Очищенные кровью

Кабинет командора пропитался запахом старого дерева, пыльных бумаг и Эрвина. Этот въевшийся, почти призрачный аромат ощущался повсюду в этом крыле. Ханджи сидела за его столом, и это огромное, монументальное сооружение из темного дуба, казалось, пожирало ее, делая почти незначительной. Хаос, царивший вокруг, только усугублял картину: горы отчетов, странные схемы, зарисовки титаньих морд и недоеденная еда создавали вокруг нее бастион из хлама. Вечернее солнце било в окно, высвечивая в воздухе мириады пылинок, танцующих в золотом луче. Напротив стола, прямой и неподвижный, как статуя, стоял Леви. Его руки сомкнулись за спиной, скрывая распухшую правую кисть и содранную на костяшках кожу. Но Ханджи все равно уже знала. Вчерашний вечер прокручивался в ее голове бесконечной, сумбурной каруселью. Сначала — доклад от дежурных, стоны, кровь, разгром в столовой. Потом — рапорт от Жана и Конни. Оба мялись, подбирали слова, явно пытаясь выгородить капитана, но факты упрямо лезли наружу. «Он его чуть не убил», — прошептал тогда Жан, и в его глазах застыл неподдельный ужас. А после — она сама видела Кейна в лазарете. Раздутое, багровое месило, слабо напоминающее лицо, сломанная челюсть, два выбитых зуба. Он был без сознания. Врачи сказали, что ему повезло. Повезло. Ханджи горько усмехнулась своим мыслям. Весь Разведкорпус держался на чертовом везении и трупах. И сейчас, когда они потеряли столько людей, когда каждый опытный боец был на вес золота, ее самый сильный воин калечил сослуживцев. Но то была даже не просто драка. Это был бунт. Симптом болезни, которая разъедала их изнутри. И если даже он, чертов капитан Леви Аккерман, дал слабину и сломался, то что тогда в головах у других. — Они сказали, ты и слова не произнес, — голос Ханджи был тихим, уставшим. Она сняла очки, потерла переносицу, где остался красный след. — Просто сидел и слушал, как он тебя оскорбляет. А потом… взорвался. Леви молчал. Его лицо было непроницаемым, словно высеченным из камня. Ни тени раскаяния. Только холодная, отстраненная пустота в серых глазах. — Леви, я не могу сейчас позволить себе потерять еще и тебя, — она подалась вперед, сцепив пальцы на столешнице. — Твои действия подрывают дисциплину. Молодняк смотрит на тебя. Ветераны ненавидят. Корпус трещит по швам, а ты устраиваешь бойню из-за пары слов. — Это был единичный случай, — наконец обронил он ровным, безэмоциональным тоном. — Говори, что нужно. Я готов ответить за вчерашнее. — Ответить? — с губ Ханджи слетел нервный смешок. — О да, ты всегда готов «ответить». Думаешь, я вызвала тебя, чтобы отправить на гауптвахту? Леви, открой глаза! Это не единичный случай. Это твой метод. Решать проблемы силой, потому что так быстрее и проще. Раньше просто никто в лазарете не оказывался с раздробленной челюстью! Ты на грани. Почти не ешь, избегаешь всех, и только и делаешь, что строчишь эти свои рапорты. Ты не спишь. Она сделала паузу, ее единственный глаз впился в него. — Армин сказал мне, что ты приходишь к нему в лазарет по ночам. Просто стоишь в темноте. Часами. Что ты там делаешь, Леви? О чем думаешь? В его непроницаемости на мгновение что-то дрогнуло. Почти незаметная тень пробежала по лицу. Сопливый пиздюк. Разболтал. Он думал, что его ночные визиты останутся тайной. Его личным ритуалом проверки сохранности «инвестиции». А оказалось, этот щенок беспокоится о его состоянии больше, чем он сам о нем. Какая, блять, ирония. Засунуть бы ему эту заботу в задницу. — Это не имеет значения, — отрезал Леви. — Еще как имеет! — Ханджи, в несвойственной для нее манере, стукнула ладонью по столу. Пылинки в солнечном луче взметнулись вверх. — Это значит, что ты не справляешься! Эрвин мертв, Леви. Ты сделал этот выбор и сказал, что не пожалеешь. А в итоге изводишь себя до состояния бешеной собаки! Я не могу потерять и тебя. Не вот так. Мне нужен мой капитан. Живой, в здравом уме, и который не калечит сослуживцев! Он молчал, но его челюсти сжались так, что на щеках выступили желваки. Ждал приговора. — Я