Очищенные кровью

Дождь барабанил по стеклу с монотонным, безразличным упорством. Крупные капли разбивались о поверхность, оставляя за собой кривые, оплывающие дорожки, которые искажали и без того унылый вид на внутренний двор штаба. В кабинете, несмотря на поздний час и непогоду, было светло и почти уютно. Пламя в камине с тихим треском пожирало сухие поленья, наполняя комнату запахом горящей древесины и смолы. Пляшущие блики едва касались стен, падали на торец книжной полки, резную ножку кресла, отражались от почти черной, отполированной до блеска поверхности дубовой столешницы. Новый кабинет, выделенный Эве по личному распоряжению командора, оказался на удивление… сносным. Небольшой, но не тесный, со стрельчатыми окнами и высоким потолком, на котором еще виднелись остатки былой лепнины. Расположение не вызывало вопросов — всего в нескольких шагах от кабинета Ханджи. Простое совпадение, продиктованное наличием свободных помещений в этом крыле? Эва в этом сомневалась. Слишком удобно. Слишком в духе Ханджи. Впрочем, Эва не возражала. Компания Зоэ, несмотря на их вечные идеологические споры и периодические вспышки ее безумного энтузиазма, никогда не была для нее в тягость. Удивительно другое… то, с какой настойчивостью Ханджи снова пыталась сократить дистанцию, прекрасно зная, что Эва не отступится и не передумает. Что ж… это ее выбор. Разложив на столешнице аккуратные стопки отсортированных бланков, Эва остановилась. Пальцы потянулись к карандашу, зажатому в волосах, вытащили его и принялись вертеть, выстукивая по краю стола рваный ритм. Весь вечер она провела в сухих, безжизненных строках рапортов о потерях, в схемах передвижений, в протоколах допросов. Бумажный мир, в котором она всегда чувствовала себя увереннее, чем в мире живых людей. Но не сейчас. Сейчас буквы расплывались перед глазами, упорно возвращаясь к тем словам, что красной нитью проходили через каждый чертов отчет. Словам о человеке, которого она знала. — Ты сейчас проделаешь дыру в казенном имуществе. Эва вздрогнула от неожиданности. Стук прекратился, и грифель с противным скрежетом чиркнул по дереву, оставив на поверхности темную, уродливую полосу. — Прости, — она отложила карандаш в сторону. Тот с тихим стуком прокатился по стопке бумаг и замер на самом краю. — Задумалась. — Я заметила, — Ханджи, до этого неподвижно сидевшая в кресле напротив с газетой в руках, перевернула страницу. Бумага недовольно зашуршала. — Ты перекладываешь эти папки с места на место уже третий час. Пытаешься решить, кто из них будет меньше сопротивляться твоим… методам? — Пытаюсь выстроить очередность, — Эва потерла переносицу, ощущая, как под кожей тупо пульсирует усталость. — С Флоком будет просто, он сейчас ищет смысл, за который можно уцепиться. Саша и Конни — открытые книги, там нечего копать. Жан… с ним сложнее. Он слишком много думает. — А Леви? — наконец опустив газету, Зоэ посмотрела на Эву поверх очков, чуть прищурив глаз. — Его папка лежит с краю. Ты ее даже не открывала сегодня. Фыркнув, Лоренс откинулась на жесткую спинку кресла. Ее внимание переключилось на этот комок противоречий, умудряющийся сочетать в себе абсолютный хаос и несгибаемую волю. Ей шла эта чертова форма, Эва всегда так думала. Эта грубая ткань, ремни, эмблема «Крыльев Свободы»… Все это уже не казалось маскарадом. Напротив сидела не та одержимая самоучка, готовая лезть в пасть титану ради науки, а кто-то совершенно иной, прошедший через горы крови, трупов и дерьма. Взгляд ее карих глаз скользнул ниже, к рукам Ханджи. Длинные, тонкие пальцы с вечно обкусанными ногтями и мелкими царапинками. Пальцы ученого, хирурга, солдата. Все в одном лице. — Леви… — протянула Эва, отгоняя непрошенные мысли и возвращая себя к разговору. — Если я полезу к нему сейчас, он закроется окончательно. Или сломает мне руку. И то, и другое непродуктивно. — Ты тянешь время. — Я оцениваю риски. — Ты боишься, Эва. Слова прозвучали не как упрек, а как диагноз. Эва ощутила, как по спине пробежал неприятный холодок. — С чего бы? — прозвучало чуть резче, чем она хотела. — Это он должен меня бояться. Взгляд уперся в отблески огня на медной заслонке камина, лишь бы не встречаться с единственным видящим глазом напротив. — Я знаю о нем достаточно, чтобы заставить его говорить, — кончик ее карандаша рассеянно заскользил по пустому листу пергамента. — Знаю, какие слова заставят его вернуться туда, вспомнить все то, что он так старательно пытается похоронить. Просто… когда я начну, ему будет очень больно. — Ему и так больно. Постоянно. Ханджи произнесла это так тихо и обыденно, словно говорила о неугомонном дожде за окном. Рука Эвы, державшая карандаш, замерла. На одно короткое мгновение ее лицо потеряло привычную маску ироничной самоуверенности. В глубине ее глаз мелькнуло что-то похожее на растерянность. Но лишь на мгновение. А затем на губах появилась кривая, защитная усмешка. — Ой, да брось… И ты туда же? — фыркнула она, небрежно махнув рукой. — Мне отец сказал почти то же самое после слушания. Что