Гул воспоминаний

Они вошли внутрь, и звук ударил по ушам — плотный, басовитый, заставляющий вибрировать грудную клетку. Из коридора, где ещё оставалась иллюзия тишины, они шагнули в это пекло, и Слава на секунду зажмурился — не от света, а от контраста. Там, в бетонной щели, он почти чувствовал себя живым. Здесь, среди всего этого, снова становился функцией. Морген шёл впереди, локтями раздвигая толпу, даже не оглядываясь. Знал, что Слава за ним пойдёт. И Слава шёл — потому что не хотел терять его из виду, потому что в этом хаосе лиц и тел он был единственным ориентиром. Единственным, кто не сливался с общим фоном. Они вернулись к диванам. Место, где сидел Слава, уже заняли — какие-то девушки в блёстках, смеющиеся слишком громко. Морген без слов схватил их за руки и усадил на соседний диван, небрежно, будто они были мебелью. Девушки возмутились, но, узнав его, замолчали. Потом одна из них протянула телефон — подпись, селфи, что-то ещё. Морген подписал, даже не посмотрев. Кинул телефон обратно. Улыбнулся — той самой пустой улыбкой, которую Слава ненавидел. Которая ничего не значила. — Всё же ты мог как-то вежливее попросить девушек, — сказал Слава, усаживаясь. Морген повернулся к нему. Уткнул пальцем в грудь Славы — не больно, но настойчиво, как учитель, который объясняет прописную истину. — Запомни одно, — голос стал тише, но твёрже. — Всем девушкам наплевать. Они увидят только то, что хотят. Подпись. Фото. А вежливость не значит ничего. Вся наша жизнь — сплошная картинка, которую ты сам чертишь и воссоздаёшь. Он убрал палец. Их плечи соприкоснулись — случайно или нет, Слава не понял. Но от этого прикосновения по коже побежали мурашки. Не от холода. От того, что Морген был прав. Как всегда. Как бесит. — А теперь, — Морген хлопнул в ладоши, разрушая напряжение, — развлекательная программа! Выпивка за мой счёт. — Ого, — Слава приподнял бровь. — Ну ты и щедрость, конечно. — Слушай, бери, пока дают, — Алишер усмехнулся, заказывая у подошедшего официанта бутылку. — Иначе сам за себя и за меня уже будешь платить. — Ну-ну, — протянул Слава, но губы предательски дрогнули в улыбке. Короткой. Быстрой. Которую он тут же спрятал. И так они провозились всю ночь. Бутылка опустела. Потом вторая. Разговоры стали громче, потом тише, потом бессмысленнее. Слава смеялся над чем-то, что через минуту забыл. Морген рассказывал истории, которые на третьей секунде уже не казались смешными. Но они были вместе. И этого хватало, чтобы не думать. Не чувствовать. Не бояться. А потом — провал. --- Слава очнулся в своей квартире. Голова гудела — тяжело, мерзко, будто внутри кто-то бил кувалдой по наковальне. Пёс лежал у него в ногах, свернувшись калачиком, и тихо посапывал. Слава был в холодном поту — простыня намокла, прилипла к спине, к груди. Ощущение было такое, будто он только что сошёл с американских горок. Или его с них скинули. В квартире было пусто. Совершенно один. Слава сел на кровати, потёр лицо ладонями. Взгляд упал на пустую тумбочку — никакой второй кружки, никаких чужих вещей. Конечно. Он же один. Всегда один. Он не помнил, как добрался домой. Не помнил, как разделся, как упал на кровать. Помнил только обрывки — чей-то смех, чью-то руку на плече, бутылку, которая переходила из рук в руки. И его. Алишера. Который снова появился. И снова исчез. Слава усмехнулся. Криво. Сухо. — Плевать, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, будто из пустой комнаты. А она и была пустой. — Мне плевать. Потому что какая разница? Приедет — не приедет. Останется — уедет. Слава давно научился не привязываться. Не надеяться. Не ждать. Люди приходят и уходят — это единственное, в