не собираюсь тебя наказывать, — уже спокойнее произнесла Ханджи, откидываясь на спинку кресла, которое скрипнуло под ней точно так же, как скрипело под Эрвином. — У меня другие методы. — Она помолчала, задумчиво постукивая пальцем по подбородку, ее взгляд блуждал по заваленному бумагам столу. — Твоя комната слишком тесная. И слишком… уединенная. Там с ума можно сойти, вот ты и сходишь… Ты переезжаешь. Леви вскинул на нее глаза. В них застыл немой вопрос. — Будешь жить под присмотром, — заключила Зоэ, и в ее тоне не осталось места для возражений. Под присмотром. Леви не шелохнулся, но внутри него что-то неприятно сжалось, словно захлопнулась клетка. Мысли, до этого текшие вязко и отстраненно, на мгновение замерли, а потом хлынули ледяным потоком. Он смотрел на Ханджи, на ее уставшее лицо, на руку, сжимающую край стола, и не мог поверить в абсурдность услышанного. Присмотр. За ним. За чертовым капитаном Леви. За человеком, который с детства выгрызал себе право не принадлежать никому, не подчиняться никому, кроме собственного долга. Она, блять, издевается? Это какая-то дурная, неуместная шутка. Наказание, обернутое в заботу. Унижение, поданное под соусом беспокойства. Он почувствовал, как к горлу подкатывает волна холодного бешенства. Его руки, все еще сцепленные за спиной, сжались в кулаки так, что сбитые костяшки пронзила острая боль. И он вцепился в эту боль, как в якорь. Потому что боль реальна. В отличие от бреда, который несла эта женщина в кресле Эрвина. — Что за чушь, Ханджи? — прошипел он, делая едва заметный шаг вперед. Его тень легла на стол. — Мне не нужна нянька. Если я нарушил устав — назначь наказание. Его взгляд сверлил ее, пытаясь пробить эту новую броню командора, добраться до той, прежней Ханджи. Но она выдержала. В ее глазу плескалась стальная решимость. — Твоя проблема, Леви, в том, что ты до сих пор считаешь это наказанием, — она покачала головой, и несколько прядей выбились из небрежного пучка. — А я считаю это необходимой мерой. Стратегическим перемещением, если тебе так будет понятнее. Ты — самый ценный боевой актив, который у меня остался. И я не могу рисковать этим активом из-за того, что он решил заняться саморазрушением. Твоя вчерашняя выходка — это не просто драка. Это симптом. Ты теряешь контроль. Контроль. Она говорит мне о контроле? Леви едва не рассмеялся ей в лицо, но вместо смеха из горла вырвался тихий, презрительный выдох. Он, который всю свою сознательную жизнь построил на контроле. Контроль над телом, когда оно орет от боли, но ты заставляешь его двигаться. Контроль над эмоциями, когда у тебя на руках умирает очередной товарищ, а ты должен вести остальных. Контроль над каждым, сука, движением клинка, от которого зависят десятки жизней. Контроль стал его религией, его броней, его ебаной сутью. И теперь эта очкастая, чей кабинет напоминал свалку после урагана, обвиняла его в отсутствии этого самого контроля. — Он перешел черту, которую не следовало, — процедил Леви сквозь зубы, и в его голосе заскрежетал металл. — Грязь нужно убирать. Или ты считаешь, что подобные слова должны оставаться безнаказанными, командор? Ханджи на мгновение опешила от такой наглости. Он не защищался. Он обвинял. — Я не оправдываю Кейна! То, что он сказал — омерзительно. Но твой ответ — это не правосудие, это бойня! — она вскочила, и ее ладони с грохотом опустились на столешницу. — Ты не «убрал грязь», Леви, ты чуть не сотворил еще один труп в стенах, где мы и так задыхаемся от них! Ты уже давно не в Подземном городе, где можно перерезать глотку за косой взгляд. Приди в себя. Здесь есть устав! Есть порядок! Или для тебя это теперь пустой звук? — Порядок? Устав? — Леви криво усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то злое, темное. — Знаешь, эти красивые слова ни разу никого не спасли. И они не затыкают воняющие перегаром рты. — Но они удерживают нас от того, чтобы мы окончательно не превратились в тех, с кем сражаемся! — выкрикнула она так, что ее голос сорвался от отчаяния и гнева. — В зверей! — Я