. Кто-то, кто знает ваши семейные традиции. Кто-то, кто знает вкус черной сакуры. В комнате наблюдения Хидан подался вперед, почти вплотную к стеклу. — Она ведет его по тонкому льду, — прошептал Шикамару. — Если он сорвется, мы получим признание или войну. Сакура наклонилась ближе к Итачи, игнорируя то, как кровь снова начала пропитывать свежую повязку. — Скажите мне, Итачи... почему цветы на ветке чернели? Это был яд или ваше прошлое наконец настигло вас здесь, на Уолл-стрит? Итачи медленно поднял на неё тяжёлый, свинцовый взгляд. В его глазах не было раскаяния — только бездонная, выжигающая изнутри скорбь, превратившаяся в холодную ярость. Он подался вперёд, сокращая расстояние до минимума, пока их лица не оказались в паре сантиметров друг от друга. Сакура чувствовала его ледяное дыхание. — Если моё прошлое пришло за ней, Харуно, я сам себя прикончу, — его голос был тихим, вибрирующим от скрытой мощи. — Но если это кто-то извне... я сотру этого человека в порошок. Без помощи вашего Бюро, без ваших протоколов и без вашего участия. Вы меня услышали, агент? Сакура не дрогнула. Внутри неё вскипела ответная волна адреналина, заглушая пульсирующую боль в бедре. Она резко, как грозовая тумача, поднялась над столом, нависая над Итачи и с силой упершись руками в холодную сталь. Швы на бедрах натянулись, но она даже не моргнула. — Не забывайте, где вы находитесь и с кем разговариваете, господин Учиха! — её голос был тихим, но в нём звенел металл, от которого у Шикамару за стеклом прошли мурашки по коже. — При всём уважении к вам и вашей утрате... ещё одно подобное заявление или один косой взгляд в мою сторону — и вы выйдете отсюда в браслетах. Она наклонилась ещё ниже, глядя ему прямо в зрачки, игнорируя то, как свежая кровь из открывшейся раны начинает пачкать её штанину. — И я лично убежу судью не выпускать вас под залог. Если понадобится — ценой собственной крови. Вы не выше закона, Итачи, даже если этот город принадлежит вам. В комнате наблюдения повисла мёртвая тишина. Саске застыл, впившись пальцами в край пульта, его лицо превратилось в каменную маску — он впервые видел, чтобы кто-то так открыто и дерзко ставил его брата на место. Хидан и Шикамару переглянулись. Шикамару едва заметно, почти одобрительно хмыкнул, поправляя хвост на затылке — он всегда ценил в Сакуре эту способность идти до конца. Хидан же довольно оскалился, в его взгляде промелькнула гордость за свою «ученицу». Он знал, что Харуно сейчас блефует на грани фола, но это был чертовски качественный блеф. Итачи молчал несколько долгих секунд, сканируя её лицо. Он видел капли пота на её лбу от боли и несгибаемую волю в изумрудных глазах. — Ваша преданность системе похвальна, — наконец произнёс он, медленно откидываясь на спинку стула. — Но система не защитила Мию. Посмотрим, защитит ли она вас, когда ветер переменится окончательно. Сакура выпрямилась, тяжело дыша. — Допрос окончен, — отрезала она, выключая диктофон. — Сасори выведет вас. Не покидайте город, Учиха. Мы ещё не закончили. Она дождалась, пока за Итачи закроется дверь, и только тогда позволила себе тяжело опуститься на стул, едва не вскрикнув от резкой боли в ноге. Итачи вышел из допросной под конвоем Сасори. Его шаги были бесшумными, но тяжесть присутствия ощущалась в коридоре ещё долго после того, как закрылась дверь. В динамике над головой Сакуры ожил голос Хидана — низкий, лишенный всяких сантиментов: — Харуно, зайди ко мне. Есть разговор. Шикамару методично фиксировал в протоколе каждое слово, сказанное во время допроса, поглядывая на графики пульса Итачи. Саске же, оставшись в комнате наблюдения