Ординаторская

  — Почему ты не написала, что всё в порядке? Я волновался.   Марина устало подняла глаза от истории болезни и молча посмотрела на Марка, замершего в дверном проёме. Он опирался плечом о косяк с такой непринуждённостью, словно имел полное право здесь находиться. Ей хотелось только одного — чтобы он ушёл. День тянулся бесконечно, голова гудела, поясницу ломило после многих часов на ногах, и на этот разговор у неё просто не осталось сил.   — Не надо было.   Он нахмурился, и по этой быстрой, плохо скрытой реакции она сразу поняла, что ответ оказался совсем не тем, на какой он рассчитывал.   — Что не надо было?   — Волноваться.   Марина закрыла папку, устало откинулась на спинку стула и посмотрела на него уже внимательнее, прикидывая, как скоро до него дойдёт, что здесь ему ничего не светит. Но Марк, разумеется, не понял. Оттолкнувшись от косяка, он медленно подошёл к столу с той спокойной уверенностью человека, который заранее решил, как пойдёт разговор, и даже не допускал мысли, что кто-то может сорвать ему этот сценарий.   — Я всё время думаю о тебе, Марин. Я вернулся из-за тебя.   Ей стало почти смешно. Уголок губ дрогнул сам собой, но смеха в этом не было, только усталое недоверие к чужой наглости. Когда-то такие слова и правда могли выбить у неё почву из-под ног. Марк умел выбрать момент, тон голоса, взгляд, после которых ей потом приходилось долго собирать себя обратно. Сейчас перед ней стоял взрослый мужчина и говорил так, будто за прошедшие годы ничего не изменилось, будто на неё всё ещё можно подействовать заготовленной фразой и вовремя разыгранным сожалением. Но всё, что было связано с ним, давно выгорело. Осталась только память о том, как дорого потом приходилось платить за такие слова, а боль давно сменилась равнодушием.   — Не говори ерунды.   На этот раз он даже не попытался скрыть, что она его задела. Челюсть сжалась, глаза чуть сузились, и это тоже было ей слишком хорошо знакомо. Он пришёл сюда не за разговором. Ему нужна была её реакция, слабость, привычное ощущение, что он всё ещё может на неё давить. Но теперь он смотрел на неё так, будто не понимал, куда всё это исчезло.   — Это не ерунда. Я вернулся, потому что понял, что всё испортил. Давай снова будем вместе.   Марина медленно моргнула, потом закатила глаза, даже не пытаясь смягчить выражение лица. Его раскаяние она помнила слишком хорошо. Он, похоже, и сам не слышал, как это звучит — самоуверенно, до смешного не к месту. Когда-то он уже успел разрушить всё, до чего дотянулся, а теперь стоял перед ней так, будто одного признания достаточно, чтобы прошлое можно было вернуть. Ей было не до него. Жизнь и без того трещала по швам, и на этом фоне Марк со своим внезапным прозрением выглядел особенно жалко.   Она поднялась из-за стола, потому что сидеть напротив него и слушать это дальше стало уже физически неприятно.   — Ты с ума сошёл? После всего, что ты сделал? И я замужем.   Сказано это было сухо, почти буднично, как простое напоминание о реальности, но по его лицу она почти сразу поняла, что сама дала ему новую зацепку.   Он криво усмехнулся, наклонился к ней через стол и понизил голос, будто всё ещё имел право говорить с ней так близко. От этого движения Марину почти затошнило.   — Я знаю, что ты замужем. Ты несчастлива, Марина. Я это вижу.   Ещё несколько дней назад такая фраза, возможно, и задела бы сильнее. Марк всегда умел появляться именно в тот момент, когда человек и без того держался из последних сил. Но сейчас слышать от него рассуждения о её браке было почти дико. После всего, что происходило между ней и Олегом, после последних дней, вымотавших её до предела, Марк стоял напротив после десяти лет отсутствия и говорил так, будто всё ещё имел право решать, чего ей не хватает и что она на самом деле чувствует. Он по-прежнему видел перед собой ту Марину, которую когда-то пытался прогнуть под себя и, кажется, так и не смог отпустить.   Марина обошла стол и направилась к выходу.   — Разговор окончен.   Она почти прошла мимо него, когда он повернул голову и бросил ей вслед с короткой усмешкой, уже не скрывая желания задеть:   — Ты так уверена в нём?   Марина остановилась, медленно повернулась и посмотрела на него уже без всякой усталой вежливости. Голубые глаза были холодными и ясными, и, похоже, именно это задело его сильнее всего. Он ждал вспышки, оправданий, хотя бы малейшего признака того, что всё ещё способен выбить её из равновесия. Но Марина смотрела на него слишком спокойно.   