Очищенные кровью

Побег не принес облегчения. Наоборот. Лишь обострил то странное, скребущее чувство под ребрами, заставляя искать укрытие не от чужих взглядов, а от самого себя. Бездействие для Леви всегда было сродни медленному разложению. Оно позволяло мыслям — этим червям, что вечно копошились где-то в разлагающихся кучах его памяти, — выползать наружу и грызть, грызть, грызть… Поэтому он действовал. Убежище нашлось в одном из складских помещений на первом этаже — там, где въедливый запах сырости, древесной прели и забытых вещей создавал ощущение вакуума. Терпимо. Сюда хотя бы никто не сунется. Одинокий деревянный ящик в центре комнаты стал импровизированным верстаком. Сорвав с него пыльный брезент, от которого в нос ударила удушливая взвесь, Леви принялся за одно из немногих занятий, которое приводило его мысли в порядок. Чистка. С хирургической точностью он разобрал приводы, раскладывая на чистой ветоши каждую деталь: шестеренки, клапаны, тросы. Пальцы, привыкшие к этому делу, двигались сами по себе, машинально протирая промасленной тканью каждый миллиметр металла. Отточенные, механические движения, въевшиеся в мышечную память. Но разум отказывался отключаться. Снова и снова он возвращался за тот стол в столовой. К ее манере держать чашку. К тому, как она смотрела. Он прокручивал в голове эту безмолвную дуэль, пытаясь разложить ее на составляющие, как сейчас — механизм УПМ. Пытался понять, что именно выбило его из колеи. Не только ее дешевые фокусы. Не псевдоинтеллектуальные рассуждения. Что-то еще. И это «что-то» пугало гораздо больше, чем ее изучающая манера поведения. И почему его сознание вообще вцепилось в это?! В какой-то степени, Леви уже смирился, что теперь все иначе. Не только касательно его новой комнаты, ненужной "соседки" и прочего. Он осознал это еще тогда, когда Ханджи, распахнув глаза Эрвину и проверив рефлексы, объявила, что тот уже мертв. Без Эрвина Леви и не представлял себя и свою жизнь, но даже после его смерти продолжил носить ту маску, которую ему вручил Эрвин, и которая вросла и стала его лицом. «Отбрось сожаления… иначе они повлияют на решения, которые предстоит принять,» — пронеслись в голове слова Эрвина, которые он сказал ему тогда, в тот день, в качестве сраного смысла или утешения. Ему, Леви, который рвано вдыхал пары от крови титана и собственные слезы. Кажется, это был последний раз когда он плакал. И последний раз, когда он позволил себе чувствовать боль утраты в полной мере. Чувства были и сейчас, всегда были. Но теперь притупились, обросли броней, такой же жесткой каменной субстанцией, в которую поместила себя Энни. Не надо думать. Ни о чем. Потому что каждая мысль ведет к другой, еще более мрачной, к другим трупам. И этому нет конца. Тихие, нерешительные шаги за дверью Леви услышал не сразу. Лишь когда тень нарушила геометрию света в проеме, он поднял голову, и рука его замерла, сжимая в пальцах мелкий клапан. Армин. Нашел все-таки… Этого стоило ожидать. Мальчишка выглядел лучше. Ушла та больничная бледность, хотя под глазами все еще залегали тени. Он шагнул внутрь, но остановился у порога, не решаясь идти дальше, словно наткнулся на невидимую стену. — Капитан? Я… я хотел напомнить. Про Эрена и Микасу. Леви молча кивнул. Отложив деталь, он прошел к стеллажу и, взяв чистое полотенце, принялся вытирать руки. Тщательно, каждый палец по отдельности, счищая масло и несуществующую грязь. Он и не забывал. Просто оттягивал этот момент. Разговоры с Эреном в последнее время требовали слишком много сил. — Тебя отпустили одного? — вопрос сорвался с губ сам собой, более едкий, чем он намеревался. — Эва? — Армин нахмурился, его пальцы нервно сжались и разжались. — Она осталась с Ханджи. Сказала, им нужно обсудить детали предстоящего слушания. Ханджи. В голове тут же возникла картина: они сидят в кабинете Эрвина. Вдвоем. Эва задает ей свои «правильные вопросы». Ханджи, уставшая и раздавленная, поддается на ее уловки, выкладывая все, что у нее на душе. Или смеется, прищурив глаз, и в этом смехе уже нет ничего от их общего прошлого. Леви почти физически ощутил, как эта женщина вторгается в его крошечный, выстроенный годами мирок, в котором осталось так мало… своих. Что-то неприятно кольнуло внутри. Такое странное, смутно знакомое чувство, будто тебя оставили. Вычеркнули. Он и Ханджи… они были последними, кто помнил все так, как было. А теперь между ними выросла стена из недосказанностей, приказов, ответственности и… этой. Эвы, которая, кажется, понимала новую Ханджи лучше, чем он. Леви тряхнул головой, отгоняя