один, не сводил взгляда с Сакуры через матовое стекло. Он видел то, чего не замечали другие: как она тяжело дышит, как сидит, перенося весь вес только на правое бедро, и как её пальцы судорожно вцепились в край стола. Она была на грани. Эта женщина только что играла в кошки-мышки с его братом — человеком, который потерял своё единственное «светлое пятно» в этом прогнившем мире. Мия была для Итачи всем, и Сакура только что наступила на его открытую рану. В допросную вошла Карин. Она не стала тратить время на приветствия, сразу выложив на стол два автоинъектора. — Сакура, я могу вколоть тебе обезбол, — Карин посмотрела на неё с профессиональной жестокостью. — Выбирай. Первое — стандартный армейский коктейль, на котором ты ещё милю пробежишь, даже если тебе ногу оторвёт. Но есть нюанс: второе жжёт как черти в аду. Химия там такая, что сосуды просто плавятся, пока препарат не подействует. Сакура медленно подняла взгляд, её лицо было серым от изнеможения. — Какая шкала боли при введении, Карин? От нуля до десяти. — Я думаю, где-то двенадцать или тринадцать, — честно ответила медик, проверяя дозировку. — Ты взвоешь, Харуно. Твои рецепторы просто сойдут с ума. Сакура сцепила зубы, чувствуя, как липкий пот течёт по спине. Она знала, что за стеклом кто-то есть, но ей было уже плевать. — Хорошо. Сейчас, как только поговорю с Хиданом... ты мне это вколешь, — она сделала паузу, собирая остатки воли. — Я не дам этим Учихам себя загнать. Ни за что. Саске, стоя за матовым стеклом, слышал каждое слово через систему внутренней связи. Он видел её упрямый профиль и понимал: эта женщина — не просто федерал. Она — стихийное бедствие, которое решило бросить вызов его клану, будучи раненой и почти сломленной. Он медленно отошёл от стекла, поправляя перчатку. В его голове зрел план, который не одобрил бы ни Итачи, ни всё Бюро вместе взятое. — Двенадцать из десяти... — прошептал Саске сам себе, прежде чем выйти из комнаты наблюдения. — Посмотрим, Харуно, сколько в тебе на самом деле стали. Сакура тем временем с трудом поднялась, опираясь на стол. Нога отозвалась острой вспышкой, но она лишь крепче сжала губы. Хидан ждал её, а Хидана заставлять ждать было опасно даже для неё. В кабинете Хидана пахло дорогим табаком и тяжёлым предчувствием. Он молча плеснул в два стакана виски, лёд сухо звякнул о хрусталь. Хидан сделал глоток, не сводя с Сакуры пристального, колючего взгляда из-под стакана. Его голос вибрировал от скрытой стали. — Харуно, тебе нужен выходной? — спросил он, и в этом вопросе не было сочувствия, только холодный расчёт куратора. — Скажи мне честно. Ты едва стоишь на ногах. Бледная настолько, что кожа отливает синевой. Ты ведь понимаешь, что я имею полное право отстранить тебя прямо сейчас? Сакура медленно взяла стакан. Стекло приятно холодило пальцы, но внутри всё сжималось от осознания того, что её ждёт через десять минут. — Хидан, не делай этого, — спокойно произнесла она, сделав глоток. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, на мгновение притупляя фантомную боль в бедре. Ей нужно было морально подготовиться к тому, что приготовила Карин. — Пожалуйста. — Я обязан отчитываться перед Лэнгли как куратор этого отдела, — Хидан поставил стакан на стол, подавшись вперёд. — Пока что отчёты выглядят скверно. Ты «выпала» на месте преступления, едва не истекла кровью в собственном кабинете... Но допрос ты провела великолепно. Это единственное, что тебя держит в этом кресле. — Эта нога поболит пару дней, и всё, — Сакура старалась говорить ровно, хотя в глазах иногда темнело. — Карин вколет мне обезбол, и я буду в норме. Дай мне довести