я его… изувечу. Я. Изувечу капитана Леви — грозу всех титанов и ублюдков Подземного города. Бред какой-то. — Ну, ты можешь быть довольно… жестокой, — Ханджи чуть наклонила голову. — Как сегодня с Микасой. — Ты же знаешь, что это было… Зоэ подняла указательный палец, пресекая любые оправдания. — И с Эреном. И с Армином. Так что… не прибедняйся. К горлу Эвы подкатил горячий, едкий ком. Воротник рубашки вдруг показался невыносимо тесным. Черты ее лица стали жестче, острее. Она злилась. Не на Ханджи. На ситуацию. На то, что ее снова выставляют бездушным монстром лишь за то, что она делает свою работу. — Ладно, — она резко выпрямилась, и ладони с хлестким звуком ударили по подлокотникам. — Как скажешь. Буду вытирать всем сопли и слушать их истории о несправедливости жизни. Устроим тут клуб анонимных калек. Только это никому, блять, не поможет. Ни им, ни тебе, ни мне. Ханджи замерла. Ее пальцы, до этого теребившие край газетного листа, остановились. Она вжалась спиной в кресло, плечи едва заметно опустились, словно на них навалилась невидимая плита от такого ответа. Костяшки пальцев медленно провели по гладкой поверхности чашки с остывшим чаем, но к губам она ее так и не поднесла. — Я понимаю, почему ты так делаешь, — наконец произнесла она, глядя куда-то в сторону, на пляшущие тени от огня. — Ты торопишься. И тебе, по большому счету, все равно, через что они прошли. Эти дети. И он тоже, — она сделала паузу, возвращая тяжелый взгляд к Эве. — Ты просто хочешь поскорее отсюда свалить, да? Закончить здесь все и вернуться в столицу. К привычной жизни. — Да, — не раздумывая, бросила Лоренс. — Это плохо? — Нет… Опять это. Опять этот тон. В груди Эвы что-то сжалось, мешая вдохнуть. Этот ее вид, эта всепрощающая тоска в голосе… Снова строит из себя брошенную и обиженную, хотя никто никому ничего не обещал. — Не начинай, — шумно выдохнула Эва и резко поднялась на ноги. Стул под ней с сухим, противным скрежетом отъехал назад. Она прошла к окну и прижалась лбом к холодному, влажному стеклу, пытаясь остудить горящую кожу. — Я не подписывалась на пожизненное членство в вашем клубе исследователей-самоубийц. Ханджи сняла очки и провела ладонью по лицу, стирая усталость. — Я знаю. Просто… — она выдохнула и кивнула своим мыслям. — Забудь. Ты права. Делай свою работу. Повисла неприятная, затяжная пауза, нарушаемая лишь треском огня в камине и стуком капель. Эва не двигалась, продолжая смотреть в темноту за окном, на свое размытое отражение. Холод стекла приятно студил лоб, но внутри все горело. Нужно было что-то сказать. Любую глупость. Сломать эту давящую атмосферу, пока она не раздавила их обеих. Она искала зацепку, спасательный круг, брошенный в болото их недомолвок. И нашла, ухватившись за звук. За спиной раздался резкий шорох. Медленно отстранившись от стекла, Эва повернулась. Ханджи, избегая ее взгляда, с преувеличенным вниманием разворачивала все ту же газету, шурша листами так громко, что это казалось почти неприличным. Прячась за строчками текста, она словно возвела между ними бумажную стену. — Что там? — Эва скосила глаза на газету в руках командора и кивнула на заголовок, набранный жирным шрифтом. — Очередной бред про подорожание зерна? Ханджи моргнула. Ей потребовалась секунда, чтобы вынырнуть из своих мыслей. Она посмотрела на текст, и выражение ее лица изменилось. Усталость и обида исчезли, уступая место чему-то острому, сосредоточенному. — Если бы. Тут кое-что похуже, — указательный палец скользнул по строке, словно проверяя на ощупь шероховатость дешевой бумаги. — Убийство. — В столице? — Здесь. В Тросте, — командор подняла газету выше, поворачивая ее к свету. — Второй труп за неделю. В подворотне нашли солдата Гарнизона. — Пьяная поножовщина? — Эва скрестила руки на груди, прислонившись поясницей к подоконнику. — Не похоже, — Ханджи качнула головой. — Пишут, следов борьбы нет. Ни синяков, ни переломов. Нашли его сидящим у стены, будто он просто уснул. — Сердце? — «Полное отсутствие крови», — процитировала Зоэ. — Газетчики любят приукрасить, но тут ссылаются на рапорт полиции. Тело было сухим. Словно из него выкачали все до последней капли. Кривая усмешка едва коснулась губ Эвы, не задерживаясь надолго. — Звучит как бред. — Звучит как проблема, — газетные листы с тяжелым хлопком опустились на дерево. — Два трупа. Оба — военные. Обескровлены до капли. И ни одного свидетеля в густонаселенном районе. Подойдя к столу, Эва наклонилась, вглядываясь в первую полосу. Жирные черные литеры, трубящие о «Потрошителе из Троста», расплывались под тусклым светом лампы, словно пятна дегтя. — Кажется, кто-то возомнил себя героем страшных сказок, — Зоэ шумно выдохнула, и этот звук потонул в гуле дождя. Сделав глоток остывшего чая, она невольно передернула плечами от горечи. — Или в городе завелся безумец с очень специфическими навыками. — В стенах всегда хватало такого, — Эва качнула головой, не отрывая взгляда от заголовка. — Ублюдки, насильники, те, кто ищет острых ощущений… Когда живешь в клетке, у некоторых