Очищенные кровью

Пропитанная маслом кожа подпруги неохотно поддавалась натяжению. Леви уперся коленом в теплый, подрагивающий бок животного, перехватил ремень поудобнее и с резким выдохом затянул пряжку до нужной отметки. Металлический язычок вошел в отверстие, фиксируя седло. Гнедая кобыла — та самая, которую он выбирал чаще остальных за выносливость и покладистый нрав, — нетерпеливо переступила с ноги на ногу. Тяжелое копыто ударило по утоптанной земле, поднимая в воздух взвесь из соломенной трухи и пыли. Она фыркнула, потянувшись мордой к его плечу, и обдала горячим, влажным дыханием. — Знаю. Терпи. Ладонь скользнула по короткой шерсти, ощущая, как под кожей перекатываются плотные узлы мышц. Имен Леви не давал. Для большинства новобранцев, да и для бывалых вроде Мика, это казалось дикостью. Черствостью. Признаком того, что капитан окончательно потерял человеческий облик. Или не имел его вовсе. Все давали своим скакунам клички, чесали гривы, шептали всякий бред перед экспедицией. Леви же видел в этом лишь слабость. Лишний крючок, который однажды вцепится в ребра и вырвет кусок мяса. Дать имя — значит признать существование личности. Выделить из серой, безликой массы. Сделать «своим». Заклеймить привязанностью. А свое терять больно. Слишком уж часто он видел переломанные хребты, раздавленные всмятку грудные клетки, остекленевшие лошадиные глаза, смотрящие в небо. Расходный материал. Топливо для войны, которое сгорало быстрее, чем люди. Поэтому — никаких имен. Просто лошадь. Намотав кожаные поводья на кулак, Леви вывел животное из полумрака стойла в центральный проход. Спертый воздух конюшни, густо замешанный на запахе навоза, сена и дегтя, казался чище, чем атмосфера в коридорах штаба. Стены давили. Официальный запрет на вылазки, спущенный сверху, ощущался как физические кандалы. Тело, привыкшее к перегрузкам, требовало движения, инерции, ветра в лицо. Чего угодно, кроме мыслей. Особенно мыслей о вчерашнем вечере. И об утре тоже. Пальцы на поводьях сжались сами собой так, что кожа перчаток натянулась. Ожидание вызова, приглашения на этот чертов «сеанс» — или как там она это называла — оказалось напрасным. Вернулась Эва поздно. Дверь открылась тихо, впуская ее в комнату вместе с коридорной прохладой. Весь вечер она, судя по всему, провела с Армином, вытирая ему сопли и слушая бесконечные жалобы. Леви, лежавший поверх серого казенного покрывала с книгой в руках, даже не повернул головы. Строчки какого-то медицинского трактата, который он без спроса стянул с ее полки просто чтобы занять руки и создать видимость занятости, расплывались перед глазами бессмысленной мешаниной букв. За час он не перевернул ни одной страницы. — Ну и денек, да? — выдохнула Лоренс, села на кровать и начала снимать обувь. Капитан промолчал. Мышцы спины напряглись, ожидая продолжения. Вопроса. Подкола. Хоть чего-то. Но Эва лишь выпрямилась, помассировала шею и бросила в его сторону короткий, расфокусированный взгляд. Губы тронула слабая, вымученная улыбка. — Ладно, не отвлекаю. И все. Она быстро скрылась в душевой, а вернувшись, тут же юркнула под одеяло, отвернулась к стене и провалилась в сон, оставив его наедине с идиотской книгой и раздражением, которое ворочалось под ребрами. Впрочем, обычный вечер, который они делили. Леви и сам не понимал природу своего недовольства. Что именно царапало изнутри? Тот факт, что она не торопится строчить доносы Закклаю? Или это параноидальное ощущение скрытого наблюдения? Казалось, Эва делает что-то тайно. Изучает его. Периферийным зрением, по касательной, так, чтобы он не заметил. Каждое ее слово, небрежно брошенное в пространство, каждый взгляд, которым она провожала его движения… Во всем этом чудился подвох. Скрытый механизм, который он пока не мог разобрать. Странно это. Если бы дело ограничилось только вечером и его недовольством, он бы, наверное, просто списал это на бессонницу. Но утро… Утро принесло с собой нечто иное. Воспоминание об этом заставило пальцы, сжимающие кожаные поводья, стиснуться еще сильнее, передавая напряжение лошади. Кобыла недовольно мотнула головой. После завтрака, в общем коридоре, она и догнала его. Шум в столовой еще не утих, солдаты лениво расходились по своим делам, и Леви, не желая задерживаться, направился к выходу один. Ее шагов он не услышал — слишком легких, почти кошачьих. Эва просто материализовалась за его спиной, и прежде чем он успел обернуться или хотя бы напрячься, она сделала то, чего он не ожидал. Теплые пальцы коснулись его волос с пугающей, тошнотворной естественностью. Мягко, почти интимно, подушечки с нажимом скользнули по коротким черным прядям у основания шеи. Это было настолько нелепо, настолько выбивалось из всех допустимых протоколов субординации и личного пространства, что Леви на долю секунды впал в ступор. Мир схлопнулся до одной точки на затылке. Все звуки исчезли, отрезанные ватной пеленой шока. Внутри мгновенно скрутился тугой узел. Кожа покрылась мурашками — не от холода, а от омерзения и животного желания стряхнуть, ударить, сломать конечность, посмевшую его коснуться. Никто не смел его трогать. Никогда. Не теперь, уж точно. Тело качнулось для разворота, набирая инерцию для захвата. — Какого… — воздух с шипением покинул легкие, но фраза оборвалась, так и не став угрозой. Эва уже стояла перед ним. Обойдя его с той же бесшумной грацией, с какой появилась, теперь она преграждала путь, находясь непозволительно близко. В ее глазах не было ни страха, ни извинения. Только холодный, исследовательский интерес. Уголки губ чуть дрогнули, складываясь в какую-то странную, почти самодовольную улыбку. Рука поднялась к его лицу. Между ее большим и указательным пальцами висела длинная белая нить. — У тебя нитка в волосах, — произнесла она ровно. Буднично. Словно комментировала погоду или качество чая. Улыбка стала чуть шире, но не дружелюбная, нет. Так улыбается ученый, ткнувший палкой в муравейник и с любопытством фиксирующий развернувшийся перед ним хаос. — Не благодари. Пальцы разжались. Белая нить, подхваченная движением воздуха, медленно поплыла вниз, к полу. Не дожидаясь реакции, Эва просто шагнула в сторону, обтекая его фигуру, и продолжила свой путь в противоположную сторону. Размеренный стук ее ботинок становился тише, пока Леви стоял, вросший сапогами в пол. Парализованный. Раздавленный этим мелким, ничтожным, но абсолютно унизительным жестом. Даже сейчас, спустя несколько часов, Леви все еще ощущал эти фантомные пальцы на своем затылке. Место контакта пульсировало неприятным жаром, словно там остался ожог. Это чувство — мерзкое, гадкое, до одурения странное — закручивалось внутри горячим шаром, мешая дышать ровно. Трогала. Просто так. Без спроса. Словно я какая-то дворовая псина, с которой можно снимать репьи. — Капитан… Звук донесся со стороны входа — плоский, лишенный всякой вибрации, словно его весь поглотила сырая солома настила. Медленно, не меняя позы, Леви скосил глаза. Темная фигура у коновязи казалась частью деревянной опоры. Эрен стоял, навалившись плечом на столб, и его тело, обычно звенящее от едва сдерживаемой энергии, сейчас выглядело обмякшим, лишенным внутреннего каркаса. Полный комплект снаряжения УПМ плотно обхватывал его бедра и грудь, но голова оставалась опущенной. — Чего тебе? — вопрос прозвучал сухо, прерванный лязгом металлического карабина о пряжку. — Вы едете к Стене, — это не было вопросом. Эрен произнес фразу ровно, как заученный факт, не требующий подтверждения. Наконец оторвав плечо от опоры, он поднял голову. В полумраке его глаза казались двумя темными, застойными пятнами. В них не осталось ни подросткового азарта, ни ярости. Там поселилось нечто иное... что-то тяжелое, древнее, совершенно чуждое этому пятнадцатилетнему лицу. — Я еду с вами. Ладонь Леви замерла на холке животного. Кожа перчатки скрипнула, сжимаясь в кулак. Еще чего. Видимо заметил, как я забирал клинки со склада. — Дорогу на гауптвахту забыл? — он развернулся к парню всем корпусом, смерив его тяжелым, сканирующим взглядом. — Ханджи велела тебе сидеть тихо. Твою шкуру и так еле спасли от трибунала, а ты решил добавить к списку самоволку? — Ханджи сейчас не до меня, — Эрен даже не моргнул. Просто стоял, опустив руки вдоль тела, и в этой его новой манере держать себя сквозило пугающее спокойствие. Отчужденность. Словно все, что происходило, перестало иметь для него значение. Словно он уже находился где-то в другом месте. — А здесь… — Йегер медленно обвел взглядом полумрак конюшни, но в его движении не читалось интереса. — Надоело сидеть без дела. Внутри Леви шевельнулось неприятное предчувствие. Происходящее не походило на бунт или обычное отчаяние. С той самой церемонии, когда Эрен коснулся руки Хистории, что-то в нем необратимо изменилось. Сдвинулось. Он затих. Держать его сейчас взаперти, в четырех стенах, наедине с этими внутренними метаморфозами, казалось опаснее, чем взять с собой. Здесь от него ни на шаг не отходит Микаса. Еще и Эва может вызвать к себе, а в таком состоянии… кто знает, чем это обернется. К тому же, Леви не поведет его за стены. А на стену никто лезть не запрещал. Там хотя бы будет видно, что происходит у него в голове. — Ты взял снаряжение без разрешения, — заметил капитан, возвращаясь к проверке стремени. Угроза из голоса ушла, уступив место настороженной деловитости. — Я верну его, — равнодушно отозвался Эрен. Спорить бесполезно. Этот Эрен не станет кричать или умолять. Он просто пойдет пешком, если придется. Или сделает что-то еще более глупое. Абсолютное безразличие к уставу, к наказанию, к самому себе. Воздух тихо покинул грудь Леви. — Тц, — он отвернулся, схватил поводья потуже, и носок сапога нашел опору в стремени. — Бери лошадь. Эрен медленно кивнул, принимая приказ как должное, и направился к свободному деннику. — И не отставай, — бросил Леви, не глядя на него и направляя кобылу вперед. — Но если откроешь рот и начнешь нести чушь — лично свяжу и доставлю обратно в подвал. Держись позади.