это дело. Холодный, оценивающий взгляд Хидана скользнул по её фигуре. Штаны-карго, белая блузка с расстёгнутым воротником, расслабленный узел галстука и разметавшиеся по плечам розовые волосы на фоне мертвенно-белого лица. Она выглядела как солдат, который отказывается покидать поле боя, даже когда под ним горит земля. — Хорошо, — наконец произнёс он, откидываясь на спинку кресла. — Я сделаю вид, что сегодня ты в порядке. Но если я увижу, что тебе становится хуже — для твоего же блага, Харуно, ты пойдёшь на принудительный больничный. Свободна. Сакура кивнула, поставила пустой стакан и, собрав все остатки воли, вышла из кабинета. Она шла по опенспейсу, стараясь держать спину идеально ровно, имитируя уверенную походку, хотя каждый шаг отдавался в голове ударом колокола. Как только за ней закрылась дверь её собственного кабинета, маска сползла. Сакура едва дошла до стула, хватаясь за край стола, чтобы не рухнуть. Карин уже сидела там, поигрывая в руках тем самым вторым инъектором. Сердце Сакуры забилось чаще, в горле пересохло. Она знала, что сейчас начнётся пытка, по сравнению с которой допрос Итачи покажется детской сказкой. — Готова, «старушка»? — Карин подняла шприц, и в свете ламп жидкость внутри блеснула зловещим янтарём. — Двенадцать из десяти по шкале боли. Помнишь? Сакура сцепила зубы и просто кивнула, оголяя бедро. Она не даст себя сломать. Ни боли, ни Учихам. Сакура мертвой хваткой вцепилась в края дубового стола. Дерево жалобно скрипнуло под её пальцами, костяшки побелели до синевы. Она видела, как Карин медленно снимает колпачок с инъектора, и янтарная жидкость внутри заиграла зловещими искрами. — Сакура, слушай меня внимательно, — голос Карин стал пугающе низким. — Я должна вводить препарат очень медленно, чтобы сердце выдержало такой скачок давления. Просто мой совет: забудь сейчас, что ты босс. Если поймешь, что хочешь выть или кричать — делай это. Иначе сойдешь с ума. На поле боя солдаты орут как резаные, и ты сейчас ничем от них не отличаешься. Сакура лишь коротко кивнула, сцепив зубы так, что челюсть задрожала. Карин приставила иглу к верхней части бедра, прямо над повязкой. Первые две секунды всё было в порядке. Сакура даже успела подумать, что медик преувеличила. А затем пришел ад. Сначала это было похоже на расплавленный свинец, который начали медленно вливать в вену. Но уже через мгновение ощущение сменилось на тысячи раскаленных игл, которые начали одновременно вонзаться в кость. Сакура закинула голову назад, её зрачки расширились до предела, стирая радужку. Тело выгнулось дугой, мышцы одеревенели. Слезы хлынули из глаз сами собой, обжигая щеки. Сакура открыла рот в немом крике, но в легких не хватало воздуха. Агония была абсолютной. Ей казалось, что ногу не просто жгут — её медленно перемалывают в мясорубке, наполненной кислотой. Наконец, первая волна звука вырвалась из её горла. Это был не человеческий голос, а протяжный, животный вой, полный такой невыносимой муки, что в опенспейсе за дверью воцарилась гробовая тишина. — Твою мать... — прошептала Карин, её руки дрожали, но она продолжала медленно давить на поршень. — Держись, Харуно! Еще немного! Вой перешел в надрывный, истошный крик. Сакура кричала, выплескивая всю боль, накопленную за эту проклятую ночь. Звук пронесся по всему этажу, отражаясь от стеклянных перегородок. Сасори и Темари синхронно закрыли уши руками, Шикамару выронил планшет. Хидан в своем кабинете сорвался с места, опрокинув стул. Он знал этот крик — так кричали люди, которые переступали порог жизни и смерти. В допросной на этаже ниже Итачи Учиха, уже собиравшийся уходить, на мгновение