крыша едет. Это статистика, Ханджи, а не новость. — Статистика? — брови командора сошлись у переносицы, а пальцы с такой силой вцепились в тонкую ручку чашки, что кожа на суставах слегка натянулась натянулись. Голос стал тише и суше. — Наши солдаты гибнут в каждой чертовой вылазке ради призрачных ответов, а эти здесь… вырезают людей в подворотнях, как скот на бойне. — Ну, у Военной полиции тоже должна быть работа, а? — заметила Эва, возвращаясь в свое кресло. То скрипнуло, когда она села и придвинула его ближе к столу. — Пусть Найл и его клоуны разбираются. Им полезно иногда оторвать задницы от стульев. С губ Ханджи сорвался короткий, слегка горький смешок. — Полиция? Ага, конечно. Они годами гонялись за Кенни, изображая бурную деятельность. А когда он соизволил явиться сам, вместо виселицы выдали ему форму и карт-бланш на убийства. — Не все же там такие идиоты. Попадаются и нормальные. Редко, но бывает. Если убийца настолько аккуратен, что не оставляет следов, возможно, им понадобится помощь. Но не наша. — Не знаю… — протянула Зоэ, глядя в огонь. В ее интонации проступило липкое сомнение. — Уж больно характерный почерк. Обескровленные тела… это не похоже на припадок ярости. Обычный убийца оставляет после себя хаос, брызги, разодранную плоть. А здесь… хирургическая стерильность. Подушечка указательного пальца Эвы замерла на остром крае столешницы, едва ощутимо надавливая. — Стерильность, — задумчиво повторила она. — Значит, кто-то, кто понимает, как работает кровеносная система. Может, врач? Или мясник. Кто-то, кто знает, как слить кровь без лишней грязи. — Тот, у кого за плечами колоссальный опыт, — добавила Зоэ так тихо, что слова едва не растворились в шуме непогоды. Взгляды пересеклись, и в этой мимолетной вспышке промелькнуло общее, отравляющее осознание. Опыт. То самое умение обращаться с человеческой плотью не как с живой материей, а как с набором сосудов и тканей. Навык, отточенный годами вскрытий, спешных ампутаций и бесконечных попыток заштопать то, что уже не должно было функционировать. Опыт, как у них. Водяная стена за окном окончательно отрезала кабинет от внешнего мира, превращая звуки штаба в неразличимый гул. Тени по углам вытянулись, жадно облизывая корешки книг на полках. Первой оцепенение стряхнула Лоренс. Одернув рукава рубашки, она выпрямилась, возвращая себе привычную собранность. — В любом случае, это не наша головная боль. У нас своих проблем хватает. Девять штук, если быть точной. И одна из них сейчас сидит где-то и наверняка точит клинки. Губы Ханджи дрогнули, складываясь в подобие усмешки — дерганой, лишенной тени веселья. Сместив фокус, она уставившись в самую густую тьму за каминной полкой. — Кстати, о девяти, — Эва чуть склонила голову набок, и в ее тоне прорезалась сухая, почти бесстрастная интонация, свойственная дознавателям. — Ты ведь тоже в списке, Зоэ. Рука, до этого неподвижно лежавшая на подлокотнике кресла, вздрогнула. Пальцы, потянувшиеся было к пуговице на манжете, застыли в паре сантиметров от ткани, и Ханджи буркнула, не поднимая головы: — Формально — да. — Не только формально, — Эва подалась вперед, вглядываясь в профиль подруги. — Может, пройдемся по опроснику? Расскажешь мне, как тебе спится? Как чувствуешь себя в кабинете Эрвина? Плечи Зоэ окаменели и она заметно напряглась. — Послушай, я в порядке, — на губах проступила вымученная, едва заметная улыбка, не затронувшая глаз. — Времени на самокопание просто нет, Эва. Горы рапортов, перестановки в составе, графики поставок… Я справляюсь. Правда. — Совсем недавно ты утверждала обратное и… — Знаю, — Ханджи оборвала фразу на взлете, не дав ей оформиться в упрек. — Все знаю. Но выбора нет, верно? Эрвин переложил этот груз на меня, и долг командора придется тянуть до конца. Как делали те, кто стоял здесь до меня. И те, кто придет следом… если кто-то вообще останется. В этот момент за напускной суетой слов проступала черная дыра. Та самая пропасть, в которую Ханджи боялась заглянуть даже мельком. Та самая бездна, где исчезли все: и Эрвин, и Моблит, и сотни тех, чьи имена теперь остались только на бумаге. Можно было бы нажать сильнее. Ткнуть в самое больное, вскрыть нарыв и позволить всему этому гною — боли, ярости, отчаянию — выплеснуться наружу. Профессиональная деформация требовала именно этого: довести до катарсиса, заставить орать, рыдать, обнажить истинное лицо. Лоренс помедлила, чувствуя, как внутри борется профессионал и человек. Пальцы коснулись края папки, но тут же расслабились. Фыркнув, она просто кивнула своим внутренним противоречиям и откинулась на спинку кресла. — Ладно. Оставим на десерт, да? Тяжелый, шумный выдох облегчения вырвался из груди Ханджи. Она посмотрела на Эву с едва уловимой благодарностью — за этот внезапный отказ лезть в душу, за право еще немного побыть «в порядке». Не думай, что мы не вернемся к этому разговору… — Он бы сейчас над нами посмеялся, — щурясь от бликов, Зоэ снова обратилась к огню. — Над всем этим нелепым цирком. Над тем, как я старательно изображаю