__________

Путь через Трост прошел в молчании. Копыта выбивали из брусчатки дробный ритм, который отражался от каменных стен домов и затухал в сырых переулках. Редкие прохожие жались к обочинам, провожая двоих недоверчивыми взглядами, но их присутствие игнорировалось. Эрен держался строго позади, как и сказал ему капитан. Узкая улочка, ведущая к главной площади, оказалась перекрыта. Толпа зевак, одетая в серое и коричневое, сбилась в плотный, гудящий ком у входа в одну из подворотен. Люди вытягивали шеи, толкались локтями, пытаясь разглядеть что-то на земле. Поводья натянулись, заставляя лошадь сбавить шаг. В центре круга, образованного любопытными горожанами, суетились двое из Военной полиции. Их форма выглядела неопрятно, а лица, особенно в утреннем свете, носили следы хронического похмелья. Рядом стояла грубая деревянная телега, в которую дюжие возницы в грязных фартуках уже затаскивали что-то, завернутое в грубую мешковину. Сверток напоминал человеческое тело. Слишком легкое, судя по тому, как без натуги его подняли. — Да что ж это такое творится-то? — пронзительный женский голос разрезал гул толпы. Старуха в черном, низко надвинутом на лоб платке, всплеснула руками, укоризненно глядя на полицейских. — Сколько ж еще эти душегубы заберут? Третий за неделю! И все сухие, как щепки! — Успокойтесь, женщина, — лениво огрызнулся один из полицейских, почесывая жидкие, свисающие на губу усы. — Несчастный случай это. Пить меньше надо было, вот и не валялся бы тут. — Да он ветеран Гарнизона! — возмутился пухлый мужчина в фартуке мясника, протискиваясь вперед. — Не пил он никогда! Знал я его, порядочный человек был! — Все вы порядочные, пока за воротник не зальете, — буркнул второй полицейский, сплевывая на брущатку. — Расходитесь! Нечего тут глазеть! Взгляд Леви скользнул по этой сцене поверх голов, не меняя выражения лица. Очередной труп. Газеты уже неделю пестрели истеричными заголовками о «Потрошителе» и обескровленных телах. Звучит, конечно, жутко. И Леви как никто другой знал, что убийц среди простых людей полно. Вот только люди умирали в этом городе каждый день. Да и не только в этом. Пьяные поножовщины в кабаках, паленый спирт, от которого слепли и дохли, та дрянь в виде таблеток, которую недавно начали возить из столицы… Причин сдохнуть в стенах хватало и без мифических убийц. Внимание зацепилось за мешковину, из которой высунулась бледная, неестественно серая рука с синими ногтями. Действительно сухой. Но разбираться с этим — работа Найла и его своры бездельников. Пусть хоть раз отработают свой хлеб. — Тц… — Леви дернул поводья, направляя лошадь в обход толпы. — Разорались. Эрен проехал мимо, даже не повернув головы. Крики, вид тела, возня полиции — все это не коснулось его сознания, отскочив от невидимой брони безразличия. Он продолжал смотреть вперед, туда, где над крышами домов возвышалась Стена. Скрежет подъемного механизма перекрыл уличный шум. Ржавые, промасленные цепи натужно застонали, натягиваясь под весом платформы. Деревянный настил вздрогнул и медленно пополз вверх, скользя вдоль колоссальной вертикальной кладки Стены Роза. Воздух на высоте оказался иным... разреженным, колючим. Уже на середине подъема резкие, ледяные порывы начали бить в лицо, трепать полы зеленых плащей, заставляя щуриться от летящей каменной крошки. Леви стоял у самого края платформы, привычно балансируя и не держась за поручни. Эрен же подошел к ограждению, но не вцепился в него, не искал опоры. Просто положил ладони на дерево и замер, подставив лицо потоку. Волосы хлестали его по лбу, но он даже не пытался их убрать, жадно втягивая ноздрями этот холод. Металлический лязг фиксаторов возвестил об остановке. Едва подошвы сапог коснулись камня стены, путь преградила группа солдат Гарнизона. — Капитан Леви! — старший патруля, плотный мужчина с обветренным лицом, шагнул вперед, выставляя ладонь в запрещающем жесте. — Распоряжения на ваш допуск не поступало, и… — Оставь их. Спокойный, чуть хрипловатый голос, привыкший перекрывать шум ветра без крика, прервал подчиненного. Дот Пиксис стоял у самого внешнего края, спиной к прибывшим. Полы его формы хлопали на ветру, но сам комендант сохранял неподвижность, словно врос в это место. Проигнорировав патрульного, Леви прошел вперед, встав рядом со стариком. Эрен остался чуть поодаль. Взгляд его, миновав уродливую картину внизу, устремился к линии горизонта. Там, за зелеными холмами, угадывались очертания Шиганшины, и в расширенных зрачках Йегера читалась жуткая, неестественная сосредоточенность. Словно он видел не пейзаж, а карту неизбежного будущего. Внизу же разворачивалась механическая, монотонная работа. «Адская гильотина» Ханджи действовала исправно. Огромное бревно, окованное железом, с глухим гулом раскачивалось на тросах. Удар. Влажный хруст костей долетал даже сюда, на пятидесятиметровую высоту. Тяжелая древесина опускалась на затылок очередного титана, привлеченного к стене, превращая шейные позвонки в кашу. Тело гиганта оседало, начиная исходить густым белым паром, растворяясь в воздухе. Никакого боя. Никакого риска. — Не идут, — заметил Леви, скользнув взглядом дальше, за пределы радиуса поражения бревна. Группа титанов топталась метрах в ста от стены. Девианты двигались рывками, хаотично, но какой-то инстинкт, или остаток разума, удерживал их на безопасном расстоянии. — Осторожничают, — подтвердил Пиксис. Плоская серебряная фляга блеснула в жилистых пальцах коменданта. Сделав долгий, размеренный глоток, он опустил руку. Ветер тут же подхватил и разнес терпкий запах дешевого пойла, смешанный с утренней свежестью. Ладонь вытерла губы, и Пиксис наконец повернул голову к Эрену. Выцветшие, но пугающе ясные глаза старика, окруженные сетью глубоких морщин, остановились на лице парня. В них не было страха или отвращения к монстрам внизу. Только усталое понимание. — Красивый вид, а, Йегер? — спросил он просто. — Смерть, поставленная на поток. Эти несчастные превращаются в пар с завидной эффективностью. Ханджи превзошла саму себя. — Это не эффективность, — голос Эрена прозвучал плоско, словно ветер выдул из него все эмоции, оставив лишь сухой шелест. — Это милосердие. Для них этот кошмар наконец-то закончился. Губы Леви дернулись, но он промолчал. Сначала «свобода», теперь «милосердие». Йегер снова пытался натянуть какой-то великий смысл на кучу гниющего мяса. Капитана это не волновало. Его волновало лишь то, что механизм Ханджи, при всей своей громоздкости, не решал проблему до конца. Девианты все еще топтались внизу. — Милосердие… — Пиксис покатал слово на языке, словно проверяя его на вкус, и снова приложился к фляге. — Возможно. В любом случае, сидеть в казармах и ждать, пока плесень покроет не только стены, но и мозги — занятие для мертвецов. Вы сюда не за видами пришли. Металл крышки звякнул, закручиваясь на горлышке. — Солдат ржавеет без дела быстрее, чем клинок в сырых ножнах. Правильно сделали, что выбрались. Ветер ударил в спину, заставив полы плащей встрепенуться. — Что будет, когда их станет больше? — вдруг спросил Эрен, кивнув вниз, в слепую зону гильотины. В той самой тени, куда не доставал окованный железом маятник, копошились девианты. Они жались к самому основанию стены, используя выступы фундамента и мощные каменные ребра, поддерживающие кладку, как укрытие, из которого можно было наблюдать за работой бревна. Некоторые, задрав головы, замерли в полной неподвижности, впившись пустыми глазами в людей на вершине. Лица, застывшие в вечных гримасах, казались серыми пятнами. Один из них, прижавшись грудью к монолиту, медленно перебирал пальцами, словно пытаясь найти точку опоры для подъема. Их было много. Больше десятка тел замерли в ожидании, игнорируя грохот работающей рядом машины смерти. Взгляд коменданта на мгновение задержался на шевелении внизу, прежде чем переместиться к горизонту. — Не станет, — ответил он негромко, позволив словам утонуть в гуле воздушных потоков. — Они не успеют собраться в стаю. Капитан Леви проделал путь через весь город не для того, чтобы составлять мне компанию в созерцании видов. Мои люди хороши в обороне, но здесь требуется инструмент потоньше. Взгляд старика сместился к Леви, и в этом коротком прищуре промелькнуло негласное разрешение. — Официально, капитан, вы сейчас находитесь в штабе и заполняете бесконечные рапорты под присмотром Ханджи. А я лишь наслаждаюсь видом. Но если вы вдруг совершенно случайно сорветесь вниз и решите проверить исправность своего снаряжения… я предпочту на пару минут ослепнуть. Избавьте их от томительного ожидания. Раздражение, копившееся с самого утра и подогреваемое гадким воспоминанием о чужом прикосновении, требовало немедленного выхода. Наконец-то. Звук извлекаемых клинков пропел в разреженном воздухе чистой, стальной нотой. Рукояти легли в ладони, становясь продолжением костей и сухожилий. Давление газа в норме. Лезвия острые. Шаг в пустоту вышел будничным, лишенным малейшего колебания. Камень стены перестал быть опорой, и тело устремилось к земле, разрезая плотный поток воздуха. Резкий порыв забил уши, пытаясь сорвать плащ с плеч, но большой палец уже вдавил курки привода. Стальные тросы выстрелили с резким шипением, вгрызаясь в вертикальную поверхность монолита на десять метров ниже. Рывок перераспределил вес, превращая падение в стремительный полет вдоль каменных блоков. Мир перевернулся. Стена превратилась в дорогу под ногами. Первый девиант, тот самый, что прижимался грудью к камню, не успел даже сменить застывшей гримасы. Тень от налетающего человека накрыла его широко расставленные глаза за мгновение до атаки. Газ ударил в турбины, придавая телу инерцию вращения. Лезвия вошли в плоть затылка мягко, рассекая ткани до самого позвоночника. Горячее облако пара окутало капитана, но подошвы сапог уже оттолкнулись от обмякающей туши, посылая тело к следующей цели. Трос впился в выступающее ребро фундамента, и инерция на долю секунды сдавила грудную клетку, выбивая остатки воздуха из легких. Разворот прошел по выверенной дуге. Уродливые конечности титанов потянулись вверх, пытаясь перехватить мелькающую цель, но движения их казались заторможенными на фоне работы механизмов. Очередной разрез вышел глубоким и чистым — кусок плоти вылетел из шеи существа, и гигант рухнул, подминая под себя поросль у подножия. Белые облака испаряющейся крови застилали обзор, оседая на лице влагой, но это не мешало точности движений. Ориентируясь на звук работающих турбин и звериное чувство пространства, Леви выпускал один гарпун за другим. Каждый хруст разрезаемого загривка приносил холодное успокоение, выжигая лишние мысли эффективнее любого пойла. Очередной рывок вынес его выше марева, обратно к свету, пока на вершине стены две неподвижные фигуры продолжали смотреть на пустой горизонт.