замер, прислушиваясь к звукам, доносящимся через вентиляцию. А в комнате наблюдения за матовым стеклом Саске, который так и не ушел, сжал кулаки так сильно, что кожа перчаток едва не лопнула. Он слышал её агонию в деталях, и каждый её вскрик отдавался в его голове тяжелым молотом. — Черт бы тебя побрал, Харуно... — прохрипела Карин, когда последняя капля препарата вошла в мышцу. Сакура обмякла на столе. Её дыхание было рваным, прерывистым. Пот заливал лицо, смешиваясь со слезами. Нога больше не болела — она просто перестала существовать, превратившись в кусок раскаленной стали, который пульсировал в такт её бешеному сердцу. Дверь кабинета не просто открылась — она влетела внутрь, едва не сорвавшись с петель. Хидан ворвался в помещение подобно разъярённому церберу. Его лицо было багровым от ярости, а вены на шее вздулись так, что казалось, сейчас лопнут. Его крик, усиленный акустикой тесного кабинета, ударил по барабанным перепонкам Сакуры, которая всё ещё полулежала на столе, содрогаясь в послешоковом ознобе. — Ты что, совсем сдурела, агент?! — взревел Хидан так, что его голос эхом прокатился по всему этажу, заставляя сотрудников в опенспейсе втянуть головы в плечи. — Это твой грёбаный обезбол, который колет Карин?! Он перевёл бешеный взгляд на застывшую с пустым инъектором медика. — Пошла нахер отсюда, рыжая! Живо! — Хидан сделал шаг к ней, и Карин, чьи руки затряслись от первобытного страха перед этим человеком, едва не выронила инструменты. — У начальства сейчас будет очень серьёзный разговор! Карин, не смея проронить ни слова, пулей вылетела из кабинета. Хидан с такой силой захлопнул за ней изувеченную дверь, что во все стороны полетели щепки от разбитого косяка. Грохот был сопоставим с выстрелом. В опенспейсе воцарилась гробовая тишина. Темари, Сасори и Шикамару обменялись короткими, полными тревоги взглядами. Карин прислонилась к стене рядом с ними, тяжело дыша. — Может, пойти её спасать? — тихо спросила Темари, сжимая кулаки. — Он же её сейчас просто убьёт там. — Не лезь, — Шикамару покачал головой, хотя его лицо было непривычно серьёзным. — Если мы зайдём, станет только хуже. Это их личная зона боевых действий. Внутри кабинета Сакура медленно подняла голову. Её лицо было мокрым от пота и слёз, волосы прилипли к вискам, а зрачки всё ещё были расширены от пережитой агонии. Препарат начал действовать — нога онемела, превратившись в тяжёлый, бесчувственный монолит, но нервная система всё ещё вибрировала на пределе. Хидан стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрел на неё сверху вниз. В его глазах читалась не просто злость — там было разочарование пополам с дикой, неконтролируемой тревогой за неё, которую он привык прятать за агрессией. — Ты хоть понимаешь, Харуно, что ты сейчас сделала? — его голос упал до опасного, вибрирующего шепота. — Ты только что заставила весь отдел слушать, как ты умираешь. Ты дала Учихам услышать твою слабость. Ты вколола себе дрянь, от которой у крепких мужиков сердце останавливается. Ради чего?! Ради этого кресла? Ради значка? Сакура с трудом сфокусировала взгляд на нём. Она попыталась выпрямиться, опираясь на онемевшую ногу, которая теперь ощущалась как чужая. — Ради того... чтобы стоять, Хидан, — прохрипела она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Чтобы стоять на ногах, когда придут за ответами. И я всё ещё стою. Грохот удара кулака Хидана по массивному столу прозвучал как взрыв гранаты в закрытом пространстве. Столешница жалобно треснула, и этот звук, сухой и резкий, вылетел через разбитый дверной проем прямо в застывший опенспейс. Сасори в коридоре до