из себя командора. — Не смеялся бы, — Эва потянулась к стопке бумаг и вытянула дело Леви, просто чтобы занять руки и не выдавать собственного напряжения. — Скорее, гордился бы. Тем, как ты держалась на заседании. — А ты? — вдруг спросила Ханджи, игнорируя брошенные ей слова. — Что «я»? — Эрвин, — Зоэ не меняла позы, продолжая сверлить взглядом угли. — Когда вы виделись в последний раз? Вода с новой силой ударила в стекло, заливая двор за окном сплошной серой пеленой. Эва опустила голову, сосредоточенно изучая буквы на обложке. — В камере, — подушечки пальцев провели по этому раздражающему имени. — За день до того, как они с Пиксисом устроили весь этот бардак с лже-королем. Ханджи медленно повернулась, и ее лицо застыло. Очки сползли на кончик носа. — Ты пробралась к нему в темницу? Но… каким образом? Туда даже Найла не пускали без особого распоряжения. — А меня пустили, — Эва криво усмехнулась, но веселья в этом не было. — Полицейские — идиоты, Ханджи. Они видят, что я трусь возле Закклая, ношу его бумаги, захожу в его кабинет без стука. Для них этого достаточно. Они решили, что я его глаза и уши. А перечить Закклаю дураков нет. Кроме тебя и Леви. Папка, которую она до этого вертела в руках, осторожно, почти бережно опустилась на стопку остальных таких же. — Я думала, это конец. — Ты думала, его казнят? — Ханджи впилась в нее взглядом. В нем читалось искреннее, почти детское недоумение. — Ты же знала их! Знала Эрвина, знала отца, знала, что Закклай только и ждет момента, чтобы вцепиться монархии в глотку. Неужели ты сомневалась? Эва резко вскинула голову, и в ее жесте прорезалась несвойственная ей до этого порывистость. — Конечно да! — она нахмурилась и глубоко вздохнула, принудительно возвращая себе маску профессионального безразличия. — Если ты считаешь, что все отчитывается передо мной о каждом шаге, то ты сильно заблуждаешься. Отец и Эрвин придумали какой-то немыслимый план, который поддержал Закклай и который был известен только им троим. Так что… — Что? — тихо подтолкнула Зоэ. — Я испугалась, вот что. Обычная человеческая реакция, представляешь? — Испугалась за жизнь Эрвина? — Ханджи чуть склонила голову, и ее тон стал глуше. — Да брось, разведчики постоянно умирают. Каждая вылазка как последняя. — Да, но… — Эва замялась, подбирая слова. — Я не бессердечная, ясно? У меня нет ни малейшего желания заколачивать гробы тех, кого я знаю по именам. Ханджи издала невнятный звук, средний между хмыканьем и вздохом. Она пристально изучала Эву, и в этом взгляде вдруг заплясали те самые знакомые искры — предвестники того, что сейчас Зоэ включит свою фирменную проницательность, граничащую с издевкой. — Потрясающе, — Зоэ поглубже вжалась в кресло, давая отдых затекшей спине. — Сама пять минут назад едва не выставила меня за дверь, когда я заговорила о тебе, и тут же выдаешь такое. Лицемерием попахивает, не находишь? Кожа на скулах Эвы мгновенно вспыхнула. Жар прилил к лицу не от стыда, а от чистой злости на саму себя — за то, что дала слабину, и на Ханджи — за то, что та так примитивно ее подловила. — Никакого лицемерия, — не поднимая глаз, Эва процедила это сквозь зубы. — Это не значит, что я не переживаю за тех, кто мне дорог. За тебя вон тоже волнуюсь, хоть ты и бесишь меня. А обо мне беспокоиться не надо. Как-нибудь справлюсь. — Эгоистка ты, — почти прошептала Ханджи, но в этом слове не чувствовалось ни капли реальной обиды. — Знаю. Непогода за окном пошла на убыль, сменив яростную дробь капель на монотонный шелест. Эва потянулась к стопке бумаг, с преувеличенным вниманием выравнивая края бланков. Пальцы то и дело цеплялись за исписанную бумагу, стремясь занять себя хоть чем-то, лишь бы не сидеть неподвижно, в то время как Зоэ сосредоточилась на темном стекле, в котором зыбко дрожало ее собственное отражение. — Так ты не передумала, да? — спросила она вдруг. Пальцы Эвы остановились и она сцепила их в замок на столешнице. Она сразу поняла, о чем речь. О той трещине, которая пролегла между ними уже давно и которую обе старательно игнорировали последнее время, не решаясь говорить прямо. — Зачем спрашивать, если знаешь ответ? Ханджи легонько кивнула своему двойнику в оконной раме. Остекленевший взгляд на мгновение сфокусировался на струях воды, стекающих по ту сторону преграды. — Да… понятно. Опираясь ладонями о колени, командор тяжело поднялась с кресла. Ткань форменной куртки натянулась на плечах, когда она резким, привычным жестом одернула края смявшейся одежды. — Дело твое, Эва. Я не вправе тебя учить. Подошвы сапог глухо зашаркали по старому паркету к выходу. Остановившись у самого порога, Ханджи секунду помедлила, положив ладонь на дверную ручку, но так и не обернулась. — Спокойной ночи. Эва сжала губы, глядя на ее спину. Захотелось окликнуть, бросить вдогонку какую-нибудь язвительную мелочь, чтобы привычно вернуть их общение в русло безопасных пререканий, но нужные слова застряли в горле. Она лишь заставила себя разжать пальцы, до белизны вцепившиеся в край стола. — Спокойной, Ханджи.

