На углу Люксембургского сада

Париж,

Июль 1974

      Дом на углу Люксембургского сада, где улица Бонапарта уступала дорогу Вожирар, с виду был совершенно обычный. Его светлый фасад, высокие окна с белыми ставнями и кованые изгибы балкончиков, утопавших в алых вспышках бегоний, идеально вписывались в парижский стандарт. Ничто во внешнем облике этого дома не выдавало, что под его крышей живёт волшебница.       Септиме Вектор принадлежали верхний этаж и мансарда, превращённые в светлый лабиринт — причудливое обиталище не то страстного коллекционера, не то богемной дамы, наполненное особой атмосферой небрежной элегантности. Здесь комнаты перетекали одна в другую, связанные единым ритмом скрипучего паркета; потёртые шкафы хранили свитки и книги, фарфоровую посуду и бокалы из горного хрусталя, старые колдографии с потемневших бронзовых рамках, магические приборы и всевозможную мелочь, служившую лишь для того, чтобы навевать воспоминания; маленький столик на кухне был завален пергаментами, среди которых терялись чашки, а в воздухе витала дивная смесь ароматов старой бумаги, кофе и благовоний. Узкая лестница уводила в мансарду, где располагались две спальни: навсегда закрытая и та, из которой открывался вид на улицу и Люксембургский сад.       Солнце только-только занималось над соседними крышами, когда Септима открыла глаза в то ясное утро. Впрочем, разбудил её вовсе не свет, а мысленный толчок: тяга вернуться к решению задачи. Над нею нынче билась целая группа сотрудников волшебного подразделения Лувра: над формулой смешения элементов, что упорно не желала выстраиваться, лишая коллег-артефакторов шанса восстановить древний алхимический прибор из Багдада. Эта формула, сама по себе хаотичная и вдобавок наполовину утраченная, уже который день занимала все мысли Септимы и почти не давала ей спать.       Однако для того, чтобы унять математический зуд, Септиме сперва требовалось решить другую задачу, более прикладную: ей нужно было вырваться из капкана объятий, не потревожив человека рядом.       Когда спящий наконец перевернулся на другой бок, Септима немедленно соскользнула с кровати. Свежий утренний воздух, втекавший в распахнутое окно вместе с далёким звоном церковного колокола, приятно охладил кожу. Накинув шёлковый халат, Септима присела к туалетному столику, мельком взглянула на своё отражение в зеркале — поморщилась, зачаровала бабушкин гребень, чтобы разбирался с беспорядком на голове, после чего схватила перо — и с головой погрузилась в расчёт.       Формула капризничала — сопротивлялась восстановлению в когерентное целое, точно вышедший из-под контроля обскур. В завитках арабского письма Септима видела признание: алхимики старого Багдада не страшились зачерпывать силу даже с Той стороны, если того требовала точность трансмутации. Видела — и до сих пор не сообщила начальству. Подобные практики были запрещены Международной конфедерацией магов, и это досадно усложняло и без того непростую задачу. Даже если удастся восстановить исходную формулу, потребуются дни, если не недели, чтобы адаптировать её под каноны «разрешённой» магии. Септима хмыкнула себе под нос: наука в Лувре была независима — но лишь в строго очерченных правительством рамках.       Плеч коснулись, отвлекая.       — Почему ты не в постели?       — Не спалось, — Септима отняла перо от пергамента, чтобы не поставить кляксу, и подняла взгляд на отражённое в зеркале лицо. — А ты зачем встал так рано?       — Во сне хотел тебя обнять, но не нашёл рядом — и сразу проснулся, — мягко улыбнувшись, Морис принялся массировать её напряжённые плечи. — Раз уж теперь я бодр… хочешь кофе?       — У тебя кофе выходит слишком слабый, — ответила Септима без улыбки. В отражении она увидела, как Морис поджал губы.       — Что ж, с этим не поспорить. Позволишь хоть пригласить тебя на завтрак?..       — Прости, но не сегодня. Мне нужно на работу, — Септима повела плечами, стряхивая его руки. Скатав пергамент с рассуждением в свиток, она решительно поднялась и ненадолго ушла в ванную комнату; вернувшись, вновь присела к туалетному столику и постучала кончиком палочки по пудренице — пуховка выпорхнула из-под серебряной крышки и захлопотала вокруг лица Септимы.       Всё это время Морис наблюдал за ней. В конце концов, не выдержав, негромко спросил:       — Чем я сумел тебя обидеть?       — Ты ничем меня не обидел.       — Тогда почему ты так жестока со мной? — подойдя ближе, Морис попытался поймать её взгляд. — Почему ты больше не позволяешь мне никуда тебя пригласить? Угостить ужином или хотя бы утренним кофе?.. Милая, что случилось с нами?       — Случилось то, что слишком много дел стало требовать моего внимания.       — У тебя было много работы и прежде.       — Не все мои дела сугубо рабочие, — заметила Септима, подводя глаза сурьмой. Боковым зрением приметила: Морис нахмурился.       — Так дело в нём? В этом полтергейсте, что прицепился к тебе за проливом?       Септима изогнула бровь.       — Если ты о Рафаэле…       — О ком же ещё!       — …то сравнение неуместно. В нём недостаточно энтропии, чтобы сойти за полтергейста.       — Ты порой невыносима! — взорвался Морис. — Я пытаюсь поговорить с тобой о важном, о наших отношениях, а у тебя на уме одни уравнения!..       — Милый, ну такая вот я, — перебила Септима, беря его за руку. В другие дни ей нравились пылкость и эмоциональность Мориса, но прямо сейчас они могли вылиться в затяжной скандал, если не затушить пожар. — Прости, из-за текущего проекта я увязла в расчётах по самые уши, совсем ничего за ними не вижу… Как насчёт встретиться за ужином и спокойно всё обсудить?       — Только если пообещаешь оставить все свои формулы на работе.       — Обещаю!       Подняв её руку к губам, Морис запечатлел на ней поцелуй. Улыбнувшись в ответ, Септима ненавязчиво погнала его одеваться.

***

      Получасом позже Септима трансгрессировала из дома. Пусть Морису сказала обратное, целью её был вовсе не Лувр: после такого начала дня ей был необходим завтрак в особом обществе.       В годы учёбы в Шармбатоне Септима была не только блестящей академически, но и весьма деятельной студенткой, душой компании, собравшей массу нестандартных личностей: музыкантов, поэтов, художников, начинающих общественных деятелей и романтичных мечтателей. После школы большая их часть разлетелась, кто куда, и не поддерживала связь, но некоторые всё же остались в жизни Септимы. К самому важному из них она и торопилась.       В восемь утра Монмартр был сонный: отходил от предыдущей ночи. Волшебный райончик, затерявшийся в переплетении магловских улиц, лениво зевал распахиваемыми ставнями, заваривал кофе, только-только наполнял воздух ароматами свежей выпечки и топлёного масла. Спеша по улочкам, Септима невольно задумалась, каково это: начинать утро настолько размеренно? Не по будильнику вскакивать и не быть вытянутой, как силком, из кровати мыслями о работе, а пробуждаться неторопливо, с улыбкой? Ах, приятно, наверное, было бы познать эту неспешность! А если найти способ ввести замедление в багдадскую формулу — не станет ли проще увязать её хаотично взаимодействующие элементы?..       Она чуть не остановилась и не достала из сумки пергамент с пером — к счастью, ноги раньше вынесли её к старому домику на перекрёстке узких мощёных дорожек.       Тот дом целиком принадлежал лучшему другу Септимы: когда ему от бездетного родственника перепало кое-какое наследство, друзья доложили, кто сколько смог, и Антуан выкупил грозившее рухнуть под весом долгов бывшего владельца строение. Подлатав его и переделав по своему вкусу, он открыл на первом этаже «Кьяроскуро», быстро ставшее одним из самых популярных мест района. При свете дня это было очаровательное кафе с рядом уличных столиков; в ночи же оно превращалось в уютный бар, где собирались волшебники и волшебницы всех мастей, чтобы выпить и поговорить о прекрасном.       Пусть время было раннее, двери кафе уже были приглашающе распахнуты. За ближайшим к ним столиком Антуан наслаждался солнцем и сигаретой. Завидев Септиму, он расплылся в улыбке и подался навстречу.       — О-ля-ля, какие люди!       — Доброе утро, — Септима расцеловалась с другом и опустилась на плетёный стул. Антуан придвинул к ней свою чашку — Септима сделала глоток и не удержалась от довольного полустона: вот мужчина, умеющий заваривать кофе! Он на это сердечно рассмеялся:       — Твои стоны — услада для ушей! Но скажи, что за катастрофа привела тебя ко мне посреди недели?       — Катастрофа по имени Морис Дюмон, — Септима покружила чашку в руках, рассматривая туманный узор кофейной гущи. — Я думаю с ним расстаться.       Антуан едва не подавился дымом.       — Ты в своём уме?! — вскричал он, спугнув опустившегося на соседний стул воробья. — Клянусь рогами горгульи, конечно же не в своём! Как можно допускать даже мысль о расставании с таким милашкой, как Морис Дюмон?!       — Он требует слишком много внимания, — закинув ногу на ногу, Септима раздражённо поболтала носком туфельки. — А у меня, знаешь ли, сроки горят. Магистр де Борегар ожидает мой анализ на будущей неделе, Флорантелю опять нужна помощь, и эта багдадская формула…       — О-о, раз багдадская формула — конечно, бросай самого заботливого любовника, что был у тебя со школы!       — Ну хватит тебе ёрничать!       — Ничуть не хватит! Как твой лучший друг я обязан сообщать тебе, когда ты поступаешь глупо. Так вот: ты поступаешь глупо.       Прикусив губу, Септима крепче обняла пальцами чашку.       — Его стало слишком много в моей жизни.       — И это плохо, потому что?..       — Ты прекрасно знаешь почему, — буркнула Септима и бросила быстрый взгляд на портсигар друга. Вообще-то она не курила, но под алкоголь и всплеске эмоций её неизменно тянуло.       Антуан и это знал. Медленно вдохнув и выдохнув, давя язвительность, он достал сигарету, прикурил от палочки и передал Септиме. Поблагодарив улыбкой, она глотнула горький дым, задержала в себе, в уме считая, а после выпустила идеально прямой струйкой. Друг наблюдал за ней, выстукивая по светлому мрамору столешницы ритм, своей размеренностью успокаивавший Септиму.       Дав ей время, Антуан совсем другим тоном спросил:       — Думаешь, час настал?       — Рафаэль уверен, что голос не вернётся к моему отцу ещё долго. Преподавать в таком состоянии отец не сможет, и директору Дамблдору потребуется новый профессор нумерологии, — Септима выдохнула дым в сторону от их столика. — Во время визита в Хогвартс я постаралась произвести на него впечатление. Думаю, он напишет мне до середины августа.       — И предложит должность отца, которую ты примешь, утрёшь нос старику, потешишь самолюбие, после чего наконец сможешь оставить всю эту скукоту и заняться чем-нибудь для себя, — закончил Антуан, знавший мечту Септимы не хуже её самой. Поставив портсигар на ребро, он принялся неспешно его покручивать. — Это прекрасно, Тимми. Но зачем же бросать беднягу Мориса?       — Потому что я не верю в отношения на расстоянии.       — В самом деле? — Антуан пытливо приподнял бровь. — И твоё решение никак не связано с привидением, которое ты подселила ко мне на чердак?       Комментарий задел, но Септима предпочла отшутиться:       — Да вы с Морисом созданы друг для друга! Только он считает Рафаэля полтергейстом.       — Для полтергейста он слишком организованный, — возразил Антуан, и Септима засмеялась. — А насчёт созданы друг для друга… обязательно скажи об этом Морису! Бедолаге понадобится поддержка после того, как ты его бросишь.       — Не уверена, что он открыт к такой поддержке.       — Не узнает, пока не попробует, — пропел Антуан, давая понять, что тему продолжать не намерен. Морис Дюмон был героем его фантазий уже довольно давно, но Антуан был слишком хорошо воспитан, чтобы действовать напролом. При этом Септима знала, что своего шанса, если таковой представится, её милый друг не упустит. Это была одна из роднящих черт, за которые они с Антуаном любили друг друга. — Раз уж заговорили о нём… Так ты ко мне пришла или к привидению?       — К тебе, конечно! — возмутилась Септима. Антуан закатил глаза, изображая недоверие, и она лукаво подмигнула: — Привидение было бы приятным бонусом.       — Ради тебя я бы сходил его разбудить, если бы в прошлый раз за подобное едва не был проклят.       — А зачем ты его будил?       — Мадам Белькур — она нынче экспериментирует с рецептами для пекарни — принесла на пробу клафути с чёрным инжиром и мёдом, — Антуан театрально развёл руками. — Он был слишком хорош, чтобы с его помощью не продемонстрировать лорду Привидению, как ущербна кухня у них на острове.       — Тебе не стоит с ним задираться, — сказала Септима, не скрывая беспокойства. Ей нравился Рафаэль, но факты были непреложны: он — Гринграсс, прирождённый мастер проклятий; он способен, сорвавшись, нанести серьёзный вред любому; и учительский пост в Хогвартсе он вынужден был покинуть даже не из-за того, что лишил коллегу, отца Септимы, голоса, а потому что чуть не убил своего протеже.       — Тебе не стоило просить меня сдать ему мансарду, — ответил Антуан, расслабленно облокачиваясь на столик. — Ты ведь знаешь, какой я. Я не способен смолчать, когда человек сам напрашивается. А его постная британская мина буквально молит о том, чтобы в неё запустили ворох острот!       Пусть совесть требовала повторить просьбу, Септима придержала язык. Антуан не был и вполовину так беспечен, как хотел казаться; кроме того, слишком много говоря о Рафаэле, Септима давала другу повод лишь для большего числа язвительных замечаний.       Затушив окурок о стеклянный бортик пепельницы, Септима поднялась.       — Спасибо за кофе.       — О, пустяки. Увидимся в пятницу?       — Как и каждую неделю, — сказала Септима с ноткой раздражения.       — С тобой никогда не знаешь. Как зароешься в свои формулы, словно ничего интересней их в мире нет… — Антуан поднял к ней голову и рукой закрылся от солнца, ударившего прямо в глаза. — Словно нумерология для тебя — совсем не только инструмент мести отцу.       Губы дрогнули — Септима поспешила скрыть вырвавшийся жест улыбкой. Наклонившись, поцеловала друга в гладковыбритую щёку.       — Глупости, дорогой. Разрушив карьеру отца, я с удовольствием отложу расчёты и приду работать в «Кьяроскуро»: варить кофе утром и разливать абсент по вечерам.       — Если будешь делать это в таком наряде, наша выручка повысится вдвое, — Антуан ущипнул её за бедро под лимонным шёлком платья и со смехом отпустил. — Беги-беги, богиня, своди с ума свой Лувр!       Послав ему воздушный поцелуй, Септима трансгрессировала. В последний момент перед тем, как исчезнуть, она, не удержавшись, всё же бросила взгляд на приоткрытые окна мансарды. Тень, притаившаяся за занавеской, ей вряд ли почудилась.

***

      Магическое подразделение Лувра гудело, закруженное вальсом будней. Занимавшее скрытый от маглов флигель бывшего дворца, оно хранило коллекцию уникальных предметов со всего света, по той или иной причине попавших в руки французских учёных. Их под этой крышей нашло приют немало: артефакторов и алхимиков, историков и лингвистов, зельеваров и нумерологов, теоретиков, практиков — профессионалов всех сортов. Септима работала здесь вот уже шесть лет и без иронии считала Лувр своим вторым домом.       Друзьям, конечно, она в этом не признавалась: на смех поднимут и попробуют шампанским «излечить от безумия». Все они были людьми свободными духом и творческими, которых пыльные фолианты приводили в уныние. Прежде Септима пыталась с ними спорить, доказывать, что научное исследование тоже может считаться формой искусства, — никто, даже Антуан, её позицией не проникся.       В какой-то момент Септима перестала настаивать. Поддерживала общие шутки о «скуке смертной», жаловалась на магистра де Борегара и горящие сроки, охотно обсуждала, чем займётся, добившись своей цели… и просиживала часы и часы за расчётами, как алкоголик, не способный оторваться от бочки с вином, пока не осушит её до дна. В глубине души Септима стыдилась этого. Пыталась бороться со своей зависимостью от сложных задач и временами даже делала успехи… но стоило на её столе оказаться новой, срывалась и погружалась в мир расчётов с головой. Вот как сейчас с этой несносной багдадской формулой!       Мысль о замедлении, пришедшая во время прогулки по сонному Монмартру, снова вспыхнула в уме, и Септима ускорила шаг, спеша добраться до своего кабинета. Там она заперлась — и отдалась своему пороку. При этом Септима была стопроцентно уверена: она сможет завязать, когда наступит момент. Уверенность эта проистекала из точного знания источника одержимости.       Каждой решённой задачей, каждой воссозданной формулой Септима доказывала, что лучше отца. Как учёный он был посредственностью, а поднялся высоко в научном мире исключительно благодаря связям. Даже пост в Хогвартсе он получил только благодаря приятельству с Армандо Диппетом, прошлым директором школы! Септима ненавидела, когда плотно закрытые для прочих двери открывались перед лизоблюдами, и страстно желала разрушить уютный мирок, который профессор Секст Вектор создал для себя.       После этого её мстительное сердце обретёт покой.       — Вы всё ещё здесь?       Она подняла голову от расчётов, с удивлением отмечая, как темно и тихо сделалось в кабинете. Делившие его с Септимой Флорантель и Шатле ушли домой — а она и не заметила. Её работу озаряла единственная свеча, соседствовавшая на столе с мисочкой, полной пустых фисташковых скорлупок, и огромной кружкой. Окинув их затуманенным взглядом, Септима запоздало поняла, что опять за весь день ничего не поела.       Окликнувший её с порога магистр де Борегар неспешно подошёл, заметно шаркая правой ногой — последствия полученной в экспедиции травмы. Она отлучила знаменитого археолога от полевой работы и вынудила искать новые интересы. Те привели де Борегара на пост директора магического подразделения Лувра.       — Разве мы с вами об этом не говорили?       — Вы говорили об этом со мной, магистр, — Септима взмахом палочки придвинула для директора стул и обратила его удобным креслом. Де Борегар поблагодарил и осторожно сел. — Однако я не обещала, что перестану задерживаться.       — Этим вы напоминаете мне меня самого в лучшие годы, — заметил де Борегар, качая лысой головой. — Что бы мы ни «копали», я всегда был первым внутри и последним снаружи… И поглядите, к чему меня это привело.       — Как теоретику мне грозит разве что лишиться пальцев в попытке открыть особенно строптивый фолиант.       — Да разве я о травмах говорю?       Невольно скользнув взглядом по его руке без кольца, Септима мимолётно нахмурилась. Она не любила с посторонними говорить о себе, но магистра де Борегара слишком уважала, чтобы прямо потребовать не соваться, куда не просят; поэтому прохладно сказала:       — Уверяю вас, я нахожу время для всего.       — Что ж, если вам так кажется, — сказал директор и перевёл тему: — Как продвигается работа?       — Я почти закончила анализ, о котором вы меня просили. Также я помогла Флорантелю с расчётом для зельеваров и отправила профессору Дамблдору комментарий к свежайшему черновику его статьи о долгосрочной трансфигурации. А ещё… — она потеребила уголок лежавшего перед ней пергамента с расчётами. Тот больше напоминал поле боя… который Септима начинала выигрывать. — Возможно, я нашла ключ к восстановлению багдадской формулы.       — В самом деле? — де Борегар жестом попросил пергамент. Септима подала, и директор, вставив в глаз монокль, вчитался. — Так-так! Что это за конструкт?       — Элемент замедления.       — Любопытная идея! Она не пришла в голову ни одному из ваших старших коллег.       — Сомневаюсь, что они часто гуляют утром по Монмартру, — заметила Септима, почти сумев удержать иронию.       Де Борегар поднял взгляд. Из-за монокля его правый глаз казался намного больше левого — это вызывало бы смех, если бы не въедливость, с которой магистр смотрел.       — Сомневаюсь, что причина в прогулках.       Кровь прилила к щекам, и Септима быстро заговорила:       — Магистр де Борегар, вы ведь знаете…       — Я знаю, магистр Вектор, — перебил её директор. — Более того, считаю ваше понимание магии и отношение к ней преимуществом перед коллегами. До тех пор, пока вы признаёте границы, само собой.       — Конечно же я их признаю! — выпалила Септима. Де Борегар кивнул:       — Именно поэтому я так вас ценю. Пожалуйста, держите это в уме, когда выслушаете моё предложение.       Смущение как рукой сняло. Септима подобралась, понимая, что вовсе не случайно де Борегар набрёл на неё в этот поздний час.       — Директор?..       — Совместная экспедиция Лувра и Капитолийских музеев сейчас работает на острове Гоцо, принадлежащем к Мальтийскому архипелагу: исследует храмы Джгантия перед тем, как полностью передать их маглам. На днях мадам Соваж, возглавляющая экспедицию с нашей стороны, прислала мне просьбу заменить прикомандированного нумеролога: мсье Вервен оказался неспособен просчитать некоторые барьеры, установленные во времена владения островом арабами, и тем самым усложнил работу итальянским коллегам. Вы, Септима, хорошо знакомы с арабской манерой построения чар; кроме того, вы понимаете Тёмную магию достаточно, чтобы облегчить задачу ликвидаторам проклятий, — де Борегар наклонился к ней, азартно сверкая глазами. — Так что? Вам бы хотелось принять участие в настоящей экспедиции? Выбраться из пыльного кабинета и пожить на прекрасном средиземноморском острове, попутно решая интересные задачи?       Под его испытующим взглядом Септима замерла, как воровка, пойманная с поличным. Дыхание участилось, а пальцы мелко-мелко задрожали. Стараясь справиться с эмоциями, Септима сжала подлокотники своего рабочего кресла и отшутилась:       — Вы пытаетесь соблазнить меня, директор?       — Определённо, — де Борегар вернул пергамент с расчётами на стол. — Поверьте моему опыту: теоретические исследования от вас никуда не денутся, а вот молодость промелькнёт так быстро, что вы и глазом не успеете моргнуть, — спрятав монокль обратно в нагрудный карман, де Борегар подмигнул и медленно поднялся. Септима встала тоже; расправляя шёлк, скрывавший колени, она с досадой приметила на лимонном полотне россыпь засохших индиговых точек.       Эта, казалось бы, мелочь выбила из колеи надёжней удара под дых: так явно она ставила под сомнение уверенность Септимы в контроле над собой. Что ещё она способна не заметить так же, как брызги чернил на платье?..       Молчание затянулось. Де Борегар дружелюбно поторопил:       — Так вы готовы соблазниться?       — Мне нужно подумать, — сказала Септима, продолжая изучать своё платье.       — Думайте, Септима. Но не забывайте, что молодость одна.