__________

Солнечный диск, пробиваясь сквозь мутное оконное стекло, заливал кабинет резким, утренним светом. Он безжалостно высвечивал потертости на кожаных переплетах книг и мелкие, хаотичные царапины на лакированном дереве стола. День только начался, а Эва уже ощущала, как в висках начинает пульсировать тупая, назойливая боль. Металлическое перо в пальцах замерло, едва касаясь бумаги. Перед ней лежали две папки. Верхняя — тонкая, с надписью «Микаса Аккерман». Нижняя, выглядывающая лишь на половину — пухлая, потрепанная от того, как часто Эва открывала ее. «Леви Аккерман». Профиль фигуры, сидевшей напротив, казался высеченным из серого камня. Микаса застыла с идеально прямой спиной, не касаясь спинки стула, и ее неподвижность выглядела пугающе неестественно. Взгляд Аккерман был прикован к пустому пространству за окном, словно она пыталась рассмотреть там то, что не было доступно обычным людям. Наверное думает о том, почему Эрен ушел без нее… Эва и сама планировала начать с Йегера. Разговор с Микасой виделся лишь неизбежной прелюдией, последней ступенью перед тем, как придется вскрыть самый сложный нарыв в этом штабе. Взяться за Аккерман означало запустить механизм, который неизбежно приведет к Леви. Кончики пальцев скользнули по корешку нижней папки. Лоренс не торопилась переходить к ней, откладывала этот момент. И дело не в страхе. Эва не боялась ни черта, ни бога, ни уж тем более капитана Разведкорпуса, пусть он хоть трижды «сильнейший воин человечества». Ее раздражало другое. То липкое, навязчивое ожидание, которое висело вокруг этого разговора. Все они — и Ханджи с ее жалостливыми вздохами, и даже отец, сверлящий ее тяжелым взглядом при встрече, — смотрели на нее так, словно она готовилась войти в клетку к изувеченному зверю с единственной целью: содрать с него остатки шкуры живьем. Губы тронула кривая усмешка, лишенная тепла. Леви — это не человек. Это один сплошной, застарелый шрам. Сгусток мозолистой ткани, которая срослась неправильно, уродливо, но намертво. Сомневаюсь, что мои слова вообще способны пробиться через эту броню из усталости и безразличия. Что я могу сказать ему такого, чего он сам не повторял себе тысячи раз во время долгих часов бессонницы, глядя в потолок? Ничего. Я не хочу смогу сделать ему больно. Да и… надеюсь, это не потребуется. — Он вернется, Микаса, — буднично бросила Эва, и звук собственного голоса вырвал ее из мыслей. — Стены высокие, падать долго. А капитан Леви, при всех его недостатках, нянька отменная. Не даст твоему драгоценному Эрену свернуть шею раньше времени. Взгляд Аккерман медленно отлип от оконного стекла, смещаясь в сторону стола. В темных зрачках промелькнуло мимолетное замешательство, словно она внезапно осознала чужое присутствие в пустой, как казалось ранее, комнате. — Я знаю, — глухо отозвалась, вновь возвращая лицу выражение бесстрастной маски. Подавшись вперед, Эва заставила жесткую ткань своей рубашки с едва слышным трением скользнуть по столешнице. Ладонь привычно подперла подбородок, пока глаза фиксировали каждую микроскопическую перемену в облике собеседницы. — Но тебя это беспокоит. — Нет. Ложь. — Тогда почему ты смотришь в окно так, словно пытаешься прожечь стекло взглядом? — Лоренс выдержала паузу, позволяя словам осесть. — Ты ведь думаешь не о безопасности. Ты думаешь о том, почему он не взял тебя с собой. Рука Микасы непроизвольно метнулась вверх. Пальцы зацепились за край красного шарфа, подтягивая его выше, почти до самого подбородка. Этот жест, отточенный годами, выдавал ее уязвимость гораздо сильнее, чем любые слова. — Ему нужно было уйти, — чуть резче, чем следовало, она расправила складку на шарфе. — Сменить обстановку. Взаперти находиться слишком тяжело, это давит на него. Хватит тянуть. Ее чувства к Эрену отличный якорь, но нужно добраться до основы. Я здесь не для того, чтобы учить ее жизни, так что… — А тебе? Тебе не тяжело? Быть привязанной к кому-то, кому на тебя плевать. — Ему не плевать, — ответ вылетел мгновенно, рефлекторно. Микаса даже не успела подумать, просто сработал защитный механизм. — Да что ты? — усмехнулась Эва. — Он ушел, Микаса. Не посчитав нужным предупредить тебя. А ты сидишь здесь, передо мной, и готова перегрызть мне глотку просто за то, что я говорю правду. Ты не сестра ему. И не подруга. Ты… — она пощелкала пальцами, подбирая слово, — ты его тень. Придаток. У тебя вообще есть свое мнение, или ты ждешь, пока Эрен скажет, что тебе думать? — Это не так, — в голосе Аккерман прорезалась глухая, опасная вибрация. — Защищать его — мое решение. Моя воля, принятая много лет назад. — Ты его душишь, — медленно, с предельным контролем над каждым движением, Эва сократила расстояние, нависая над краем столешницы. — Ты вытираешь ему сопли, сдуваешь пылинки. И думаешь, это спасение? Ты делаешь из него калеку. Не даешь ему дышать свободно. Кожа на бледных скулах натянулась, лишая лицо последних признаков мягкости. Веки Микасы чуть дрогнули, скрывая на миг изменение в выражении серых глаз. — Вы ничего не знаете. Он… С ним может что-то случиться, если меня не окажется рядом в нужный момент. — Люди умирают, — Эва лишь коротко пожала плечом, и этот жест в своей будничности показался неуместным в застывшем воздухе кабинета. — Это просто случается. Но ты боишься не его смерти, нет. Ты боишься остаться одна. Без него ты превращаешься в набор заученных рефлексов и груду тренированных мышц. Просто в пустую оболочку. Тонкие пальцы снова вцепились в край шарфа и сжали так, что обветренная кожа на суставах натянулась сильнее. — Он — моя семья, — ответ вырвался вместе с тяжелым, рваным выдохом. — Он дал мне дом. Когда у меня ничего не осталось… — И вложил тебе в руку нож, — закончила за нее Эва, открывая верхнюю папку. — Восемьсот сорок четвертый год. Двое взрослых мужчин. Множественные ножевые ранения, сломанные ребра, раздробленная грудина. Одному из них буквально разворотили сердце. Подушечки пальцев скользнули по шероховатой бумаге пожелтевшего полицейского рапорта. — Тебе было девять лет, Микаса. Лицо Аккерман окончательно превратилось в неподвижную маску, лишенную даже намека на сомнение. — Мир жесток, — сказала она ровно. — Чтобы выжить, нужно сражаться. — Сражаться… — повторила Лоренс, и ее губы дернулись в скептической усмешке. — Красивый лозунг. Подходит для вербовочных плакатов. Вот только природе плевать на красивые слова, Аккерман. Девятилетние девочки могут царапаться. Могут кусаться, визжать. Но они не ломают взрослым мужикам хребты одним ударом ноги. Они не протыкают сердца с точностью мясника, держа нож в дрожащих руках. Дыхание Микасы сбилось. Вдох застрял где-то в горле, не достигнув легких, а пальцы, до этого лежавшие на коленях, вцепились в ткань брюк, сминая ее в жесткие, неопрятные складки. — Ты позволила утащить себя из дома, — голос Эвы стал тише, но жестче, приобретая ту самую интонацию, от которой хотелось спрятаться. — Позволила тем, кто убил твоих родителей у тебя на глазах… А потом просто тихо сидела. Покорно. Ждала своей участи. Пока не пришел Эрен. — Я… — Как это было? — Эва не дала ей времени на передышку. — Не рассказывай мне про страх. Плевать на страх. Расскажи про тело. В тот момент, когда ты взяла нож. Что случилось? Микаса моргнула, словно выходя из оцепенения. Затем медленно разжала пальцы и посмотрела на свои ладони. В утреннем свете они казались ей чужими. Вроде обычные руки. Тонкие запястья, мозоли от рукоятей клинков, старые шрамы. Но... — Я не помню, — ответила она пустым, лишенным красок голосом. — Потом Эрен сказал сражаться. — И? — И я сражалась, — Аккерман подняла глаза. В них стояло странное, пугающее удивление, которое не стерлось даже спустя годы. Словно она до сих пор пыталась понять, кто именно перехватил управление ее телом в той хижине. — Я вдруг поняла, что могу. Я просто знала, что делать. Медленно выдохнув, Эва потянулась к блокноту. Перо заскрипело по бумаге, оставляя быстрые, острые росчерки. «Пробуждение силы по словам Микасы запустили слова и голос Эрена. Почему не страх и боль за родителей???» Она видела его впервые в жизни. Почему именно он… Да, очевидно, что механизм запускают травмирующие вещи или инстинкт самосохранения, но… Почему именно Эрен? Задумчивый взгляд скользнул в сторону. Что же было с Леви в его «первый раз»… — У твоего отца было такое? — быстро спросила Эва. Глубокая вертикальная складка пролегла между бровей Микасы. Непонимание исказило ее лицо, стерев с него печать пережитых ужасов и сделав на мгновение почти детским, растерянным. — У отца? — переспросила она. — Нет. Он даже курицу зарубить