__________

Дверная ручка поддалась с тихим, маслянистым щелчком. Пальцы, привыкшие к грубой обмотке рукоятей клинков, ощутили приятную гладкость полированного металла. Леви толкнул створку, носком сапога придерживая ее у самого пола, чтобы избежать скрипа, и скользнул внутрь. Пусто. Лишь остывающие в камине угли периодически трещали, выбрасывая тусклые оранжевые искры, да за окном глухо завывал ветер, пробиваясь сквозь оставленную щель. Воздух покинул легкие сдавленным, почти беззвучным свистом. Мышцы спины, скованные в тугой узел после бесконечного дня, неохотно начали расслабляться. Стянув с плеч форменную куртку с эмблемой крыльев, Леви бросил ее на спинку стула. Следом пришел черед УПМ. Капитан принялся расстегивать кожаные ремни с механической, отточенной до автоматизма точностью. Металлические крепления обжигали кожу холодом сквозь тонкую ткань рубашки, прежде чем снаряжение с увесистым стуком опустилось на поверхность дубового стола. Физическая тяжесть исчезла, но фантомное давление на ребра все еще оставалось при нем, по привычке заставляя дышать неглубоко. Сбросив сапоги у кровати, Леви ощутил ступнями отрезвляющую прохладу пола. Он подошел к шкафу, открыл дверцу и достал чистое, аккуратно сложенное полотенце. Вцепившись пальцами в ворсистую текстуру, он бесшумно пересек комнату, вышел в коридор и толкнул дверь напротив. Влажный воздух в душевой бесстыдно лизнул шею и грудь, едва пуговицы рубашки покинули петли. Капитан не стал зажигать свет, ориентируясь на ощупь. Пальцы сами нашли чуть скользкий вентиль, поворот которого заставил трубы издать натужный, глухой рокот, тут же сменившийся нарастающим шипением. Тугая струя ударила в грудь ледяными иглами. Леви шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, но не сдвинулся ни на шаг, подставляя под безжалостный напор плечи, спину, лицо. Вода, обжигая, стекала по лопаткам, по старым, белесым шрамам, и этот резкий температурный скачок эффективно выбивал из головы вязкую мешанину из чужих слов и непрошенных образов. Кусок мыла в длинных пальцах скользил по влажной коже, оставляя за собой полосы пены. Никакой мочалки. Только жесткие, уверенные движения собственных ладоней, разгоняющие кровь. Он тер плечи, грудь, живот, почти ожесточенно смывая с себя не грязь — ее не было, — а весь прошедший день. Как и множество дней до этого. В комнату он вернулся так же бесшумно, как и покинул ее. Полотенце, небрежно обмотанное вокруг бедер, впитывало влагу, но прохладный воздух спальни все равно заставил мокрую кожу покрыться россыпью мурашек. С волос, еще сильнее потемневших от воды, срывались тяжелые капли, чертя холодные дорожки по шее и лопаткам, теряясь где-то в районе поясницы. После влажности душевой, казалось, воздух здесь стал только ощутимее. Смесь сухих полевых трав, той самой мяты и горчинки табака. Этот аромат въелся в деревянные панели стен, в обивку старого кресла, и его не мог до конца перебить даже дымный дух из камина. Отчего-то этот запах показался до тошноты знакомым. Он царапнул что-то на самом дне памяти, вытаскивая на свет то, о чем Леви уж точно не хотел бы думать. Так пахло от матери. Не всегда, но все же… Травами, которыми она пыталась заглушить кашель, и дешевым табаком, который въелся в ее одежду. Леви подошел к шкафу и открыл дверцу. Достал с полки белье, брюки и свежую, пахнущую только мылом рубашку. Чуть шершавая ткань приятно коснулась пальцев. Привычная. Его. Он уже собирался одеться, когда сквозняк, гуляющий из едва приоткрытого окна, лениво шевельнул листы бумаги, оставленные на ее рабочем столе. И как их дождем не залило… Если эта идиотка будет забывать закрыть окно, то рано или поздно устроит здесь склеп. Сырость, плесень… мерзость. Эва даже не потрудилась убрать свои записи в ящик стола. Ни папки, ни тяжелого пресс-папье сверху. Такая беспечность граничила с высокомерием, словно она была абсолютно уверена, что никто не посмеет лезть сюда. А может оставила специально. Или… она не считала присутствие Леви угрозой для своих секретов. Действительно привыкла, что я здесь почти не появляюсь. Сжимая в одной руке чистую рубашку, капитан медленно сократил расстояние до стола. Ему было плевать на ее работу, на ее доклады Закклаю или Ханджи. Но глаза сами выхватили знакомые очертания букв на верхнем листе. Имена. «Петра Рал. Оруо Бозард. Эрд Джин. Гюнтер Шульц.» Не просто буквы на бумаге. Лица. Голоса. Специфический смех Оруо. Взгляд Петры. Список тех, кто больше никогда не вернется в этот штаб. Склонившись ниже, Леви оперся свободной рукой о столешницу. С мокрой пряди, свисающей на лоб, сорвалась крупная капля. Она прочертила в воздухе короткую линию и с тихим, но отчетливым шлепком разбилась о