***

      С того разговора пошло полнедели, в которые Септима не могла отделаться от мыслей о предложении директора Лувра. Они вились осами, не давая покоя; подобно сиренам плели захватывающие фантазии о том, чего не существует, — но вот если осмелиться сделать шаг…       Септима знала, что должна отказаться. Сейчас, когда месть отцу из абстракции наконец превратилась в нечто осязаемое, Септима не имела права потерять фокус, позволить фантазиям соблазнить себя и сбить с цели. Тем более если соблазняет её главный порок: отчаянная зависимость от загадок, на которой де Борегар мастерски играл.       К сожалению, от того, что видела план директора насквозь, отказать Септиме легче не становилось.       Поэтому она решила сделать паузу: ничего не говорить директору, пока (и если) с ней не свяжется профессор Дамблдор. Благо, де Борегар её не торопил, и Септима смогла уйти в работу: чтобы встретить жизненные перемены в готовности, закрывала текущие проекты. Самым сложным оставалась багдадская формула, и Септима всё так же просыпалась и засыпала с мыслями о ней. К счастью, после расставания с Морисом мешать ей думать стало некому.       — Какой же ты бываешь хладнокровной сукой! — сказала Кики, когда Септима поделилась новостью с друзьями.       На Монмартре царил вечер пятницы, а в заполненном до отказа зале «Кьяроскуро» — их компания.       У Септимы были интересные друзья. Антуан был выходцем из старого волшебного рода, договорному браку и безбедному существованию предпочётший свободу. Юная легкомысленная Жюли жила мечтами и писала романы. Филипп, знаток ювелирного дела, утомлённый работой на дядюшку, грезил о собственной ферме для разведения гиппогрифов. Ещё в их компании вращались художница Кики и профессиональный бездельник Люсьен, но они не так давно разошлись, рассорившись в пух и прах, и теперь демонстративно избегали мест, где могли встретить друг друга. В тот вечер «Кьяроскуро» почтила своим присутствием Кики. Вырядившаяся в красный атлас, она приковывала взгляды и прекрасно об этом знала.       — Не подумай, что я осуждаю, — добавила Кики, потягивая коктейль. За тем, как она облизала соломинку, жадно проследила компания мужчин у бара. — Сукой быть лучше, чем искренне влюбляться. Вот я влюбилась — и что? Люсьен меня бросил ради какой-то мамзель с банковским!..       — Ваше вино, мадам! — громко сообщил Антуан и остановился у их столика, чтобы поставить перед Септимой бокал с тёмным, как грех, темпранильо. Благодарно улыбнувшись, Септима сжала руку друга.       — Тебе нужна помощь?       — Пока справляюсь, — Антуан оправил свой белоснежный фартук официанта, зорко оглядывая зал. — И, Кики: разве ты раньше не переспала со своим арт-покровителем?       — Он обещал мне выставку в Милане, — не смутившись, ответила Кики. — Кроме того, Люсьен переспал с мадам де Сен-Жермен!       — Это не её ли серьги болтаются в твоих ушах? — колко уточнил Филипп. Кики улыбнулась в бокал.       — Может быть…       — Любви все мерзости покорны! — вдруг провозгласила Жюли таким тоном, словно открыла секрет философского камня; выдержав паузу для закрепления эффекта, кивнула сама себе и записала мысль в блокнотик.       Друзья рассмеялись.       — Официант!.. — окликнул мсье с роскошными бакенбардами, угощавший спутницу шампанским, и Антуан упорхнул к ним. В дальнем углу зала симпатичный юноша играл на гитаре, но Септима почти не слышала аккордов за гулом голосов.       Наклонившись к ней, Филипп осторожно начал:       — Насчёт предложения де Борегара…       — Ах, я бы на него согласилась, не думая! — Жюли вдохновлённо уставилась на зачарованные огоньки, танцевавшие по контуру ближайшего окна. — Всё же Мальта: солнце, море, апельсины!..       — А как же месть, исполнение мечты? — трагично вопросила Кики и прикурила от стоявшей посреди столика свечи. Филипп заметил Септиме:       — Чем быстрее ты утопишь карьеру отца, тем быстрее сможешь заняться, чем душе угодно, — он сделал паузу, чтобы глотнуть коньяка. — К слову, я недавно услышал о скорой продаже небольшой фермы гиппогрифов в окрестностях Шамони…       — При чём тут эти мерзкие создания? — хмыкнула Кики, и Септима немедленно возразила:       — Гиппогрифы ничуть не мерзкие, а очень умные и преданные существа!..       — Тимми, Тимми! — толкнула её в бок Жюли, сбивая. — Смотри!       За её пальчиком проследила не только Септима, но и Филипп с Кики. Жюли указывала на барную стойку, из-за которой компания мужчин всё ещё бросала голодные взгляды на Кики; неподалёку от них на высокий стул присел Рафаэль Гринграсс. И без того вопиюще светловолосый и бледный, он, в контраст с яркими гостями Монмартра, надел в тот вечер унылый серый сюртук.       — Лорд Привидение! — воскликнули друзья Септимы хором и покатались со смеху.              — Дураки! — цыкнула Септима. Прихватив вино, она направилась к барной стойке.       Искоса наблюдавший за её приближением Рафаэль подобрался, но Септима не остановилась возле него. Продефилировав мимо, она нырнула на сторону бара, доступную только сотрудникам, и только оттуда спросила:       — Чего бы вам хотелось этим вечером, мсье?       — Бренди, — уронил Рафаэль хрипло, словно давно ни с кем не разговаривал.       Улыбнувшись, Септима наколдовала лесенку, чтобы достать бутылку с верхней полки; могла бы приманить магией — но не лучше ли явить из-под барной стойки изящные икры, не скрытые платьем? Септима считала, что лучше, — как и присвистнувшие мужчины, пившие неподалёку от британца.       — У-ух, мадемуазель!.. — воскликнул самый бойкий из них. — Могу я угостить вас чем-нибудь?       — Меня уже угощает хозяин, — сняв бутылку, Септима отсалютовала бокалом вина. Вернувшийся за стойку Антуан оценил ситуацию и приобнял подругу за талию.       — Что за шоу ты устроила, душа моя? Напрашиваешься на чаевые?       — Может быть! — отозвалась Септима, пародируя хитрую улыбочку Кики, и плеснула бренди в пузатый бокал.       Мужчины засмеялись, захлопали бойкого товарища по плечам, и тот выудил кошелёк. Полученный сикль Септима, поблагодарив, притворилась, что прячет за пояс, а на самом деле незаметно для гостей положила в карман Антуану. Поцеловав её в висок, друг поставил бокал перед нахмурившимся Рафаэлем.       — Пять сиклей, милорд. Или записать на вас счёт?       Рафаэль бросил ему деньги и стиснул бокал, продолжая исподлобья глядеть на соседей. Его глаза за зелёным стеклом сдерживавших магию очков выразительно пылали.       — На что смотришь, приятель? — полюбопытствовал один из мужчин.       — На ваш костюм, я полагаю, — быстрее, чем возникли проблемы, заявил Антуан. — Малиновый с индиго — смелое сочетание!       — Это цвета «Марсельских Менестрелей»! Сегодня была игра с вашим местным клубом.       — То-то я слышу, что акцент у вас южный! И что, какой счёт?..       Пока Антуан обсуждал квиддич, к которому был предельно равнодушен, Септима нагнулась над стойкой к Рафаэлю.       — Разве порыв проклясть гостей Антуана — хорошая ему благодарность?       — Они обратились к тебе без уважения, — буркнул Рафаэль по-французски с тем ужасным акцентом, что дают плохо наложенные языковые чары. Из-за этого его ворчание звучало смешно… звучало бы, если бы Септима не знала, что значил огонь в его глазах. Посерьёзнев, она сказала:       — Это был флирт, только и всего.       — Достаточно для вызова на дуэль.       — Правда? Тогда понятно, почему на вашем острове не умеют флиртовать!       