и есть зверь, Ханджи. Ты забыла? — его шепот прозвучал в наступившей тишине громче любого крика. — Вы все забыли. Тот факт, что я позволил нацепить на себя форму, не означает, что я стал ручным. И вчерашний мусор просто напомнил мне об этом. Ханджи смотрела на него, и ее гнев медленно сменялся холодным осознанием. Он не раскаивался. Не видел своей вины. Он упивался своей правотой. И спорить с ним было бесполезно. — Раз так… — она медленно выдохнула. — Раз для тебя это пустой звук, то ты не оставляешь мне выбора, — выпрямилась, снова натягивая на себя маску собранности. — Ты переезжаешь в одну из комнат в офицерском крыле. Она больше и светлее. И с тобой будет жить доверенное лицо. Это не обсуждается. И это приказ. На последней фразе ее голос слегка дрогнул. Леви застыл. Воздух вышел из легких тихим, почти неслышным свистом. Он смотрел на нее, и в глубине его серых глаз разгорался холодный огонь. Он ожидал чего угодно: гауптвахты, выговора, отстранения от командования на пару вылазок. Но это… это было за гранью. Это было не просто унизительно, это было абсурдно. Она решила меня сломать. Не как солдата, а как человека. — Ты мне теперь приказываешь? Серьезно? — он чуть склонил голову набок. — Я отказываюсь. Это нелепо и неуместно, Ханджи. За мной не нужен присмотр, я не ребенок. — Твое мнение не учитывается в этом вопросе, Леви. Это не моя личная прихоть. Это приказ твоего командора, — она сделала ударение на последнем слове. — И если ты откажешься его выполнять, я буду вынуждена отстранить тебя от всех операций. Полностью. Бессрочно. Отстранить. Это слово ударило сильнее, чем любой кулак. Оно было не просто угрозой. Это приговор. Отстранить — значит забрать у него все. Забрать тренировки до седьмого пота, забрать чистку оружия до блеска, забрать вылазки, где мир сужался до одной цели — выжить и убить. Забрать часть него самого. Он представил это. Четыре стены комнаты. Тишина, давящая на барабанные перепонки. И мысли. Воспоминания. Лицо Эрвина. Глаза матери. Кровь на его руках. День за днем. Без цели. Без действия. Просто он и его призраки, танцующие в лучах света. Он сойдет с ума. Сгниет заживо в этой коробке. Ханджи видела борьбу в его глазах. Видела, как холодная ярость сменяется глухой, черной тоской. Она знала, куда нужно бить. И ударила, хоть и бесстыдно блефовала. И Леви это, почти наверняка, осознавал. Отстранить его сейчас — самоубийство для корпуса. Но в ее взгляде была отчаянная решимость. И он понял, что проиграл. Как ни посмотри, Леви все еще член Разведкорпуса. Капитан своего отряда. Солдат, в конце концов. А солдат подчиняется приказам. Даже если они кажутся ему дебильными. Прошла целая вечность, прежде чем он нарушил молчание. Опустил глаза, уставившись на свои сбитые костяшки. — Когда? — прохрипел он, и в этом единственном слове было больше ненависти, чем во всей вчерашней драке. Ханджи на секунду прикрыла глаза, будто это слово причинило ей физическую боль. В этот раз победа в ее руках, но эта победа не принесла ей радости. — Немедленно, — тихо ответила она. — Твои вещи уже переносят. Комната 304 в восточном крыле. Она видела, как он готовится развернуться и уйти, и быстро добавила, чтобы успеть донести до него самое главное: — С тобой будет жить Эва. Ханджи замерла, словно ожидая взрыва. Леви тоже. Медленно повернул голову, и на его лице застыло чистое, незамутненное недоумение. Эва? Он перебирал в памяти имена. В Разведкорпусе не было солдата с таким именем. Была одна… гражданская. Архивная крыса из главного штаба, которая вечно копалась в бумагах. Которую Ханджи так неистово пыталась переманить в их ряды. Та самая девчонка, которую он видел в коридорах или рядом с этой очкастой — ростом с него, с вздернутым подбородком и кипой старых книг в руках. Она. Ставит. Мне. В надзиратели. Гражданскую? Это осознание было похоже на удар тупым ножом под ребра. Медленный, выворачивающий нутро. Не солдат. Не ветеран, который понимает, что такое кровь и дерьмо. А эта… книжная моль. Та самая? Быть не может...