Она чуть насмешливо приподняла брови:   — Я в тебе уверена. Ты не меняешься.   — Я знаю, что ты ездила делать аборт. Так что не надо рассказывать, как у вас всё прекрасно.   Марина застыла.   Её ударило не столько то, что он каким-то образом это узнал, сколько то, с какой лёгкостью он полез в самое сокровенное и тут же пустил это в ход. Чужая боль для него по-прежнему оставалась удобным инструментом.   — Это не твоё дело.   На последних словах голос всё-таки сорвался. Совсем немного, но она сама это услышала и в ту же секунду разозлилась сама на себя. Марк тоже это уловил. Она поняла это по его лицу. Взгляд изменился едва заметно, и в нём мелькнуло короткое, неприятное удовлетворение. Он понял, что попал.   Марина шагнула к двери, собираясь просто пройти мимо него и закончить этот разговор. Она не хотела больше тратить на него ни слов, ни сил. Но в тот момент, когда она поравнялась с ним, он резко схватил её за локоть.   На секунду она просто недоумённо опустила взгляд на его руку, не сразу осознав, что он действительно это сделал. Пальцы грубо впились в рукав халата, ткань натянулась, и внутри вспыхнуло старое, почти телесное узнавание, от которого её передёрнуло сильнее, чем от самой боли. Именно это взбесило её больше всего. Здесь, на работе, в больнице, почти рядом с Олегом, он всё равно позволил себе это с той же самой лёгкостью, что и когда-то в прошлом.   — Ты меня даже не выслушала.   Марина резко дёрнула рукой, пытаясь высвободиться, но он только сильнее сжал пальцы. С раздражающей ясностью Марина подумала, что след точно останется и Брагин это увидит. Страха не было. Её затопила злость с примесью отвращения. Хотелось только вырваться, выйти отсюда, дойти до Олега и вернуться к тому, что действительно имело значение, вместо того чтобы тратить силы на человека, решившего разыграть прошлое в больничной ординаторской.   — Ты совсем обалдел? Руки убрал.   — Ты всё время делаешь из меня идиота, — процедил Марк.   Теперь на его лице ничего не осталось от прежней уязвимости. Раздражение проступило открыто, грубо, и это было даже легче воспринимать, чем его попытки изображать раскаяние. С этим выражением он хотя бы выглядел честнее. Его бесило именно то, что она не втягивалась, не оправдывалась, не отдавала ему ту роль, ради которой он сюда пришёл. Он явно рассчитывал застать её в слабый момент, увидеть прежнюю Марину, на которую ещё можно надавить, но вместо этого видел перед собой уставшую взрослую женщину, которой до него почти не было дела. И именно это, похоже, задевало его сильнее любого прямого оскорбления.   — С этим ты прекрасно справляешься сам.   Она ударила его по руке и одновременно рванула локоть на себя. Хватка ослабла. На короткое мгновение Марине даже показалось, что на этом всё и закончится. Но в ту же секунду в кармане халата зазвонил телефон.   Марина сразу потянулась за ним, почти с облегчением, как за внезапной возможностью вырваться из этого разговора. Достала, взглянула на экран и увидела имя Олега.   Лицо у неё изменилось сразу. Всего на секунду, но этого хватило. Марк тоже это заметил.   Внутри у него будто что-то щёлкнуло. Лицо потемнело мгновенно. Он резко выхватил телефон у неё из руки и швырнул на стол.   Марина замерла и уставилась на него. До этого момента она всё ещё была уверена, что даже Марк не перейдёт определённую черту здесь, в больнице, у неё на работе, почти рядом с Олегом. Схватить её за локоть уже было мерзко и унизительно, но ей всё ещё казалось, что на этом всё и остановится, что дальше человек либо опомнится, либо отступит. Но телефон, вырванный из её руки, короткий глухой удар пластика о дерево, та простота, с которой он это сделал, за секунду разрушили и это ощущение.   — Ты что творишь?..   В следующую секунду он грубо толкнул её к столу.   Её затошнило почти сразу. Не столько от боли, хотя бедром она ударилась о край стола так резко, что по боку вверх прострелило горячей болью, сколько от узнавания. На один страшно ясный миг прошлое подошло слишком близко. Марина смотрела на него ошеломлённо, губы приоткрылись, но она не смогла выдавить ни слова. Сердце тяжело застучало где-то под горлом.   Марк смотрел на неё тяжело, жадно, и по тому, как дёрнулось у него лицо, как потемнел взгляд, Марина с холодной ясностью поняла: ему оказалось мало. Он увидел её шок, увидел эту секунду растерянности, и вместо того, чтобы остановиться, завёлся ещё сильнее. Ему нужно было ещё одно подтверждение того, что он всё ещё способен пробить её защиту. Это понимание оказалось страшнее самого толчка.