наваждение. Бред. Какая ему разница, где она и с кем. Меньше шума рядом. Сплошные плюсы. — Понятно, — ровно произнес он, откладывая полотенце. — Пошли. Спуск в подвал сопровождался молчанием. С каждым шагом вниз воздух холодел, меняя свой состав. Верхние, жилые ароматы еды и дерева испарились, уступив место тяжелому духу камня, застарелой пыли и чему-то еще — тонкой, едва уловимой эссенции отчаяния, которой пропитаны тюремные стены. Армин несколько раз открывал рот, словно хотел что-то сказать, но, взглянув на каменный профиль капитана, так и не решался. Леви был благодарен ему за это. Сейчас он не способен на разговоры. Та вязкая, непонятная эмоция, что поднялась в нем наверху, не отпускала, ворочаясь где-то в кишках. Он пытался задавить ее, сосредоточиться на предстоящем визите, но она возвращалась снова и снова. У последней двери, окованной железом, стоял охранник. Он вытянулся в струнку при их приближении. Леви лишь коротко кивнул ему. Лязг засова прозвучал в тишине подземелья оглушительно. Дверь со скрипом отворилась, впуская их в коридор с рядом одинаковых камер. Воздух внутри оказался еще более спертым и тяжелым, но не промозглым. В предпоследней камере, прислонившись спиной к стене, сидела Микаса. Услышав шаги, она подняла голову, и ее тело напряглось, готовое в любой момент вскочить на ноги. Лицо девушки осунулось. Глубокие тени под глазами казались почти черными на побледневшей коже, делая взгляд бездонным. Она не выглядела сломленной, нет. Просто… опустошенной. Словно кто-то выдернул из нее стержень, и теперь она держалась лишь на упрямстве и силе привычки. Но при виде Армина в ее глазах цвета грозового неба на мгновение вспыхнула жизнь. Эрен же, наоборот, сочился энергией. Злой, не находящей выхода. Он что-то бормотал себе под нос, сжимая и разжимая кулаки, и, заметив посетителей, замер. Впился в Леви взглядом, полным немой ярости и упрека. — Микаса! — Армин, не обращая внимания на Йегера, бросился к ее камере. Его пальцы добела вцепились в металл, а лоб прижался к холодным, чуть влажным прутьям. — Как ты? Они тебя не трогали? Тебе приносили еду? Хватает одеяла на ночь? — Все нормально, Армин, — ее голос, тихий и чуть хриплый от долгого молчания, прозвучал для него музыкой облегчения. Она подошла ближе, и ее рука легла поверх его пальцев на решетке. — Я в порядке. Ты… как твое самочувствие? Он что-то торопливо отвечал, рассказывал про лазарет, про Ханджи, про Жанна и Конни, про Эву, про то, что скоро слушание и их выпустят. Потом, нехотя оторвавшись от Микасы, так же порывисто метнулся к камере Эрена. — Эрен! Не молчи! С тобой все хорошо? — Со мной? — рыкнул тот. В два шага он оказался у решетки, его руки с силой обхватили прутья, но взгляд тут же смягчился. — Меня заперли здесь, как зверя. Но главное, что ты жив и здоров. Правда. Их голоса смешались в неразборчивый гул спора и оправданий. Леви почти не слушал. Его внимание приковала Микаса. Аккерман. С какой-то отстраненной, холодной ясностью он вдруг осознал, что эта девушка, возможно, единственная кровная родственница, которая у него осталась. Кенни мертв. Мать… Мать тоже. А эта девчонка, с такой же фамилией, с той же силой, что текла в его жилах, сидит в камере, наказанная за то, что пыталась защитить того, кого считает семьей. Эта мысль не вызвала никаких эмоций. Просто… факт. Словно он обнаружил недостающую деталь в сложном механизме, но пока не понял, куда ее пристроить. Леви заметил это почти случайно. То, как Микаса сидела, плотнее кутаясь в тонкую рубаху, хотя в подвале не настолько холодно. То, как ее взгляд, даже разговаривая с Армином, постоянно возвращался в сторону Эрена, хоть она и не могла его видеть. И то, что на ее столе возле койки, в отличие от стола Йегера, не валялось даже крошек от хлеба. А сам Эрен, несмотря на свою ярость, выглядел вполне обычным. Она отдавала ему свою еду. Леви мысленно хмыкнул. Конечно. Эта девчонка готова содрать с себя последнюю кожу, лишь бы ее драгоценному Эрену стало хорошо. Он не сомневался, что Йегер принимал эту жертву как должное. Поступил бы он так же ради нее? Вряд ли. Слишком поглощен своей яростью, своей миссией, своим эго. Он бы просто не додумался. А ради Армина? Может быть. Если бы от этого зависел какой-то стратегический план. Самопожертвование... Одновременно и жалкая, и удивительная вещь. Взгляд Леви скользнул по его собственным рукам. Обычные руки. Пустые. С тонкой паутинкой шрамов на коже. Стал бы он отдавать свою еду? В ущерб себе, своим силам, своему выживанию. Ради кого-то другого. Он не искал ответ. Он его знал. Всегда.