__________

Это случилось года два назад. Он искал Ханджи, которая в очередной раз проебала важное совещание. Ноги сами привели его в ее святая святых — лабораторию, больше похожую на лавку безумного алхимика. Воздух там стоял густой, пронизанный запахом озона, спирта и чего-то сладковато-трупного. Горы книг, исписанные каракулями свитки, странные металлические конструкции, и повсюду — колбы и пробирки с жидкостями и кусками плоти. Леви поморщился. Его бесил этот «творческий беспорядок», который Четырехглазая считала признаком гениальности. Сама Ханджи, вместе с этой девчонкой, Эвой, сгорбились над микроскопом, отгородившись от всего мира. Они что-то оживленно обсуждали шепотом, тыча пальцами в окуляр. Леви кашлянул. Ноль реакции. — Ханджи, — позвал он, уже не скрывая раздражения. Она лишь отмахнулась, не оборачиваясь. — Подожди, Леви, тут такое! Мы почти поняли механизм регенерации на клеточном уровне! Он закатил глаза. Его взгляд скользнул по столу, заваленному инструментами, и остановился на штативе с пробирками. В одной из них плавал желтоватый, полупрозрачный сгусток. Брезгливо, двумя пальцами, он взял пробирку, поднося к свету. В тот раз он был одет в простую рубашку и брюки, без ремней и формы. Видимо это и сыграло роль. А еще тот факт, что эти две фанатички были так увлечены. — Поставь на место, мальчик. Голос был незнакомый. Тихий, но властный. Леви едва заметно вздернул бровь. Вот, что сказала ему эта хваленая Эва Лоренс при первой встрече. Оторвавшись от микроскопа, она посмотрела на него. Нет, не на него. На его руку, держащую пробирку. На ее лице, чумазом от чернил или чего еще, читалось откровенное раздражение. Она выглядела как чертова малолетка, с растрепанными волосами, собранными в небрежный хвост, и горящими от азарта глазами. Но в этих глазах не было ни тени страха, ни тени уважения. — Здесь тебе не игрушки, — продолжила она тем же тоном, каким говорят с назойливым ребенком, который лезет не в свое дело. Мальчик? Внутри что-то неприятно шевельнулось. Он — капитан Разведкорпуса, сильнейший солдат человечества, человек, от одного имени которого у многих солдат подкашивались коленки. А эта… соплячка, которая одного с ним роста, назвала его «мальчиком»? Он молча поставил пробирку на место. И только тогда Эва подняла на него глаза. Ее взгляд был быстрым, цепким, оценивающим. Она не смотрела на него, как на бойца или капитана. Она смотрела на него, как на… экспонат. Как Ханджи смотрела на очередной кусок титаньей задницы. И это взбесило его еще тогда.

__________

Мысли бились в черепе, как обезумевшие птицы. Это было хуже, чем наказание. Это был, блять, фарс. Научный эксперимент. Ханджи не просто хотела приставить к нему надзирателя. Она хотела, чтобы его изучали. Препарировали. Как одного из ее титанов. Чтобы эта девчонка докладывала о каждом его неправильном вздохе. Она хотела залезть к нему в голову. Вскрыть череп и копаться в его воспоминаниях, в его боли, в его грязи, раскладывая все по полочкам с таким же отстраненным интересом, с каким она, наверное, каталогизировала свои сраные отчеты. На его губах появилась тень усмешки. Страшной, лишенной всякого веселья. — Это все, командор? — спросил он, и теперь в его голосе не было даже ярости. Только выжженная дотла пустота. — Да, Леви. Это все, — твердо ответила Ханджи, не отводя взгляда. Он не сказал больше ни слова. Просто развернулся и вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Коридоры штаба были ему знакомы, как линии на собственной ладони. Но сейчас он шел по ним, как по вражеской территории. Каждый скрип половицы, каждый луч света из окна, каждый взгляд пробегающего мимо солдата — все казалось враждебным. Он шел в свою новую тюрьму. В свою личную клетку, которую для него построила Ханджи.