Гул воспоминаний

Шум из колонок, рёв людей — горячее дыхание толпы чувствовалось даже на коже, липкое, чужое. Людей становилось всё больше, пространство сжималось, но это никому не мешало. Наоборот — чем теснее, тем веселее. Тем отчаяннее. Слава отыграл свой сет, вытер пот со лба и решил расслабиться. Пойти выпить. Другой диджет уже выходил на сцену — кто-то с пластиковой улыбкой и стандартным сетом. Слава быстро пропихнулся через людей — локти, плечи, чьи-то руки, скользящие по его спине, — и выбрался к диванам у барной стойки. Заказал напиток. Достал вейп. Затянулся быстро, пока никто не видел — пар вырвался из лёгких и растворился в общем дыму, как чужой среди своих. Толпа расползалась по углам клуба — живые тела занимали каждый сантиметр. Слава уже не знал, с кем сидит рядом. Да и плевать. Главное — заглушить свои порывы. Эмоции. Ту штуку внутри, которая пытается кричать, но давно разучилась издавать звуки. И тут — неожиданно — проскочила иная личность. Кто-то обжимался с каждой девушкой подряд, выпрашивая подпись, будто флиртуя, будто играя в любовь, которая длится ровно до конца трека. А потом этот кто-то оторвался от девушек. И надвис сверху. — А ты в курсе, что здесь не положено курить? — голос Моргена прозвучал почти ласково, почти по-дружески. Он навис над Славой, как тень в полдень — неожиданно и некстати. Слава не спешил прятать вейп. Сделал ещё одну затяжку. Медленно. Смакуя. Выдохнул дым прямо в лицо Алишеру. Серое облако поползло между ними — разделяя, но не скрывая. — Надо же, и правда? — голос Славы сочился сарказмом. — С каких это пор мы стали правильными? Морген усмехнулся. Коротко. Без радости. — Ха-ха. Ты всё такой же. Он бесцеремонно обратился к человеку рядом со Славой — какой-то парень в дешёвом пиджаке, который клеил девушку и явно мечтал оказаться где угодно, только не здесь. Морген сказал три слова, едва шевельнув губами — и незнакомец исчез. Растворился в толпе, будто его и не было. Алишер подпрыгнул и залез на диван с ногами. Устроился, как у себя дома. В этот момент подали напиток. Слава протянул руку, но Морген опередил — перехватил стакан, отхлебнул. Смачно. Вытер губы тыльной стороной ладони. — Смотрю, у тебя вкусы в алкоголе поменялись, — протянул он, рассматривая стакан на свет. — А то я не припоминаю, чтобы ты начинал с крепкого. Слава закатил глаза. Смирился. Напитка ему не видать — это было очевидно. Он начал перебирать свой подик, пальцы скользили по холодному пластику, не находя покоя. — А какая разница? — бросил он устало. — И вообще, не мог за себя заказать? — Мм, нет, — Морген отсалютовал стаканом. — Тем более пока тут дождёшься — горло пересохнет. Разве это по-человечески? — Ясно, — Слава поджал губы. — Ну и чего ты докопался до меня? — К тебе этот же вопрос. — Морген наклонил голову, рассматривая Славу как экспонат. — У тебя месячные, что ли? Или почему ты такой напряжённый? Это же клуб. Свобода. Разврат. Слава опрокинул голову на спинку дивана, устроился поудобнее — не расслабленно, а скорее устало, как солдат, которому разрешили присесть на минуту. Посмотрел на Алишера в упор. — Ну а сам как думаешь? — голос стал тише, но твёрже. — Для меня довольно странно, что ты без какого-либо предупреждения приезжаешь в Россию и пытаешься упорно вернуть общение. Тебя не было пять лет. Пять, Алишер. И какая у меня должна быть, блядь, реакция? Морген не отвел взгляд. Не моргнул. — Серьёзно? — спросил он, и в голосе вдруг прорезалось что-то новое. Не злость. Не обида. Что-то тяжелое, давно залежавшееся. — Ты до сих пор думаешь, что я тебя бросил? Или не пытался общаться? Он поставил пустой стакан на стол. Коснулся пальцами виска. — Я был в рехабе, Слава. Потом ещё лечился. Параллельно. А ты — со своими делами и своими «друзьями». Да тебе не было до меня дела. Слава усмехнулся. Коротко. Горько. Отвёл взгляд в сторону — туда, где танцевали люди, не зная, кто смотрит на них из темноты. Конечно, доля правды в его словах была. Слава сам видел, что происходило с Алишером. Видел, но предпочитал не замечать. Не вникать. Потому что признать чужую боль — значит признать, что ты мог помочь, но не помог. А это уже не лечится. Никакими антидепрессантами. — Ладно, ладно, — выдохнул Слава, потирая переносицу. — Давай без этой хуйни. Было — и всё. Тем более время идёт. Морген допил остатки напитка — одним глотком, будто воду. Достал свой вейп. — Хочу курить, пиздец, — сказал он буднично. — Поэтому я ненадолго. Он встал с дивана, ловко спрыгнул и вышел через боковую дверь — ту, что вела в узкий служебный коридор. Слава секунду сидел неподвижно. Потом понял, что сам не против. Поднялся. Пошёл за Алишером. В коридоре было прохладно. Бетонные стены отражали даже не звук — саму тишину. Морген отошёл в сторону, освобождая место у стены. Посмотрел на Славу — выжидающе, спокойно. Слава встал напротив. Прислонился спиной к холодной стене — холод проник сквозь куртку, добрался до позвоночника. Затянулся. Выдохнул сладкий пар. Молчали. Смотрели друг на друга. Дым полз между ними, закручивался в причудливые узоры, распадался и собирался заново. Тишина сковала их обоих — не враждебная, не давящая. Какая-то другая. Тягучая. Будто время замедлилось, а все ненужные слова растворились, оставив только то, что нельзя произнести вслух. И в этой тишине было что-то жуткое. Потому что молчание между людьми, которые когда-то были близкими, — это не пустота. Это комната, забитая вещами, которые никто не решается открыть. Каждый из них слышал, как дышит другой. Как бьётся его сердце — или не бьётся. Слава выдохнул очередное облако. Морген — своё. Их дымы смешались, превратились в одно — серое, бесформенное, живущее своей жизнью. — Знаешь, — сказал вдруг Морген тихо, не глядя на Славу, а куда-то в стену напротив, — иногда я думаю, что мы не меняемся. Мы просто обрастаем. Как корабли — ракушками. И под всем этим слоем — то же самое днище. С тем же названием. Слава не ответил. Только затянулся глубже. — Может быть, — сказал он наконец. И не понял сам — согласился он или просто не захотел спорить. Они снова замолчали. Где-то за стеной всё ещё орала музыка. Любила. Ненавидела. Жила. А здесь, в бетонной щели между клубом и улицей, двое мужчин курили и смотрели друг на друга. И в этом взгляде было больше, чем в любом разговоре за последние пять лет. Больше, чем хотелось бы признавать.