не мог, всегда маму звал. Эва хмыкнула, но ничего не записала. Перо в ее пальцах лишь описало в воздухе дугу. Значит, кровь спала. Не проснулась до самой смерти. Или просто не нашлось того, ради кого стоило бы превратиться в… — Головные боли, — следующая фраза прозвучала не как вопрос, а как утверждение диагноза. — Часто бывают? — Бывают… — честно ответила Микаса. — Когда? — Эва слегка прищурилась. — Когда Эрен в опасности? Или когда ты пытаешься вспомнить что-то, что память услужливо спрятала? А может… когда твоя сила сопротивляется тебе? Когда приказ крови идет вразрез с твоим собственным желанием? В потемневшем взгляде, устремленном на Эву, проступило холодное, колючее подозрение. — Откуда вы… — Неважно, — перебила ее Лоренс, откидываясь на спинку кресла с тяжелым вздохом. Она прикрыла глаза на секунду, выстраивая в голове цепочку. Значит, механизм запускается приказом. Или угрозой жизни «хозяина»? Бред какой-то. Если Аккерманы действительно так верны тем, кого защищают, то с чего тогда начались гонения? Не вяжется. Взгляд Эвы скользнул по сидящей напротив Микасе. Нет, дело не в этом. Ее больная привязанность к Эрену… это даже не любовь, это просто детское потрясение от пережитого ужаса, переломный момент, когда она потеряла все. А рядом оказался он. И стал ее семьей. Грустно. Но не то, что я искала. Перед ней сидело совершенное оружие. Красивое, смертоносное и абсолютно, безнадежно сломанное. Запертая в клетку собственной природы и больной зависимости, которую она ошибочно принимала за смысл жизни. Папка с личным делом закрылась с мягким, шелестящим звуком. Эва положила ладони на картонную обложку, разглаживая ее, и ее тон стал пугающе нейтральным, лишенным даже намека на сочувствие. — Микаса. Та подняла глаза и Лоренс продолжила: — Если Эрен скажет тебе умереть. Прямо сейчас. Ты умрешь? Зрачки Аккерман расширились, превращая глаза в два черных провала. Рот приоткрылся, чтобы вытолкнуть ответ, но воздух застрял в горле, перекрытый спазмом. — Он не скажет, — выдавила она наконец. — А если? — Он не скажет. В этом упрямом, слепом отрицании сквозило столько безумного отчаяния, что Эве стало почти физически неприятно. Словно она смотрела на человека, который стоит на краю пропасти и с пеной у рта доказывает, что камни умеют летать. — Допустим, — Лоренс равнодушно кивнула. — Пойдем от обратного. А если он станет опасен? Не для врагов. Для твоих друзей. Для Армина. Для всех вокруг. Для тебя самой. Ты сможешь его убить? Микаса не шевельнулась. Просто перестала дышать. Грудная клетка застыла на вдохе, словно сам вопрос выкачал из комнаты весь воздух. Для нее это звучало не как гипотеза, а как ересь. — Этого не случится, — твердо сказала она. — Ты не ответила. Взгляд метнулся в сторону, к окну, но тут же вернулся обратно, словно притянутый невидимым крюком. В серых радужках плескалась паника — не страх убийства или смерти, а глубинный ужас перед крушением самих основ мироздания. Горло Аккерман дернулось в тяжелом, болезненном глотке, который с трудом протолкнул вязкую слюну. — Я остановлю его, — наконец произнесла она. Не «убью». «Остановлю». — Как? — безжалостно уточнила Эва, положив ладони на столешницу. — Попросишь перестать? Встанешь на колени? Или отрежешь ему ноги, чтобы он никуда не ушел, и будешь кормить с ложечки до конца дней? Дерево подлокотников едва слышно скрипнуло. Пальцы Микасы впились в поверхность короткими ногтями, грозя оставить на ней глубокие борозды. Лицо ее исказилось, потеряв остатки самоконтроля. — Я не буду его убивать, — фраза вылетела из нее резким, звенящим выдохом, в котором не было стали. Только отчаянное отрицание. — Никогда. В коридоре послышались шаги. Торопливые, тяжелые, но с какой-то сбивчивой, неритмичной ноткой, словно идущий то переходил на бег, то заставлял себя замедлиться. Стук в дверь прозвучал формально, скорее для очистки совести, чем для получения разрешения. Створка распахнулась, впуская сквозняк. На пороге застыл Жан. Он выглядел так, словно пробежал марафон: грудь вздымалась, волосы растрепаны, а рука все еще сжимала латунную ручку двери мертвой хваткой, словно он боялся, что ее захлопнут прямо перед его носом. Сканирующий и тревожный взгляд мгновенно нашел Микасу. Только убедившись, что с ней все нормально, он перевел дыхание и посмотрел на Эву. — Прошу прощения, — выпалил Жан, выпрямляясь и пытаясь вернуть себе хотя бы подобие уставной выправки. — Я… я искал командора Ханджи. Мне сказали, она может быть здесь. Лжет. И делает это так бездарно, что даже смешно. Эва медленно перевела взгляд с раскрасневшегося лица Кирштейна на профиль Микасы. Та сидела неподвижно, не поворачивая головы, но напряжение, сковывавшее ее плечи, чуть спало. Совсем немного. Словно его появление, этот внезапный шум и вторжение привычной реальности, дало ей крошечную, но необходимую передышку от мыслей, к которым ее склоняла Лоренс. — Командора здесь нет, — лениво протянула Эва, стараясь скрыть улыбку. — И ты прекрасно это знаешь. Кадык на шее Жана дернулся. Он напрягся, но взгляда не отвел, выдерживая насмешливый прищур. Предательская краска залила шею, поднимаясь к ушам пятнами смущения. Снова коротко, украдкой глянув на Микасу, словно проверяя, не исчезла ли она, он вздохнул. — Я… я понял. Извините за беспокойство. Задерживаться не стал. Видимо, убедившись, что в кабинете не происходит ничего, требующего его немедленного вмешательства — по крайней мере, физического, — Кирштейн коротко, деревянно кивнул и потянул дверь на себя. Замок щелкнул, отрезая их от коридора. Тишина вернулась, но она уже не была такой давящей. Взгляд Эвы скользнул по фигуре Аккерман. Та позволила себе искоса взглянуть на закрывшуюся дверь. В ее позе что-то неуловимо изменилось. Плечи опустились ниже, жесткий каркас спины чуть обмяк, словно из нее вынули стальной стержень. Но это было не облегчение от присутствия друга. Скорее, безразличная констатация факта: угрозы нет, можно ослабить бдительность. — Он стоял там все это время, — спокойно заметила Эва, возвращаясь к бумагам, но краем глаза следя за реакцией. — Караулил. Микаса медленно, с неохотой повернула к ней голову. На ее лице искреннее непонимание. — Зачем? — Ну, наверное, боялся, что я пущу тебя на опыты. Или начну пытать прямо здесь, на столе, — она хмыкнула, перекладывая папку. — Или просто хотел быть рядом. На всякий случай. Сама у него спроси. Снова устроив ладони на коленях, Микаса уставилась на них, чтобы скрыть свой нахмуренный взгляд. — Я не нуждаюсь в присмотре. — О, я знаю. И он знает, — Эва шумно выдохнула, чувствуя, как же ее утомляет эта непробиваемая человеческая слепота. — Но он все равно там торчал. Ждал. Дышал в замочную скважину. А ты даже не посмотрела на него. — У Жана есть свои дела, — сухо отрезала Микаса, словно отмахиваясь от назойливой мухи. В ее голосе зазвенел лед. — Если он решил стоять под дверью вместо того, чтобы заниматься ими — это его проблемы. Эва рассмеялась. Коротко. Звук отскочил от стен сухим, деревянным щелчком, не имеющим ничего общего с радостью. — Потрясающе… — она покачала головой, глядя на девушку с какой-то извращенной смесью жалости и восхищения. — Ты смотришь на него как на пустое место. Как на мебель. А он смотрит на тебя так же, как ты пялишься в спину Эрену. Иронично, не находишь? Глаза Микасы сузились, превратившись в две узкие щели. — Это не одно и то же. — Конечно нет, — Конечно нет, — Эва шумно выдохнула и откинула голову назад, уставившись в потолок, всем видом демонстрируя, насколько ей скучен этот разговор. — Ты ведь у нас особенная. Твоя привязанность — это святое, а его чувства — просто недоразумение. Вы все ходите кругами, как слепые котята. Жан смотрит на тебя, ты — на Эрена. А Эрен… черт знает куда. В бездну. И никто не видит того, кто стоит рядом и подает руку. Микаса промолчала. Лицо снова превратилось в гладкий камень. Она просто пропустила эти слова мимо ушей, как ненужный шум, не достойный даже толики внимания. Для нее мир прост и линеен, и в нем нет места для сложных геометрических фигур вроде треугольников. — Ладно, — Эва глубоко, с присвистом втянула воздух, чувствуя, как усталость наваливается на плечи каменной глыбой, вдавливая в кресло. Ей вдруг стало невыносимо скучно играть в эти игры. Тон ее изменился. Исчезла издевка, исчезла провокация. Осталась только сухая, деловая отстраненность. — Слушай, я не враг тебе. И, честно говоря, мне плевать, что там у вас происходит. Но в твоей привязанности к Эрену есть риски… Под тонкой тканью рубашки снова окаменели плечи. Микаса напряглась, словно ожидая удара. — Я не буду