поверхность стола, всего в сантиметре от исписанного края. Темное пятно влаги начало медленно расползаться по древесине. Взгляд прикипел к бумаге. Рука сама, повинуясь какому-то болезненному импульсу, потянулась вперед. Большой палец завис над строчкой, а затем медленно, почти невесомо коснулся чернил. Петра… Кожа ощутила текстуру бумаги, но в голове вспыхнуло другое. Горячая, липкая влага. Запах леса и крови. Изогнутое под неестественным углом тело у дерева. Резко, словно обжегшись о раскаленный металл, Леви отдернул руку. Дыхание с шумом вырвалось через нос. Почерк Эвы был кошмарным. Нервным. Буквы заваливались вправо, словно подгоняемые ветром. Острые углы, лишенные плавных переходов, рвали пространство строки. Она писала быстро, почти агрессивно вдавливая перо в бумагу так, что чернила в некоторых местах становились гуще, темнее. Полная противоположность его собственному — мелкому, убористому, контролируемому. Влажные пальцы осторожно, стараясь не размазать буквы, сдвинули верхний лист в сторону. «…преданность, граничащая с самоотречением (жалкое зрелище). Вероятно не использует полный потенциал силы Аккерманов из-за эмоциональной зависимости… но если дело касается Эрена…» Леви вспомнил лица Микасы и Эрена сегодня в столовой. Тц. Это мы и так знаем. Но она права, как ни крути. Сдвинул следующий лист. «…склонен к саморазрушению, которое ошибочно принимает за героизм. Опасен не силой, а верой в собственную правоту. Нестабилен. Требует жестких рамок…» Эрен. Мысленно хмыкнул. Этот сопляк всегда был ходячей проблемой, бомбой с часовым механизмом, которую они таскали в кармане. Третий лист лежал чуть криво. Его имя, выведенное в заголовке, было написано крупнее, с сильным нажимом, словно перо в этом месте едва не прорвало бумагу. «…использует ритуалы для стабилизации. Открыто не реагирует на провокации, подавляя импульсы. Зоны напряжения — запястья, шея, затылок, плечи. Проблемы со сном…» Зоны напряжения… Рука рефлекторно дернулась к шее, и пальцы коснулись напряженной мышцы. Она анатомировала его. Разбирала на запчасти, как сломанный привод УПМ. Дверь за спиной тихо скрипнула. Леви не вздрогнул. Даже не напрягся. Он ждал. Все эти дни он кожей чувствовал этот момент, знал, что рано или поздно она застанет его врасплох. — А тебя мама не учила, что рыться в чужих вещах неприлично, капитан? Голос Эвы прозвучал насмешливо, с той самой ленивой интонацией, которая обычно бесила его больше всего. Он не обернулся сразу. Медленно выпрямился, убирая руку со стола. Позволил секундам утечь в никуда, давая ей время рассмотреть его широкую спину, мокрые волосы, капли воды, бегущие по позвоночнику, низко сидящее полотенце. Только после этого он неторопливо повернулся к ней, свободной рукой придержав край ткани на бедре. И увидел. Увидел, как ее глаза, обычно колкие и уверенные, на долю мгновения расширились. Как ее взгляд, лишившись профессиональной брони, невольно скользнул ниже его лица. Прошелся по ключицам, задержался на старых, побледневших шрамах на груди и плечах, опустился ниже. А потом метнулся обратно к глазам, но уже с другим выражением. Без анализа. Без капли той холодной, медицинской оценки, которой она так гордилась. Там было чистое, незамутненное любопытство. И что-то еще… смущение? Попалась. Внутри, где обычно тлело только раздражение, шевельнулось что-то иное. Темное, мрачное удовлетворение. Желание надавить на эту точку. Поддеть. — А пялиться — прилично? — сказал он низко, ровно, без тени эмоций. Эва вздрогнула, словно от физического толчка, который вывел ее из ступора. Предательское тепло, зародившееся где-то в районе ключиц, мгновенно разлилось горячей волной вверх, к скулам и ушам, окрашивая кожу в густой, пунцовый цвет. Отвернувшись, она оборвала любой контакт и сделала несколько суетливых шагов в сторону своей кровати. Сумка и свитер опустились на покрывало. — Было бы на что пялиться, — пробормотала она, уставившись в пустоту перед собой. Пальцы нырнули в сумку, вынимая листы бумаги и свертки. Попытка вернуть привычную маску язвительного безразличия явно провалилась, поэтому, шумно прочистив горло, Эва попыталась звучать более отстраненно, словно ничего не случилось: — Просто не трогай мои вещи. Это походило скорее на неуверенную просьбу, чем на запрет. Леви стоял неподвижно, глядя на ее напряженную спину. Забавно… Прикидывается смущенной? Такую ничем не проймешь, а тут аж раскраснелась. Какие дешевые манипуляции для такой ценной подстилки Закклая. Сделав шаг к своей кровати, капитан разжал пальцы, позволяя чистой одежде лечь на серое сукно покрывала. — Еще раз увижу твой хлам на виду — отправлю в камин, — бросил он через плечо. — Это не хлам, это наблюдения, — огрызнулась