белизны сжал кулаки, едва сдерживая порыв ворваться внутрь. Итачи Учиха, который так и не покинул этаж, стоял поодаль, его лицо было непроницаемым, но взгляд цепко фиксировал каждую деталь этого эмоционального обвала. А затем последовал рык Хидана, от которого, казалось, завибрировали стекла: — Харуно! Сакура внутри кабинета на мгновение замерла. Она видела Хидана в разных состояниях: в пылу боя, в пьяном угаре, в холодном расчете, но таким — охваченным первобытной, неконтролируемой яростью — еще никогда. Она смотрела на него снизу вверх, ее зрачки, расширенные от препарата, медленно фокусировались на его застывшем лице. Но в следующую секунду ярость Хидана будто надломилась. На смену ей пришла тяжелая, душная тишина. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и прежде чем Сакура успела отпрянуть или что-то сказать, он резко, с почти болезненной силой притянул её к себе. Его объятие было похоже на стальные тиски. Хидан уткнулся лицом в её розовые волосы, пахнущие гарью и дождем, и Сакура почувствовала, как его грудная клетка ходит ходуном от тяжелого дыхания. — Ты лучший агент, которого я когда-либо выпускал, — его голос теперь был низким, хриплым, лишенным всякой стали. — Ты начальница этого отдела, Харуно. Ты — закон в этом здании. Но никогда, слышишь, никогда не забывай, что ты — человек. И ты имеешь чертово право на боль. Сакура застыла в его руках. Весь холод, вся броня, которую она выстраивала годами, на мгновение дала трещину. Обезбол, введенный Карин, наконец-то полностью подчинил себе нервные окончания, превращая ногу в безмолвный кусок льда, но слова Хидана жгли сильнее любого препарата. Она медленно подняла руки и вцепилась в лацканы его пиджака, пряча лицо на его плече. В этот момент за пределами кабинета, в тени коридора, Саске Учиха отвел взгляд от дверного проема. Гнетущая близость куратора и его подопечной была слишком явной, слишком живой для этого стерильного здания Бюро. — Я не имею права на слабость, пока они здесь, — прошептала Сакура в плечо Хидана, имея в виду братьев Учиха. — Имеешь, — отрезал Хидан, чуть отстраняясь и заставляя её смотреть ему в глаза. — Но только со мной. Для всех остальных — оставайся той сукой, которая выбивает зубы и не морщится. Поняла? Сакура едва заметно кивнула. Лихорадочный блеск в её глазах сменился холодной решимостью. Шоу закончилось. Пора было возвращаться к охоте. Сумерки медленно опускались на Нью-Йорк, проникая в огромные окна офиса ФБР на Манхэттене. Золотисто-багряный свет заходящего солнца смешивался с холодным сиянием люминесцентных ламп, создавая в опенспейсе гнетущую, интимную атмосферу. Большинство агентов уже разошлись, но здесь, в самом сердце отдела убийств, время застыло. Вокруг интерактивной доски собралась команда: Сакура, чьё лицо в полумраке казалось высеченным из мрамора, опиралась на трость (Карин настояла на этом после укола); Хидан, скрестивший руки на груди, возвышался над всеми тёмным изваянием; Сасори методично перебирал файлы на планшете; Темари нервно крутила в руках маркер, а Шикамару, откинувшись на спинку кресла, прикрыл глаза, погрузившись в глубокие раздумья. И в тени, у самой колонны, застыл Саске Учиха — молчаливый наблюдатель, чьё присутствие ощущалось острее, чем запах озона в воздухе. Сакура вывела на огромный экран снимки с места убийства на восьмидесятом этаже «Вавилона». Тело Мии Сакуры, парящее в пустоте на невидимых нано-лесках, залитое светом прожекторов. Жуткая, калечащая красота. В офисе воцарилась тишина, наполненная тихим гудением серверов и шелестом мыслей. Это была та самая тишина перед бурей, когда разрозненные кусочки