писать рапорт о твоей нелояльности, — Эва подалась вперед, опираясь локтями о стол и глядя ей прямо в переносицу. — Вас и так осталось слишком мало, чтобы разбрасываться солдатами. Но… попробуй хотя бы делать вид, что ты предана Разведкорпусу и командованию, а не только Йегеру. Это не шутки, Микаса. Ты понимаешь? Если Закклай решит, что ты опасна — тебя изолируют. И тогда ты не сможешь защитить никого. Губы Аккерман сжались в тонкую линию. Взгляд не дрогнул, выдерживая это давление, но в глубине радужек промелькнуло понимание. — Да, — коротко кивнула она. Вот зачем я опять это делаю? Она ведь станет проблемой… И мне придется объясняться. А Закклай ни за что не поверит, что я пропустила все это, не заметила. Он поймет, что я… Скрипнул выдвижной ящик стола. Послышался шорох, тихий звон стекла о дерево, и на столешницу шлепнулся небольшой холщовый мешочек, перевязанный грубой бечевкой. Эва толкнула его пальцем в сторону Микасы. — Держи. Взгляд Аккерман метнулся от мешочка к лицу хозяйки кабинета. В нем впервые за весь разговор промелькнул слабый, осторожный интерес. — Что это? — Сбор. Мята, пустырник и еще кое-что из моих запасов. Заваривай чайную ложку на стакан кипятка, когда начинаются головные боли. Помогает снять спазм. И немного прочищает мозги, хотя в твоем случае это вряд ли поможет. Неуверенно, словно ожидая подвоха, рука потянулась вперед. Пальцы сомкнулись на грубой ткани. Приподняв мешочек к лицу, Микаса вдохнула — терпкий, пряный травяной аромат перебил запах ее шарфа. — Спасибо… — прошептала она, и напряжение в спине окончательно исчезло. — Не за что, — Эва снова взялась за перо, макая его в чернильницу и всем видом давая понять, что разговор окончен. — Иди. И позови Жана. Ножки стула скрежетнули по полу, когда Аккерман поднялась. Шаги к выходу были быстрыми, но у самой двери она замерла. Обернулась, чуть нахмурив брови, все еще сжимая в руке подарок. — Жана? — Да, — не поднимая головы, ответила Эва. Перо заскрипело по бумаге, выводя строки. — Он все еще стоит там. Ждет, когда ты выйдешь. Скажи ему, чтобы зашел. Последовал лишь молчаливый кивок. — И да, Микаса, — голос Лоренс остановил ее, когда ладонь уже легла на ручку двери. — Если вспомнишь еще что-то о том… о том дне в хижине. Дай мне знать, ладно? Это важно. — Хорошо. Створка закрылась за ней тихо, почти бесшумно, оставив в комнате лишь запах трав и недосказанности. Но тишина продлилась недолго — ровно столько, сколько потребовалось, чтобы сделать два вдоха. Механизм замка снова щелкнул. Стук отсутствовал. Дверная ручка просто резко пошла вниз, и в образовавшийся проем втиснулась высокая фигура. Движение Жана было порывистым, но эта энергия тут же погасла, стоило ему переступить порог. Он прикрыл за собой дверь, прижавшись к ней спиной, словно пытаясь своим весом удержать что-то снаружи, и глубоко засунул руки в карманы форменных брюк. — И что это было? — ровно и без особого интереса спросила Эва. Она даже не подняла головы. Перо продолжало свой бег по бумаге, издавая сухой, царапающий звук, похожий на возню насекомого. Жан молчал, разглядывая ее макушку. Грудная клетка его медленно опускалась и поднималась, выравнивая дыхание. — Что? — почувствовав этот тяжелый взгляд, Лоренс наконец оторвалась от бланка и посмотрела на него с легкой, утомленной насмешкой. — Не стоило так трястись под дверью. Ничего я с ней не сделала. Взгляд ее снова упал на строчки отчета. Фыркнув, Кирштейн оттолкнулся лопатками от дерева двери. Подошвы его сапог глухо стукнули по паркету, когда он направился к свободному стулу — тому самому, где только что сидела Микаса. Но садиться не стал. Остановился рядом, положив руку на спинку. — Я переживал не за нее, — глухо отозвался он. — А как бы она с вами чего не сделала. Если бы вы довели ее… Он резко и неопределенно махнул свободной рукой в воздухе, словно отсекая невидимую голову. — У Микасы, знаете ли, рефлексы срабатывают быстрее, чем здравый смысл. Особенно когда дело касается… Эрена. Чернильница звякнула, когда Эва макнула перо, наблюдая, как на металлическом кончике набухает тяжелая темная капля, готовая сорваться. — Трогательная забота, — заметила она, стряхивая излишки чернил. — Но, как видишь, все живы. Скрип возобновился. Острый кончик зацарапал по дешевой бумаге, снова заполняя пространство комнаты монотонным, сухим звуком. Жан молчал, следя за быстрыми движениями ее кисти. В его позе, обычно напряженной, сейчас читалось странное, почти пугающее спокойствие. Смирение того, которого уже вывернули наизнанку, и которому больше нет нужды носить маску безразличия перед тем, кто видел его страх. — Капитан и Йегер еще не вернулись? — вопрос Эвы прозвучал между делом, не сбивая ритма письма. — Нет, — бросил Жан, затем отошел от стула и направился к окну, словно ему вдруг стало тесно. Солнечные лучи, которые облизывали стекло, легли на его кожу. — Видимо, решили, что свежий воздух полезнее нашего общества. Им правила не писаны, да? В тоне сквозила застарелая, горькая обида. Не злость, а именно усталость от того, что мир всегда вращается вокруг избранных, пока остальные ждут в казармах. Короткая усмешка тронула губы Эвы. Она бросила быстрый взгляд на его спину, обтянутую светло-серой рубашкой. Жан казался старше, серьезнее, чем при их первой встрече. Исчезло мальчишеское позерство, осталась только тяжесть. — Они же не за стену полезли, — Лоренс пожала плечами, хотя он этого не видел. — Наверное. Прогулки внутри периметра не запрещены, так что… Думаю, Эрен напросился, а капитан просто не смог отказать. Или ему самому нужно было выдохнуть подальше от штабной суеты. Ты мог пойти с ними. — Не хочу, — тихо, почти шепотом ответил Жан, прижался лбом к стеклу, еще больше подставляя лицо остатками осеннего тепла. — Значит, будешь бездумно пялиться в окно? — перо замерло над бумагой. — Продуктивно. Кирштейн дернул плечом, тяжело вздохнул и, отлипнув от окна, развернулся. — А чем еще тут заниматься? — огрызнулся он, и в голосе прорезалось раздражение. — Инвентаризация сделана, отчеты сданы. На кухне сегодня очередь Конни, он никого туда не пускает. А у меня, по всей видимости, личное время. Которое я не знаю, куда деть. — Личное время, — медленно повторила Эва, смакуя каждое слово и глядя на него с легким прищуром. — И ты, конечно, решил потратить этот бесценный ресурс, подпирая плечом стену у моего кабинета. Романтично. Никак не отреагировав на колкость, Жан прислонился поясницей к подоконнику и продолжил сверлить взглядом половицу перед собой. Профиль его напоминал высеченный из камня барельеф: резкая линия челюсти, плотно сжатые зубы, рука, вцепившаяся в оконный выступ так, словно дерево было его личным врагом. Типичный Кирштейн. Весь наружу эмоциями, но при этом отчаянно пытающийся натянуть на себя маску неприступной скалы. Эва вздохнула и продолжила писать в бланках, желая закончить побыстрее. — Раз тебе все равно нечем заняться, сделай хотя бы чаю, — она коротко кивнула в сторону небольшого серванта у камина, не прекращая писать. Короткий, лишенный веселья смешок Жана стал единственным ответом. Но все же он оттолкнулся от подоконника и направился в указанное место, взял небольшой медный чайник, с плеском налил в него воду из стоявшего рядом графина, затем поставил на решетку перед огнем. Пламя жадно лизнуло металлическое дно. Спустя пять минут комнату наполнил аромат сухих трав. Жан достал две тонкие фарфоровые чашки, насыпал в заварочный чайник щепотку сбора — мята, чабрец, что-то горьковатое — и залил кипятком. Пар ударил вверх белым облаком. — Не наливай полностью, разбавь немного холодной водой, — бросила Эва, не отрываясь от бумаг. Нахмурившись, Жан замер с чайником в руке, словно услышал приказ на незнакомом языке. — Что? Из графина? — Да. Чтобы не пить кипяток и не обжигать язык. Я хочу чай сейчас, а не через полчаса, когда он остынет. Усмехнувшись уголком рта, он выполнил просьбу. Холодная струя смешалась с горячим настоем, закручиваясь в чашке темным водоворотом. Поставив одну порцию на край ее стола, Жан взял свою и опустился на стул напротив. Какое-то время в кабинете царила тишина, нарушаемая лишь шорохом пера и его редкими глотками. Ссутулившись, Кирштейн уставился в темную жидкость, словно пытаясь прочесть на дне ответы на тревожащие его вопросы. Пальцы нервно постукивали по гладкому боку чашки, выдавая внутреннее напряжение, которое он старался спрятать. — Спроси уже, — не выдержала Эва, откладывая перо в сторону. Жан медленно поднял на нее глаза, в которых плескалась усталость пополам с настороженностью. — Что? — Тебе же интересно, о чем