Эва, водрузив свой блокнот на столешницу. Ответа не последовало. С безучастным выражением лица, Леви взял второе, совершенно сухое полотенце. Перекинув плотную ткань через голову, он принялся растирать влажные волосы, скрывая лицо за белым ворсом. Эва метнулась к шкафу уж как-то слишком поспешно. Схватив полотенце, она прошла к выходу, едва не зацепившись плечом за открытую створку, которую сама же и оставила. У порога она остановилась, так и не решившись нажать на ручку двери. Леви не видел ее, скрытый слоем ткани, но кожей чувствовал эту заминку, эту повисшую в пространстве нерешительность. — Тебе лучше остаться, — ее приглушенный голос затерялся в ворсе. — На ночь. Движения рук под полотенцем на секунду замедлились, сбившись с ритма, но не прекратились полностью, даже когда Леви взглянул на Эву. — Почему? Она медленно обернулась, словно преодолевая сопротивление невидимых нитей. На лице не осталось и следа недавнего смущения. На смену пришла нарочитая серьезность. — Потому что Ханджи от тебя не отстанет, — Лоренс оперлась плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди. — Знаю, доставать ее, конечно, весело, — уголок ее губы чуть заметно дрогнул, — но если серьезно… не стоит. Ей сейчас и так тяжело. Давай просто… перемирие. Пере… Что? — Тц… Леви фыркнул, словно она сказала несусветную глупость, и просто возобновил свое занятие, снова и снова проходясь полотенцем по волосам. Для перемирия нужна война. Нужны две равные стороны, способные нанести друг другу урон. Считать эту кабинетную крысу угрозой, достойной заключения пакта о ненападении, — слишком уж много чести. Да, она могла запугать детей вроде Эрена или Микасы, надавив на их больные точки, но с ним такие фокусы не пройдут. Капитан Леви — не подросток с комплексом героя. Старайся лучше. Эва, словно прочитав этот скепсис в изгибе его спины, устало потерла висок. — Слушай, я обещаю не лезть к тебе с вопросами. Вся работа только в кабинете, а в комнате мы отдыхаем, — она оттолкнулась от косяка, делая шаг в коридор. — Мне, в общем-то, все равно, где ты спишь. Но Ханджи потом мне высказывать будет, а у меня других дел полно, так что… Не усложняй нам обоим жизнь. Ее рука легла на край двери, готовясь захлопнуть створку, но перед этим она недовольно бросила через плечо: — И оденься уже. Лечить тебя от пневмонии я не буду. Замок наконец щелкнул, а через пару мгновений закрылась и дверь санузла напротив. Леви остался стоять у кровати, ощущая, как холодный воздух действительно начинает покусывать кожу. Он медленно провел ладонью по шее, разминая затекшие мышцы. Стоит ли? Здесь странно, неуютно, пахнет как в цветочной лавке, но Ханджи ведь и впрямь не отстанет. Ладно… К тому же, я всегда могу вышвырнуть эту идиотку за дверь, если она начнет много болтать.

__________

Эва вернулась минут через десять, очевидно истратив все оставшиеся запасы горячей воды в этом крыле, которые теперь успеют нагреться только к утру. Леви понял это по тому, как от ее головы и тела поднимался пар, словно она не мылась, а варилась заживо. Ее кожа распарилась и раскраснелась, волосы превратились во влажные завитки на концах и прилипли к плечам. Оставляя на досках пола цепочку влажных следов, она влетела в комнату босиком. Белое казенное полотенце, в которое она была завернута, едва доходило до середины бедра, но ее это, похоже, совершенно не заботило. Леви, растянувшийся поверх заправленного одеяла, даже не повернул головы. Лишь скосил глаза, наблюдая, как Эва рывком открыла шкаф, что-то бормоча себе под нос и выхватывала с полки стопку одежды. Видимо забыла взять, когда убегала из комнаты. Затем так же стремительно исчезла в коридоре, хлопнув дверью душевой. В комнате снова стало тихо. Леви сцепил пальцы в замок на животе, чувствуя под ними грубую ткань чистой рубашки, которую он надел, пока ее не было. Оставаться здесь — ошибка. Он знал это. Каждой клеткой тела ощущал неправильность происходящего. «Ты просто боишься с ней говорить», — прозвучало в голове. Голос Фарлана был отчетливым, насмешливым, с той самой интонацией, от которой раньше хотелось дать ему подзатыльник. Челюсти Леви сжались. Я ничего не боюсь. «Скажи это той пыли, из-за которой ты вечно ворчишь», — тут же вклинилась Изабель. Веселая. Звонкая. Мертвая. Он моргнул, глядя в темный потолок, где плясали тени от настольной масляной лампы. Неприязнь и страх — это разные вещи. Ты всегда их… путала. Леви сам не понимал, почему он снова вспоминает. Слишком часто это стало происходить в последнее время. Это все усталость… С того момента, как Ханджи определила его в эту чертову комнату, все в его голове словно сдвинулось и начались перестановки, о которых он не просил. Взгляд медленно