Если Рафаэль и принял замечание на собственный счёт, то вида не подал. Поправив очки, он поднял бокал, и Септима с ним чокнулась.       — За что мы пьём?       — За флирт, — отозвался Гринграсс с косым подобием улыбки. Септима засмеялась и сделала глоток с особым удовольствием.       Всё же их знакомство началось именно с флирта — по крайне мере, Септима именно так воспринимала тот обмен письмами, который убедил её поступиться принципами и прибыть в ненаглядный Хогвартс отца, чтобы дать там открытую лекцию. Друзьям, конечно же, Септима говорила, что поездкой закладывает фундамент для мести родителю — и не врала; просто не поясняла, какой процент её решения был связан с желанием лично встретиться с человеком, в ответ на отказ присылающим такие очаровательно сложные проклятия.       Улыбнувшись, Септима погладила мамин защитный амулет с хризолитом, и Рафаэль проследил за движением её пальцев по золотой оправе. Его интересовал этот артефакт, но гордость всё ещё не позволяла спрашивать о нём напрямую. Чтобы отвлечь себя, он обнял бокал обеими ладонями в бесплодной попытке согреть напиток: даже летом заключённые в кожу перчаток, его руки оставались ледяными. Несмотря на это, Рафаэль всегда пил исключительно бренди, который холодным был не особенно вкусен.       — Новости?       — От профессора Дамблдора я пока ничего не получила, если ты об этом, — отозвалась Септима, приманивая бутылку, чтобы подлить себе вина. В тот момент её больше занимал контраст цветов: золотисто-янтарного бренди и тёмно-гранатового темпранильо. Отсветы зачарованных огоньков, плясавших по рамам окон и полкам бара, переливались в них, рождая беспорядочный калейдоскоп оттенков.       Именно с бренди началось их настоящее знакомство на берегу хогвартского озера, когда Септима и Рафаэль ночь напролёт обсуждали своих отцов и месть.       — Что с той формулой? — спросил Рафаэль, заставив её встрепенуться.       — Тебе правда интересно? — уточнила Септима, привыкшая к тому, что подобные вопросы ей если и задавали за пределами Лувра, то только из вежливости.       Рафаэль сделал нетерпеливый утвердительный жест, словно считал её уточнение ненужной формальностью. Это вызвало у Септимы новую улыбку: и правда, где он, а где вопросы из вежливости?       Порывом было начать объяснять новый элемент формулы прямо тут же. Вот только — Септима бросила быстрый взгляд на столик своей компании — друзья поднимут её на смех.       — Это неподходящее место для подобного разговора.       — Обсудим завтра за кофе, — словно угадав её мысли, предложил Рафаэль. Его голос, обычно ровный и бесцветный, вспыхнул энтузиазмом, на миг приобретая завораживающую силу.       Мамин хризолит на шее Септимы нагрелся, окатил её волной тепла. Постучав по камню ноготком, Септима не упустила шанса поддеть:       — Это свидание, Рафаэль?       То ли слово «свидание», то собственная горячность, прорвавшаяся сквозь маску сдержанности, заставили британца выпрямиться на стуле и натянуть чопорную мину. От того, как инородно это выглядело среди всеобщего веселья, неловко стало и Септиме. В попытке спасти ситуацию она заверила:       — Я пошутила.       Он наклонил голову, что-то обдумывая.       — Мне нужна помощь.       Септима вскинула брови, но Рафаэль не стал объяснять: как раз этот момент к ним, отвязавшись от квиддичных фанатов, вернулся Антуан и попросил Септиму помочь. Подмигнув Рафаэлю, Септима наколдовала себе белый фартучек и направилась к недавно пришедшей компании, изучавшей меню.       Остаток вечера Септима принимала заказы и разливала напитки, кокетничала с клиентами и, пробегая мимо, шутила с друзьями, — но делала всё это рефлекторно, механически. Куда больше происходящего Септиму интриговал вопрос: какая именно помощь потребовалась от неё Рафаэлю Гринграссу?