мы говорили. К чему пришли. — Меня это не касается, — он шумно выдохнул, отводя взгляд, и сделал медленный, большой глоток. — И зная Микасу… она немногословна. Из нее и слова не вытянешь, если она сама не захочет говорить. — В этом ты прав… — фыркнула Эва, откидываясь на спинку кресла и скрещивая руки на груди. — Так зачем ты ворвался сюда, как на пожар? Только честно, Жан. Без этих твоих игр в благородство. Тело парня дернулось. Он открыл рот, чтобы выдать очередную ложь, закрыл его, снова открыл, но так и не произнес ни звука. Эва терпеливо ждала, наблюдая за этой внутренней борьбой. — Я… — он резко провел ладонью по лицу, взлохмачивая и без того растрепанные волосы, превращая прическу в воронье гнездо. — Да какая разница?! Зачем спрашивать, если и так знаете ответ? Металлическая ложечка продолжала совершать медленные круговые движения в кружке, и этот тихий, ритмичный звон металла о тонкий фарфор заполнял паузу куда плотнее любых слов. — Хотела услышать это от тебя, — ответила Эва и сделала медленный глоток чая. — Нечего тут говорить, — фыркнул Жан. Взгляд карих глаз уперся в штукатурку, словно там были написаны спасительные инструкции. Напряжение, державшее спину Лоренс прямой все утро, наконец отпустило, позволив ей откинуться на спинку кресла и по-настоящему расслабиться. Тяжелый выдох через нос обозначил смену настроения. Теперь она смотрела на Кирштейна с ленивым, сытым прищуром. — Как хочешь, — пожала плечами Эва. — Можешь сидеть тут сколько влезет. Я ставлю только одно условие. Ты будешь заваривать чай, когда я попрошу, и перестанешь мешать мне работать своим тяжелым дыханием. Сделанный в этот момент глоток оказался ошибкой. Горячая жидкость пошла не в то горло, вызвав громкий, лающий кашель. Чай выплеснулся через край чашки, обжигая пальцы, но боль осталась незамеченной. Кулак с глухим звуком ударил в грудь, пытаясь выбить застрявший воздух, а лицо мгновенно налилось багровой кровью. — Я что, по-вашему, на прислугу похож? — прохрипел Жан, грубо вытирая мокрый подбородок тыльной стороной ладони и глядя на Эву с искренним возмущением. Ответа не последовало. Интерес к разговору угас так же быстро, как и вспыхнул. Фигура Эвы снова склонилась над бумагами, полностью игнорируя постороннее присутствие. «Имя: Микаса Аккерман. Звание: Солдат Разведкорпуса. Причина душевного расстройства: Потеря родителей в раннем возрасте. Свидетельство их убийства. Последующий за этим акт расправы над похитителями. Формирование болезненной, неестественной связи с Эреном Йегером, который стал для нее заменой утраченной семьи и единственным смыслом жизни. Наблюдение: Физическая сила выходит за пределы человеческой нормы. Демонстрирует полное отсутствие страха перед смертью, однако испытывает животный ужас перед потерей объекта своей привязанности. Мир видит узко: взгляд всегда обращен на Йегера, все остальное (субординация, личные желания, чувства сослуживцев) игнорируется как несущественный шум. Эва остановилась и задумалась. Затем что-то прорычала себе под нос и зачеркнула. Мир видит узко: взгляд всегда обращен на Йегера, все остальное (субординация, личные желания, чувства сослуживцев) игнорируется как несущественный шум. Придется новый бланк заполнять. Здесь наверное и не важно все это… «Сила Аккерманов пробудилась в детстве. Не в момент самозащиты, что важно. Микаса, по всей видимости, хотела защитить Эрена Йегера и его слова стали той командой, которая запустила процесс. Полицейский отчет прикладываю.»

__________

В замкнутом пространстве штаба воздух теперь казался еще более спертым, лишенным той морозной свежести, что била в лицо на стене. Он застаивался в углах, пропитанный запахами старой штукатурки и какой-то едва уловимой безнадеги. Тело, разрядившее накопившееся напряжение в серии смертоносных рывков, ощущалось легким, почти невесомым, несмотря на тяжесть приводов. Мышцы приятно ныли, напоминая о проделанной работе. Тошнотворное чувство бесполезности, преследовавшее его последние дни, наконец отступило, выжженное усталостью и простой, понятной механикой убийства. Он сделал то, что умел лучше всего. И это принесло облегчение. Единственное, что сейчас мешало насладиться этим коротким моментом равновесия — запах. Фантомный, но от этого не менее противный дух титаньей крови, казалось, въелся в поры, забился под ногтями, осел на коже липкой, невидимой пленкой. Леви знал, что на нем нет ни капли. Пар испаряется, не оставляя следов на одежде, но память тела — вещь упрямая. Ему чудился этот сладковатый, гнилостный аромат меди и перегретого мяса, исходящий от собственных рук, от волос, от воротника рубашки. Вода. Вот чего он хотел прямо сейчас. Содрать с себя эту мнимую грязь, смыть воспоминания о бое холодной водой и жестким мылом, пока кожа не начнет скрипеть. Леви ускорил шаг. Пальцы привычно коснулись пряжки на груди, готовые расстегнуть крепление еще до того, как он доберется до своей комнаты. — Капитан Леви! Голос, окликнувший его, прозвучал неуверенно, с той ломкой, извиняющейся интонацией, которая всегда бесила. Армин. Остановившись, Леви медленно повернул голову. Из тени бокового прохода, словно ожидая момента, чтобы перехватить его, выступил Арлерт. Он не подошел ближе, застыв на почтительном расстоянии, и судорожно сжимал в руках какую-то папку. — Что? — вопрос вылетел сухо и коротко. — Эва… — Армин запнулся, отвел глаза в сторону, не выдерживая прямого контакта, но тут же, словно вспомнив о долге, заставил себя посмотреть снова. — Она… она просила передать. Если вы вернулись… чтобы вы зашли к ней. Брови Леви едва заметно сдвинулись к переносице. — Сейчас? — Да, — торопливо кивнул Армин, и в этом жесте сквозило желание поскорее закончить разговор и сбежать. — Сказала, это срочно. Она ждет вас в кабинете. Срочно. Ну конечно. Уголок рта капитана дернулся в кривой усмешке. Этого стоило ожидать. Он нарушил прямое распоряжение главнокомандующего, покинув периметр без официального разрешения. По всей видимости, прогулки на стену для «любования видами» тоже не входили в список дозволенных развлечений для элиты Разведкорпуса. Видимо, кто-то из гарнизонных крыс, желая выслужиться, все же настучал Ханджи. В любом случае, Леви был уверен, что за этой «срочностью» скрывается именно тот факт, что Эва — возможно, в компании с Четырехглазой — попытается устроить ему показательную порку. Взгляд скользнул по лицу Армина. Мальчишка выглядел так, словно ждал удара. Не физического — Леви никогда бы его не тронул, — а словесного. Резкого приказа убраться с дороги. Арлерт чувствовал эту дистанцию, эту холодную стену, которую капитан возводил между ними в последнее время. И эта стена давила на него сильнее, чем ответственность за силу Колоссального. Армин мялся, переступал с ноги на ногу, не зная, куда деть руки и глаза. Хотелось сказать что-то. Что-то, что заставило бы его расправить плечи. Но слова застревали в горле. Не умел Леви быть тем добрым дядюшкой, который гладит по голове и говорит, что все будет хорошо. Все, что он мог — это не делать хуже. Жесткая линия губ чуть дрогнула, смягчаясь. — Понял, — произнес он, и голос его прозвучал неожиданно тихо, без привычных металлических ноток. Глуше. Спокойнее. — Спасибо, что передал. Давая Армину возможность уйти первым, капитан не двинулся с места. Лишь шумно вздохнул. — Иди отдыхай. Выглядишь паршиво. Глаза Арлерта расширились. В них мелькнуло удивление, смешанное с робкой, почти болезненной благодарностью. Он открыл рот, словно собираясь возразить или извиниться, но, наткнувшись на спокойный взгляд, лишь ответил: — Есть, капитан. Коротко кивнув, Армин поспешил скрыться в коридоре. Должно быть ждал Эрена весь день… Путь до кабинета не занял много времени. Леви не стал останавливаться перед дверью, игнорируя правила приличия и субординацию, и вошел без стука, толкнув створку ладонью. Внутри пахло бумагой и остывшим чаем. Пройдя к столу, он выдвинул пустующий стул, ножки которого глухо проскрежетали по полу, и тяжело опустился на сиденье. Ремни снаряжения натянулись, вдавливаясь в тело, грязные сапоги уперлись в паркет, а сам он откинулся на спинку, скрестив руки на груди и всем видом демонстрируя, что он здесь, но участвовать в этом не желает. — О, ты пришел, — сказала Эва, даже не подняв головы, и отложила заполненные бланки в сторону, выравнивая стопку по краю стола. Зашуршав бумагой, она быстро нашла нужную папку, которую весь день держала под рукой. Медленно раскрыв ее, Лоренс недовольно поджала губы, глядя на страницу с машинописным текстом. Леви молчал, сверля ее тяжелым, немигающим взглядом исподлобья.