переместился к камину. Гарь. Вот почему в голове шумит. Надо будет заставить хозяйственников прочистить трубу, не хватало еще сдохнуть во сне от угарного газа. Нелепая смерть для солдата Разведкорпуса. Дверь снова открылась, но уже медленнее. Эва скользнула внутрь, и за ней шлейфом потянулся запах остывающего пара и лаванды. Теперь на ней была просторная, выцветшая от стирок голубая рубашка из мягкого хлопка и легкие штаны. Влажные волосы она растрепала полотенцем, и теперь они пушистым облаком обрамляли ее раскрасневшееся лицо. Не глядя в его сторону, она прошла к своей кровати, откинула покрывало, взбила подушку кулаком, придавая ей нужную форму. Молчит. Надо признать, когда она держит рот закрытым, ее присутствие становится почти терпимым. Видимо, любой кретин становится менее невыносимым, если заткнуть его. Забравшись под одеяло, Эва подтянула его повыше и тут же перевернулась на бок, лицом к Леви. Влажная голова уткнулась в ладонь, согнутую в запястье. Она не закрыла глаза. Напротив, смотрела в упор — с тяжелым, мутным от усталости прищуром, в котором читалось немое, но настойчивое ожидание. Чувствуя, как все внутри напрягается, Леви шумно выдохнул, но не отвернулся. Выдержал этот взгляд, отвечая ей своей привычной, непроницаемой пустотой. Игра в гляделки. Ну давай. Кто кого перемолчит. Прошла минута. Другая. Эва не моргала, хотя ее веки явно тяжелели. Глаза лениво скользили по его лицу, по его рукам, цеплялись за детали. Время от времени, она прикусывала щеку изнутри о чем-то размышляя, но молчание не нарушала. «Да брось, ты проигрывал даже Изабель, которую невозможно заставить заткнуться» — усмехнулся Фарлан. «Эй! Сам-то…» Заткнитесь оба. Просто эта бессмысленная дуэль начала раздражать. Пустая трата времени и... — Что? — Леви не выдержал первым. — Ты вот так спать собираешься? Рука Эвы вынырнула из-под одеяла, сделав неопределенный, вялый жест в его сторону — указывая то ли на его застегнутую на все пуговицы рубашку, то ли на брюки, то ли на то, что он лежал поверх покрывала, как солдат в карауле, готовый подорваться по первой тревоге. — Какие-то проблемы? — лицо капитана осталось непроницаемым. Эва закатила глаза. Нижняя губа оказалась в плену ее зубов, словно она задумалась над чем-то важным. Он ожидал от нее очередного «остроумного» ответа или лекции о том, что нормальные люди спят не в форме и под одеялом. Но этого не произошло. К его удивлению, больше она не сказала ни слова. Просто продолжала смотреть на него, как смотрят на диковинного зверька, по ошибке забредшего в чужую нору. Затем, словно потеряв интерес или исчерпав последние капли бодрости, Эва опустила голову глубже в подушку и натянула одеяло почти до самого носа. Леви видел, как она боролась с усталостью, пыталась не сводить с него глаз, но веки упрямо ползли вниз, тяжелея. Сдавшись, Эва все же закрыла глаза и размеренно вздохнула. Только теперь Леви позволил себе чуть ослабить контроль. Его взгляд, до этого упиравшийся в ее переносицу, скользнул по лицу. Тонкая складка между бровями, свидетельствующая о том, что даже во сне она чем-то недовольна. Губы, потерявшие жесткость линии. В неверном, пляшущем свете масляной лампы веснушки на носу почти исчезли, а подсыхающие пряди шоколадных волос местами превратились в легкие завитки. — Так и будешь всю ночь пялиться? — пробормотала она, не размыкая век. Слова прозвучали глухо, смазано, на грани слышимости. — Свет погаси, когда закончишь… Это все? Губы дрогнули в подобие легкой усмешке. Медленно сев, Леви спустил ноги на пол и уставился в темный провал окна. В голове мелькнула мысль, что еще не поздно уйти. И, хоть Эва и сдержала обещание и не донимала его болтовней, нахождение здесь все еще казалось неправильным. Он действительно хотел знать правду, хотел знать все подробности того, зачем она здесь, что нужно от него и вообще, но… Остаться? Тот факт, что он якобы кому-то мешает, передвигаясь по штабу ночью, — несомненно, очередной бред Ханджи, которым она попыталась придать хоть какой-то вес своим словам. Леви мог бы проигнорировать это, как делал сотни раз. Встать и выйти. Но внезапно он почувствовал себя тупым, незрелым болваном. Таким же, как Эрен, который делает все назло, идет наперекор просто ради самого факта неповиновения. А Ханджи… Да, заноза в заднице. Да, солгала ему в лицо. Да, пытается быть хорошим командиром, которому не насрать на своих людей. Продолжи он в том же духе, и это подорвет ее и без того шаткий авторитет. Тяжелый вздох вырвался из груди. Черт... Леви поднялся и тихо прошел к столу. Только из-за тебя, Четырехглазая. Бросив последний взгляд на уже мирно спящую Эву, капитан повернул латунный рычажок лампы, и комната мгновенно утонула во мраке.