головоломки начинают медленно вращаться, пытаясь сложиться в единую картину, но ускользающая истина всё ещё дразнит, оставаясь за пределами понимания. Это был момент сумеречного синапса — вспышка интуиции, которая ещё не превратилась в знание. Шикамару первым нарушил молчание. Его мозг, работающий как суперкомпьютер, перебирал сотни сценариев. — Мия Сакура. Дочь министра юстиции. Невеста Итачи Учихи. Символ объединения двух самых могущественных кланов города. Убийство — не просто месть или страсть. Это политический стейтмент. Это объявление войны. Убийца не хотел скрыть преступление. Он хотел, чтобы его увидели все. Место — «Вавилон», символ амбиций и падения. Но почему именно так? Нано-лески, сложная инсталляция... Это требует времени, подготовки, доступа. И знаний в области инженерного дела. Это не спонтанный акт ярости. Это театрализованная постановка. Сасори кивнул, не поднимая глаз от планшета. — Точность разрезов нано-лесок на теле... Это работа хирурга. Или мясника. Или... кого-то, кто знает анатомию так же хорошо, как инженер знает схемы. Каждая нить была натянута с идеальным расчётом нагрузки. Это не просто убийство. Это архитектура боли. Но почему сакура? Чернеющая ветка в её животе... Это личное послание. Призыв к прошлому. К Киото. Учиха. Но кто из прошлого может быть настолько ненавистным, чтобы убить Мию, чтобы причинить боль Итачи? Темари резко провела маркером по доске, оставляя жирную линию. — Алиби Итачи подтверждено камерами безопасности. Он был в офисе. Но это Итачи Учиха. У него есть люди, которые могут выполнить любую работу за него. Но эта работа... она слишком личная, слишком... художественная для простого наёмника. Это работа фанатика. Или... кого-то, кто хочет подставить Итачи, используя его собственные методы против него. Чернеющая сакура... Это символ клана, преданного и проклятого. Сакура стояла у доски, глядя на снимки, но её взгляд был устремлён сквозь них. Слова команды доносились до неё словно из-под воды. Её разум лихорадочно искал ту самую тонкую нить, которая связывает жертву и убийцу, нить, которая ускользала, дразня её своим присутствием. «Кама-итачи», — прошептала она едва слышно. Легенда бабушки... Существа, живущие в ветре, режущие без боли... «Тень без лица», — так называла преследователя Мия. Тень, которая следует за ней. Тень из прошлого. Киото. Учиха. «Вкусите черную сакуру», — эта фраза всплыла в её памяти, фраза, которую Итачи прошептал ей на допросе. Но откуда он её знает? Это была фраза из старой песни, которую её бабушка пела ей в детстве... Песня о предательстве и мести. Тонкая нить была здесь, в этом офисе, в этих словах, в этих снимках. Но она была настолько эфемерной, настолько призрачной, что они не могли её удержать. Она ускользала, оставляя лишь фантомную боль в бедре Сакуры и гнетущее чувство надвигающейся бури в воздухе. — Мы что-то упускаем, — наконец произнесла Сакура, и её голос прозвучал как удар колокола в тишине. — Что-то очень важное. Что-то, что связывает Мию, Итачи, Киото и... ветер. В тени, у самой колонны, Саске Учиха медленно опустил руки. Его взгляд, холодный и сканирующий, не отрывался от Сакуры. Он видел, как она борется с этой ускользающей истиной, видел, как тонкая нить дразнит её, оставаясь за пределами понимания. Он знал ответ. Но он не собирался делиться им с ними. Пока что. У него были свои планы. И они не включали в себя раскрытие секретов его клана этому Бюро. Сумерки за окном окончательно сгустились, погружая Нью-Йорк во тьму. Но здесь, в этом офисе, война только начиналась. И искры, летящие между ними, были готовы вспыхнуть в любой момент.