Ну давай. Это ведь тебе нужно.

Строчки в досье выглядели мертвыми. Даты, локации. Подземный город, сухие сводки военной полиции о поножовщинах, дата смерти матери, вступление в Разведкорпус. Все это Эва уже успела заучить. Чернила на бумаге не передавали ни запаха гнили, ни холода камня, ни липкого ужаса потери всего отряда. Для Эвы должен быть просто набор данных, статистика выживаемости. Очередной трагический шаблон. Бедный мальчик, лишившийся мамы и ставший хмурым придурком — каждый второй здесь с такой печальной историей. Мысленно фыркнув, Эва наконец оторвалась от текста и посмотрела на сидящего напротив. Леви не шевелился. Только грудная клетка мерно поднималась и опускалась под слоями ремней. День, проведенный на продуваемой всеми ветрами стене, оставил свой след: кожа на спинке носа и скулах слегка обветрилась, приобретя едва заметный розовый оттенок, контрастирующий с его обычной бледностью. Раньше она не замечала таких деталей — или просто не смотрела достаточно внимательно, — но сейчас этот нюанс почему-то зацепил взгляд. Ресницы капитана чуть подрагивали, прикрывая глаза, и в этой позе он казался странно расслабленным и собранным одновременно. Впрочем, ничего нового. Все тот же Леви. От Микасы толком ничего не удалось узнать. Да и опыт одного Аккермана уж точно не может пролить свет на всю особенность их родословной. А Закклай четко обозначил свою позицию — ему нужны результаты. Хоть какие-то. Возиться по стандартному протоколу с Леви, задавая вопросы о детстве и страхах, было бы глупо. И опасно. Это заняло бы слишком много времени, которого у них не было. Подушечки пальцев Эвы нервно постучали по краю стола. Гнать от себя мысли о том, что это — слабость, становилось все сложнее. Делать исключения нельзя. Профессионализм требовал отстраненности. Но разве это исключение? Она просто оптимизирует процесс. Хочет быстрее закончить эту работу, закрыть папки и вернуться… Куда? В столицу? В ту пустую, холодную квартиру, которую она называла домом? Нынешняя комната ей нравилась больше, даже несмотря на присутствие рядом этого вечно угрюмого лица. В лабораторию. Завершить начатое. Вернуться к реальной работе, а не это… Что ж… Плевать на его травмы. Плевать на его состояние, на потери, на то, что он видел и что чувствовал. Ее это никоим образом не должно волновать. Никакой жалости. Никакого сострадания. Все эти чувства, проснувшиеся в ней так некстати после разговора с Армином, нужно задавить. Затолкать поглубже. Напомнить себе, что перед ней просто люди. Чертовы люди, состоящие из костей, мяса и набора реакций. И ничего больше. Пальцы Эвы, лежащие на столешнице, медленно сплелись в тугой замок. — Слушай, я знаю, мы с самого начала не поладили, — начала она, и голос прозвучал чуть глуше обычного, словно слова царапали гортань. Взгляд ее скользнул по лицу Леви, не задерживаясь на глазах, а фиксируясь на переносице. — Хотя, наверное, ты вообще ни с кем не ладишь… — Я лажу со всеми, — упрямо ответил капитан, не меняясь в лице. Ага, как же… Ладит он. Не ладит ни с кем. Он терпит. Терпит их присутствие, их шум, их дыхание рядом. И мое тоже. — Да, я заметила, — Эва коротко кивнула, принимая эту игру. Картонная папка перед ней захлопнулась с мягким, плотным звуком, вытеснив воздух между страницами. Тело Лоренс подалось назад, вжимаясь лопатками в жесткую спинку стула, словно она искала опору. — Я могла бы начать задавать тебе вопросы по списку, — продолжила она, вертя в пальцах перо. — Спросить, как ты спишь, лезет ли кусок в горло, часто ли видишь мертвых во сне. Или сразу попытаться на тебя воздействовать, прогуляться по всем твоим болезненным моментам в жизни… Грудь Эвы под белой рубашкой тяжело опустилась на выдохе. Она потерла висок, чувствуя под кожей пульсацию крови. — Но я не хочу этого. Это будет долго и грязно. Ты закроешься, начнешь огрызаться или просто уйдешь. Полено в камине с треском разломилось, и сноп искр ударился о кованую решетку, на мгновение осветив комнату яркой, тревожной вспышкой. Леви медленно перевел внимание на свои руки. Правая ладонь, лежащая на рукаве, сжалась чуть сильнее, сминая ткань. К чему она ведет? Сменила подход? Решила сыграть в прямоту? Тц… Неужели думает, что я куплюсь? — И к чему это вступление? — тихо спросил он. — Решила сэкономить нам обоим время, — вес тела сместился вперед, на локти, заставив старое дерево столешницы отозваться на это движение протяжным, сухим скрипом. Теперь поза Эвы выражала предельную собранность. — Всем плевать на то, что у тебя в голове, капитан. Плевать на то, как ты рос в помоях, и на то, кого ты там похоронил. Фраза оборвалась резко, без попытки смягчить удар интонацией или сочувствующим жестом. — Закклаю важно, чтобы в стенах было спокойно, — продолжила Лоренс, понизив голос. — Поэтому я проверяю остальных. Оцениваю их верность, готовность подчиняться. Чтобы завтра никто из них не решил взорвать штаб ради какой-нибудь новой идеи. Неподвижность фигуры напротив казалась абсолютной, но внутри, где-то глубоко за ребрами, сжался тугой, горячий узел, мешающий сделать полноценный вдох. Послушно выполняет приказы Закклая. Другого и не стоило ожидать от столичной крысы. — Но что касается тебя… — она задумчиво прикусила губу и посмотрела в сторону, прежде чем продолжить. — Ему нужна правда о силе Аккерманов. С Кенни он не успел… разобраться, там не до этого было. А теперь он хочет знать откуда берется эта сила и как ее воспроизвести. Резкий выдох вырвался из груди Эвы, словно она сбросила с плеч мешок с камнями. Кончики пальцев потерли переносиц, пряча лицо от света лампы. — И я вообще-то не должна была тебе этого говорить. Это нарушение протокола. — Но сказала. — Да. Сказала, — подтвердила Лоренс, чуть прищурив глаза. Затем устало всплеснула руками. — Я тоже не в восторге от ситуации, меня здесь вообще не должно быть. Но я здесь. И пока я не закончу с тобой, назад мне дороги нет. Так что я… предлагаю сотрудничество. Губы Леви скривились в усмешке, лишенной и тени веселья, больше похожей на гримасу боли. Она серьезно? — Подожди, не смейся, — выпалила Эва, слегка встрепенувшись. — Честно говоря, я сомневаюсь, что силу Аккерманов вообще можно повторить. Мы толком-то жидкость из спинного мозга титанов изучить не можем — она испаряется на воздухе быстрее, чем спирт. Что уж говорить о таких глубоких изменениях в природе человека… — Я, по-твоему, выродок? Вопрос вылетел тихо, но в нем вибрировала опасная, низкая нота. Руки, до этого скрещенные на груди, кажется, сжались еще сильнее, натягивая ткань рубашки на плечах. — Да, — ответ последовал мгновенно, без тени смущения, словно подтверждение очевидного факта, вроде того, что вода мокрая. — С точки зрения природы — несомненно. Хотя… если это слишком грубое для тебя слово, то можно назвать это изменениями, вызванными неведомой силой. Или даром. Неважно. Заметив, что лицо Леви помрачнело больше обычного, Эва закатила глаза и со вздохом откинулась на спинку стула. — Насколько известно, Аккерманы служили королевской семье очень давно. И, с учетом новых данных из книг, вероятно еще до заселения острова. Аккерманы были воинами, а потом их наделили силой в результате каких-то исследований и манипуляций. Об этом ничего не сохранилось и живых свидетелей тоже давно нет, так что… Мы можем только строить догадки. Твой род подвергался гонениям долгое время. Кенни ничего тебе об этом не говорил? Поворот головы к темному провалу окна скрыл выражение лица Леви, но напряжение в его плечах выдавало все без слов. Чертов Кенни… — Кенни даже не сказал, что я Аккерман, — процедил он сквозь зубы. — Я узнал фамилию только перед самой его смертью. Эва задумчиво кивнула, сцепив пальцы в замок на животе. Покусывая нижнюю губу, она перевела внимание с камина на профиль капитана. — Наверное, думал, что так защитит тебя. Короткий, резкий смешок, больше похожий на кашель, вырвался из горла Леви. Ну да, как же. Защитит. Старый ублюдок. Он защищал только свою шкуру. И свою больную мечту о силе, которая могла бы изменить его никчемный мир. А я был просто… побочным эффектом. Обузой, которую он скинул, как только она научилась держать нож в руках. — Что? — локти Эвы с глухим стуком опустились на столешницу. Она внимательно следила за его реакцией. — Это очень примечательная фамилия, Леви. Многие меняли ее, стирали из документов, чтобы ищейки Короны