чём он был абсолютно уверен. Другого примера такой крепкой дружбы лишь была его старая подруга. Которая погибла в ДТП. Давно уже. Слава подавил ту боль, ту утрату — закопал глубоко, сверху насыпал земли и поставил памятник молчания. С тех пор он больше не позволял себе надеяться на кого-то. Надежда — это ловушка. А он больше не хотел попадаться. За окном шёл дождь. Питерские стены давно привыкли к такой погоде — серой, мокрой, бесконечной. Туман накрыл город, спрятал фонари, превратил мир за стеклом в размытое пятно. Слава смотрел в окно и не видел ничего. Только своё отражение. Чужое. Незнакомое. Вдруг звук действий мыслей прервал звук уведомления из Instagram. Слава взял телефон. Разблокировал. Экран взорвался уведомлениями — сотни, тысячи. Фотографии. С ним и Моргеном. Сидят рядом. Выпивают. Смеются. С разных ракурсов — кто-то снимал из-за спины, кто-то сбоку, кто-то явно целился специально. Каждый кадр — как доказательство. Как улика. Слава пролистал пару фото. Остановился. Посмотрел на свою улыбку — чужую, дежурную. На Моргена — расслабленного, почти живого. — Серьёзно? — только эти слова он смог из себя выдавить. Без эмоций. Просто констатация факта. Он листал ленту, и с каждым свайпом внутри что-то сжималось. Комментарии росли, как снежный ком: «Когда он успел здесь появиться?» «Как надолго он там?» «Будут ли концерты?» «Он вообще имеет право здесь находиться?» А потом потянулись «друзья». Те самые проекторы. Те, кто ещё минуту назад был просто шумом на заднем плане. Теперь они строчили в личные сообщения — вопросы, вопросы, вопросы. Где он? Как он? Зачем он? Почему ты с ним? Ты знаешь, что это опасно? Ты понимаешь, что теперь и тебя... Слава не дочитывал. Закрыл чаты. Выключил экран. Но телефон снова зажужжал. И снова. И снова. Тревога переполняла его — липкая, холодная, как вода в том самом трюме. Она поднималась откуда-то из живота, сжимала грудную клетку, не давала дышать. Он пытался убедить себя, что ему всё равно. Пытался — но тревога не слушалась. «Свобода — это ответственность, — сказал когда-то Джордж Оруэлл. — Вот почему её так боятся». Слава не боялся ответственности. Он боялся того, что внутри, на самом дне, где-то под слоем пепла и тишины, ему не всё равно. Совсем не всё равно. И это бесило больше всего. Он посмотрел на тумбочку. Антидепрессанты. Белая баночка, потёртая, почти пустая. Протянул руку. Остановился. Не поможет. Таблетки лечат голову, но не то, что под рёбрами. — Плевать, — повторил он ещё раз. Твёрже. Громче. Будто пытался убедить не кого-то, а себя. Слава откинулся на подушку, уставился в потолок. Там, на старой побелке, трещина рассекала пространство надвое — как жизнь, которая раскололась когда-то и больше не склеилась. Он достал вейп. Затянулся. Пар поплыл к потолку, смешиваясь с утренней серостью. «Человек обречён на свободу, — писал Сартр. — Он сам выбирает, кем ему быть». Слава выбрал. Когда-то давно. Он выбрал одиночество. Он выбрал тишину. Он выбрал не зависеть ни от кого — ни от друзей, ни от надежд, ни от Алишера с его внезапными возвращениями. А теперь смотрел на свой выбор и не узнавал его. За окном всё шёл дождь. Пёс вздохнул во сне. Телефон снова завибрировал — ещё одно сообщение, ещё один вопрос, ещё один кусок чужой тревоги, брошенный в его сторону. Слава закрыл глаза. Не надеясь. Не ожидая. Просто потому что устал. И в этой темноте, под веками, где-то глубоко-глубоко, тлел маленький, почти незаметный уголёк тревоги. Он не грел. Не светил. Он просто был. Напоминал, что если бы Славе было действительно плевать — он бы не думал об этом сейчас. Но он думал. И это было страшнее любых признаний.