не взяли след. Либо уходили, селились подальше, в глуши, где никто не задает лишних вопросов. Например, как отец Микасы. И твой дядя, по совместительству. Треск прогорающего в камине полена показался в этот миг оглушительным, перекрывая даже шум за дверью. Отец Микасы… Дядя. Мысль врезалась в сознание как-то неожиданно резко. Странно. Дико. Осознавать, что в этом проклятом мире, где смерть ходит по пятам и забирает всех без разбора, есть кто-то, в чьих жилах течет та же кровь. Кто-то, кто является его семьей не по выбору, не по обстоятельствам службы, а по праву рождения. Родственники. Сколько их осталось? Есть ли вероятность, что кроме него и Микасы есть кто-то еще с той же проклятой силой, способной ломать кости и крошить черепа голыми руками? И есть ли те, у кого сила даже не проснулась, кто живет обычной жизнью? Память услужливо, рывком швырнула его назад. В сырость, в вонь нечистот, в полумрак Подземного города. А если бы не Кенни? Представив эту альтернативу, Леви почувствовал во рту металлический привкус крови. Что было бы с ним в тех условиях, если бы не этот ублюдок в шляпе? Если бы не то зверское обучение, которому он его подверг, выбивая слабость ударами сапог под ребра? Сидел бы он сейчас здесь, в этом кресле, живой, целый, способный огрызаться? Нет. Возможно, Кенни надеялся, что сила проснется еще во время обучения. Или решил, что Леви уже готов и обрел все, что нужно, видя, как тот выбивает дерьмо из той пьяни на улице. Но для выживания беспризорного пацана в том аду, где человеческая жизнь стоила дешевле крысиной тушки, недостаточно простого ножа и пары украденных приемов. Кенни обучил и дал шанс. Но если бы не тот самый момент… Если бы мышцы не налились свинцом, а мир не стал бы кристально четким, позволяя видеть каждое движение врага еще до того, как он его совершит… Если бы не тот дурацкий сервиз... Его бы сломали. Избили бы еще сильнее. Возможно, продали бы за бесценок в один из тех борделей, где любят «свежее мясо», или сами торгаши вдоволь поиздевались бы над ним в темной подворотне. Не потому, что Леви был слаб духом. А просто потому, что их было больше. Толпа взрослых, потных, воняющих перегаром мужиков против одного мелкого, истощенного голодом пацана — это не равные силы. А о чести там не слышали. Там знали только силу. И если бы в нем не проснулся этот монстр, этот «выродок», он бы давно сгнил в какой-нибудь сточной канаве. Для Леви эта сила никогда не была даром. Это единственный способ не сдохнуть. — Как много ты успела узнать про Аккерманов? — наконец нарушил молчание капитан, не сводя сосредоточенного, но внешне спокойного взгляда с собеседницы. — Кроме того, что уже было озвучено. Подушечки пальцев Эвы медленно обвели край фарфоровой чашки с давно остывшим чаем. Она склонила голову набок, глядя на Леви из-под ресниц, и на ее лице промелькнула едва заметная, торжествующая усмешка. — Значит, мы все-таки сотрудничаем? — правая бровь иронично взметнулась вверх. — Ты же осознаешь, что в процессе работы мне в любом случае придется копаться в твоей голове? — Если это позволит избавиться от твоего присутствия побыстрее, то мой ответ — да, — отрезал он, и в его голосе прозвучало привычное сухое раздражение. Эва удовлетворенно кивнула, затем принялась перебирать исписанные листы. Найдя нужную страницу, она зафиксировала ее пальцем, пробегая глазами по строчкам, прежде чем начать чтение. — Отлично. Это правильный подход, — пробормотала Лоренс, поправляя выбившуюся прядь. — Ну… Аккерманы не поддаются влиянию прародителя, то есть им нельзя стереть память. Вот, что было в книге об этом, — она придвинула лампу ближе, и теплый свет упал на текст. — «Аккерманы были одной из немногих семей, которые не были кровно связаны с людьми Имир. Поэтому стирание памяти на них не подействовало». Наверное поэтому они и подверглись гонениям. Слишком много знали о внешнем мире. Леви слушал, не перебивая, лишь его челюсть едва заметно сжалась, когда речь зашла о гонениях. — Что, в королевских архивах не сохранилось полной хронологии? — в его словах прозвучал явный скепсис. — А ты думаешь, у меня есть доступ к таким секциям? — Эва коротко рассмеялась, качнув головой, отчего пара прядей выбилась из ее прически. — Наивный. — Но судя по твоему мундиру и тому, как часто ты трешься возле командования… — пробормотал капитан, глядя на всполохи огня в камине. — Вывод напрашивается сам собой. Ты должна знать больше рядового солдата. Медленный вздох заставил плечи Эвы опуститься. Она покачала головой, словно умиляясь его неосведомленности. — Я не являюсь большой шишкой, если ты об этом. И мне далеко не все известно, — лист вернулся в нужную папку. — На тему хронологии я знаю лишь одно: угнетения прекратились, когда Кенни каким-то неведомым образом смог втереться в доверие к Ури Рейссу и стал его личным телохранителем. Уж не знаю, какую услугу он оказал короне или что именно они друг в друге разглядели… Но именно тогда охота на твою фамилию сошла на нет. Сдвинув брови к переносице, Эва все же отхлебнула из чашки и поморщилась, а затем продолжила: — Странно другое. Почему у Микасы никогда не возникало трудностей из-за ее фамилии? В смысле, люди долго помнят то, что им годами вбивали в головы правители. Опасная кровь, предатели… Такое клеймо не смывается. Ее отец жил открыто, под своим именем. Это не вяжется с картиной тотального истребления. Подавшись вперед, Леви оперся локтями о колени. Кожаные ремни упряжи тут же впились в тело, сдавив грудную клетку, но он не обратил на это внимания. Это движение лишило его привычной отстраненности, сделав диалог более… напряженным. Теперь его фигура доминировала в пространстве между ними. — И что ты хочешь узнать от меня? — спросил он, и в этом вопросе уже не было прежнего отрицания, лишь холодное ожидание. Некоторое время Эва молчала, позволяя далекому лязгу засовов и завыванию ветра в печных трубах заполнить паузу. Кончики ее пальцев медленно прошлись по скуле, огибая линию челюсти, и замерли у подбородка. — Общую картину ты не дополнишь, — прозвучало наконец, и в тоне ее слышалась странная, почти научная сосредоточенность. — Сам ведь ни черта о своем роде не знаешь… А вот твой личный опыт — вещь действительно ценная. Нужно понять, что именно пробудило твою силу. Как она влияет на тебя сейчас. Ну и… — Эва запнулась, подбирая слово, — всякое. — Всякое? — переспросил Леви, и бровь его едва заметно дернулась. — Ну… — девушка задумчиво прижала ладонь к щеке, ощущая тепло собственной кожи. — Реакции, инстинкты. Те детали, которые превращают обычного человека в… тебя. Но прежде чем мы начнем, есть одно условие. Самое важное. Правая рука медленно поднялась над столом и замерла на полпути, развернутая ладонью вверх. В неярком, подрагивающем свете пламени кожа ее кисти казалась почти прозрачной, сквозь нее угадывались тонкие синие нити вен. — Мы не лжем друг другу. Хотя бы здесь. Если оба будем придерживаться этого правила, дело пойдет быстрее и чище. Договорились? Глубокая вертикальная складка прорезала лоб Леви. Он не спешил отвечать, изучая очертания ее тонких и изящных пальцев. Само предложение, звучащее так просто и логично, вызывало в нем глубокое подозрение. Чего ты хочешь на самом деле? И что это за странный взгляд? Раньше ты на меня так не смотрела. Прямолинейность всегда экономила время и силы, поэтому ложь редко входила в перечень привычных для Леви вещей. И, если она не блефует, это действительно сократит время их совместной «работы». Медленно, словно все еще взвешивая решение, капитан вложил свою ладонь в ее. Грубые, мозолистые пальцы сомкнулись, ощутив неожиданное тепло и нежность чужой кожи. Леви не сжимал руку, просто удерживая ее в своем захвате, но заметил, как на губах Эвы расцвела странная улыбка. Не торжествующая, не самодовольная, а скорее... хитрая. — Это правило касается абсолютно всего. Понимаешь? — подушечки ее пальцев едва ощутимо надавили на тыльную сторону его кисти. Его собственная хватка тоже немного усилилась. В груди дернулось странное и непривычное чувство, похожее на глухое раздражение вперемешку со смущением, но лицо сохранило маску бесстрастности. Капитан не отвел руки, позволяя этому физическому контакту закрепить сказанное. — Да. — Мы договорились? — Эва усилила давление. — Договорились, — глухо выдохнул Леви, разжал пальцы и убрал руку на собственное колено.